Велики Великие. Юбилейные хроники в новом прочтении

Пушкин и лермонтов: сверхкомплектные» жители света[40]

Современник Пушкина П.Л. Яковлев в своем рукописном журнале записал замечательные слова, сказанные Пушкиным: «Поэты – сверхкомплектные жители света»[41]. В николаевской России в короткий срок (на протяжении четырех лет) были без особых хлопот и неприятных осложнений один за другим ликвидированы два «сверхкомплектных» поэта: сначала Пушкин, а затем Лермонтов.

Что Пушкин пал жертвой планомерно подготовленных и проведенных действий, которые не могли не окончиться его убийством, – давно установленный и непререкаемый факт истории русской литературы и русского общества. Что царь и вся придворная аристократическая челядь, затравившая Пушкина, избавились в пасмурный февральский день 1837 г. от беспокойного и, возможно, в будущем опасного противника и что к выстрелу Дантеса в петербургском большом свете отнеслись с большим удовлетворением – это также давно перестало быть тайной.

Иначе обстояло дело с кончиной Лермонтова. Здесь следы, ведущие от желаний и настроений к действиям, от умысла к осуществлению, были гораздо менее заметны; меньше сохранилось свидетельских показаний, нет прямых документов злодейского замысла вроде анонимных писем.

Знали, как не терпит Лермонтова Николай I, передавали о злобном распоряжении царя не представлять Лермонтова к наградам, ходили слухи, что царская дочь Мария Николаевна ненавидит поэта и даже заказывает придворным блюдолизам, вроде графа Сологуба, писать на него пасквили. Были уверены, что двор радовался смерти Лермонтова, и упорно приписывали великому князю Михаилу восклицание при получении известия о смерти сосланного поэта: «Собаке – собачья смерть». Но все-таки радоваться результатам преступления – еще не значит совершить преступление. Чтобы доказать преднамеренный характер убийства Лермонтова, требовалась более конкретная аргументация.

Второй лермонтовский том «Литературного наследства»[42] содержит обширные новые материалы, которые помогают решить загадку смерти Лермонтова. Самая постановка рокового вопроса приобретает новую, своеобразную окраску. Оказывается, что все необходимое для скорейшей ликвидации Лермонтова, как «сверхкомплектного жителя» на белом свете, сделало не только русское царское, но и французское королевское правительство, причем оба действовали через прямых и законнейших своих представителей: шефа жандармов Бенкендорфа и чрезвычайного и полномочного посла Франции барона де Баранта.

Статья Эммы Герштейн, написанная совместно с упоминаемым уже нами И. Андрониковым, «Дуэль Лермонтова с Барантом»[43] полна захватывающего интереса. Статья дает богатую документацию, хотя, конечно, далеко не полную. Но и того, что мы теперь узнали, достаточно для некоторых выводов.

Лермонтов ссорится с сыном французского посла молодым Барантом, и между ними происходит дуэль, причем Лермонтов стреляет в воздух, а Баранту, несмотря на все старания, не удается попасть в противника и убить его. Уже сидя на гауптвахте, Лермонтов дает такую характеристику всей этой иностранной «золотой» молодежи, которой так весело жилось в николаевском Петербурге: «Я ненавижу этих искателей приключений, эти Дантесы и де Баранты заносчивые сукины дети»[44]. Лермонтов неспроста сопоставил эти имена…

Посол де Барант хорошо знал имя Лермонтова еще до того, как его сын Эрнест так неудачно промахнулся, стреляя в нашего поэта. Нашлись добрые люди из той же самой придворно-аристократической среды, организовавшей убийство Пушкина, которые довели до сведения посла, что Лермонтов в своих стихах «На смерть поэта» ругает будто бы французов и Францию, и посол уже осведомлялся через первого секретаря французского посольства: правда ли, что Лермонтов в известной строфе своей бранит французов вообще или только одного убийцу Пушкина?».

Уже современникам была ясна прямая связь между этим недовольством, возникшим во французском посольстве по поводу стихов на смерть Пушкина, и вторичной ссылкой Лермонтова. Но дело то еще сложнее. В городе пошли слухи и о дуэли, и о том, что Лермонтов ничуть не стесняется в своих отзывах о молодом ранте. В разговоре с Белинским во время своего заключения Лермонтов характеризовал Баранта, как «салонного Хлестакова».

Но не дремали «свободы, гения и славы палачи», «жадною толпой» стоявшие у трона. Вмешалась снова, и на этот раз столь же оперативно, маститая салонная интриганка, жена канцлера Российской империи графиня Нессельроде, у которой еще не совсем высохла на руках кровь Пушкина: «Со вчерашнего дня я в тревоге за Баранта, которого люблю; у сына его месяц назад была дуэль с гусарским офицером… Государь сказал моему мужу, что офицера будут судить»[45].

Вскоре молодой Барант выехал в Париж. Тем не менее, его семья испытывала тревогу: ведь Лермонтов, узнав, что его противник уезжает, пообещал ему, что как только сможет, «продолжит дуэль за границей». Да и посол Барант хотел вернуть сына в Петербург. А для этого уж тем более следовало убрать Лермонтова подальше, например, на самую опасную крайнюю линию самого угрожаемого из флангов кавказской армии, другими словами, на последнюю станцию перед путешествием туда, откуда не возвращаются…

Энергично хлопотали и супруги Баранты, и их надежный друг графиня Нессельроде, и канцлер граф Нессельроде, и Бенкендорф, который не дал никакого движения письму Лермонтова, где опрощалась подлейшая клевета «салонного Хлестакова» Эрнеста де Баранта. Посол де Барант ликовал по поводу ссылки (без выслуги!) Лермонтова в Тенгинский полк. Посол знал, что это значит, но лицемерно писал об этом «блестящем» результате своих хлопот и усилий: «Эрнест может возвратиться. Лермонтов вчера должен был уехать… Я хотел бы большей снисходительности, – Кавказ меня огорчает, но с таким человеком нельзя было бы полагаться ни на что»[46]. Это лицемерие человека, знающего, что Лермонтова именно по его, де Баранта, просьбам, жалобам, проискам отправляют почти на верную смерть, и «жалеющего» о тяжком наказании, производит особенно омерзительное впечатление.

С самого начала дела было совершенно ясно, что Николай не мог не воспользоваться удобным случаем для того, чтобы поставить Лермонтова в наиболее опасные условия. Опираясь на полное содействие Бенкендорфа, военного суда и военного министра Чернышева, на горячее сочувствие супругов Нессельроде, сердечную благодарность супругов Барантов, Николай быстро исправил досадный промах плохого стрелка Эрнеста де Баранта. То ли дело был меткий Дантес! Недаром царь с таким удовольствием встретился и катался с Дантесом верхом по улицам Берлина в 1850 г.

Николаевская Россия, убившая Пушкина, расправилась с его прямым наследником. Подробности этого злодеяния становятся все более очевидными благодаря усилиям русских ученых, деятельно восстанавливающих многочисленные «белые пятна», которыми еще недавно пестрела биография Лермонтова.

К работе Э. Герштейн[47] примыкает статья И. Боричевского «Пушкин и Лермонтов в борьбе с придворной аристократией»[48]. Привлекая множество новых материалов (в частности, неопубликованный дневник А.И. Тургенева), автор раскрывает картину напряженной политической борьбы, жертвами которой явились Пушкин и Лермонтов. В центре исследования И. Боричевского – «Моя родословная» Пушкина и лермонтовские стихи, написанные на смерть поэта. Сопоставляя и тщательно анализируя обе вещи, автор приходит к интереснейшим выводам. Он устанавливает, что в строках «Моей родословной» —

Пушкин имел в виду канцлера графа Нессельроде, ловкого авантюриста, когда-то служившего в австрийской армии, а затем пригретого в николаевском Петербурге. Из салона Нессельроде тянулись нити гнусных интриг, которыми был опутал Пушкин. Здесь ненавидели поэта, и об этом знал Лермонтов. Именно новую придворную знать и ее виднейшего представителя графа Нессельроде он имел в виду, когда смело обличал «надменных потомков» «известной подлостью прославленных отцов». Это они пятою рабскою попирали «обломки… обиженных родов». О них же говорил и Пушкин, когда противопоставлял новой знати – «родов дряхлеющих обломок».

Таким образом, Лермонтов сознательно опирался в своих стихах на «Мою родословную», как бы продолжая ее замысел, усиливая ее мотивы.

Знаменательно, что, характеризуя Дантеса, Лермонтов прибег к такому сравнению: «…подобно сотне беглецов». Снова перед нами возникает образ «беглого солдата» из «Моей родословной». Конечно, Лермонтов сравнивает убийцу Пушкина с чужеземцами, подобными Нессельроде, которые являлись в Россию «на ловлю счастья и чинов», а в душе презирали свое новое отечество, случайно, что именно Нессельроде усердно оказывал покровительство французскому легитимисту Дантесу, а позднее он же всячески поддерживал Баранта. И не вина этого последнего, что Мартынову удалось покончить с поэтом. Мы ничуть не преувеличим, если скажем, что мимо этих лермонтовских материалов, опубликованных в «Литературном наследстве», не пройдет ни один вдумчивый читатель. Они обогащают новыми данными в науку о Лермонтове, помогают опровергнуть многие неверные представления и лживые легенды о великом поэте, созданные старым либерально-буржуазным литературоведением. Таковы, например, легенды о мнимом одиночестве Лермонтова, о его трагической замкнутости. Только теперь мы по-настоящему узнаем тех людей, с которыми общался поэт в разные периоды своей жизни: это была среда передовой русской интеллигенции 30-х годов.

Благодаря работе Н. Бродского выясняется подлинный облик Святослава Раевского, ближайшего друга Лермонтова, поплатившегося свободой за активное распространение стихов на смерть Пушкина (он был сослан в Олонецкую губернию). До сих пор оставалось неизвестным, что Раевский был литератором и выступал в печати. Он интересовался учением Фурье и разделял идеи утопического социализма; именно этим объясняются строки письма, в котором Лермонтов называет своего друга «экономо-политическим и мечтателем».

Столь же интересны и значительны новые данные, собранные исследователями о докторе Майере (изображенном в «Герое нашего времени» под именем доктора Вернера), об А.И. Тургеневе, А.А. Столыпине, художнике Г. Гагарине и других лицах, составлявших общественно-политическую среду, в которой вращался Лермонтов[49].

Непонятны только и совершенно неправильны настойчивые попытки В. Мануйлова «реабилитировать» журналиста А. Краевского и подвергнуть сомнению его известную политическую репутацию беспринципного дельца, эксплуатировавшего Белинского, а позднее ставшего на позиции, откровенно враждебные по отношению к передовой журналистике 60-х годов, руководимой Чернышевским и Добролюбовым.

Мы далеко не исчерпали всех материалов лермонтовского сборника. Однако следует признать, что исследуемый материал может стать еще одним источником для изучения жизни и творчества одного из величайших русских национальных поэтов.

Читатель закрывает книгу, и долго еще стоит перед его глазами прекрасный образ Лермонтова, могучая поэзия которого, по словам Герцена, заставила «вздрогнуть» многих и многих в России. Гневом и презрением наполняется сердце читателя к палачам «свободы, гения и славы» и их иностранным друзьям и прихлебателям, погубившим двух великих русских поэтов.

«Не верь, чтоб вовсе пали люди»

К 195-летию со дня рождения Н.А. Некрасова

Д.С. Мережковский как-то сказал, что мы очень любим справлять юбилеи и ждем для них годовщин. Но бывают годины вещие не в памяти чисел, а в памяти сердца. Кажется, именно такая годовщина наступает для Н.А. Некрасова, совсем недавно всеми «демократическими силами» отодвигаемого все дальше и дальше на периферию из культурного поля зрения соотечественников. Оно, конечно, понятно, почему это делается. Художник слова, беспримерно связанный со своим народом, с величайшей страстью выразивший думы и чаянья его, в советское время чуть ли не единственный из писателей и поэтов находившийся вне критики, великий Гражданин и Патриот Николай Алексеевич Некрасов никак не мог стать сподручным для разрушителей, нынешних гонителей и грабителей собственной страны. В раже своем припомнили они самому любимому общественному заступнику даже то, что народ-то, дескать, далеко не всегда одобрял заступничество это, не всегда соглашался относительно того, например, что крестьянин наш «до смерти работает», «до полусмерти пьет».

И ведь верно, было такое. Отец Иаков Нифонтов из Костромского села Мисково убедительно и авторитетно полемизировал с Некрасовым на этот счет, открыто в печати говоря: «…Думаем, мужик наш не от того «до полусмерти, пьет», что «до смерти работает». Кто работает и не пьет, у того и хозяйство исправно, и деньги ведутся»[50]. А далее представитель села начинает вообще упрекать поэта в том, что тот, толкуя о печальной участи крестьянства, чрезмерных трудах, постоянных недостатках хлеба и прочего; частные случаи обобщает на всю Россию. Интересно, не правда ли?

Стало быть, «дорогие народнички» расшатали устои, спровоцировали Русь за топор взяться. И – наломали дров»[51]. Так ли?

Но одномерен ли, и последователен сам Некрасов? До конца ли понят нами? В советскую эпоху с ним все было ясно: верил в живую душу родного народа, который «широкую, ясную грудью дорогу проложит себе». Призывал идти и гибнуть безупречно за убежденье: «…Дело прочно, когда под ним струится кровь» («Поэт и гражданин»). Но тогда каким образом вяжется с народным негодованием вот это его скорбно-ироническое заявление?:

Кстати вышеупомянутый священник Иаков тоже уверяет: безбедно и благоверно живут крестьяне в Костромской глубинке.

А может, и впрямь правы нынешние либералы-«демократы», помалкивая о Некрасове и ставя на пьедесталы иных кумиров, способствоваших, скажем, не революциям разным, а напротив. Ведь вот и народ говорит: «Не буди лихо, пока оно тихо». А Некрасов будил его.

За что и поплатился. Вернее, его племянник владелец усадьбы Некрасовых в Ярославской Карабихе. После революции он был изгнан из нее. Но не берите в голову это. Есть народ и есть толпа. А Некрасов-то взывал к народу, а не к толпе. И любил, жалел не ее, а «сеятеля и хранителя», за что таковым и был почитаем. Конечно же, прекрасно знал он темные стороны русской души, знал, сколь велика власть тьмы в мужицкой среде. Поэтому и призывал всеми своими силами очистить болото, рассеять тьму, стараясь не «лихо» будить, а изгонять его. Изгонять добром, просвещением, сея «разумное, доброе, вечное», «свой гений подчиняя чувству всеобнимающей любви» («Поэт и гражданин»). Он мечтал о том времени, когда тот же мужик не книжную макулатуру (как ныне) – «Белинского и Гоголя с базара понесет». И знал он вот это: «Средь мира дольного, для сердца вольного» есть две дороги:

Вторая дорога:

Вот по ней, если любвеобилен и силен душой, и иди.

Но если хорошенько поразмыслить, то эти некрасовские проповеди – не что иное, как проповеди Христовы. Как-то даже странно: сподвижник Белинского, Добролюбова, Чернышевского и…

– Странно? Да нет, если вспомнить, что Некрасов говорил о том же Чернышевском:

Разумеется, когда эти строки писались, о Николае Гавриловиче Чернышевском говорилось нечто другое. «Его еще покамест не распяли, но час придет, он будет на Кресте» («Пророк»). Как и Некрасов.

Удивительный поворот в некрасовской теме? – Не удивительный, а, к сожалению, мало кого из исследователей привлекающий. Беда многих, вышедших из «шинели» кондового материализма, заключается в том, что для них «только то и действительно, что для тела чувствительно». Вот мы немного выше затрагивали понятия «народ» и «толпа». По-моему глубокому убеждению «толпа» есть нечто для «тела чувствительное». «Народ» – что-то сакрально-духовное. К теме «Некрасов и народ» – имеет это прямое отношение.

В детстве меня поражало то, что, принявшись петь «Коробочку» (в распространенном песенном варианте в нее входят 7–8 четверостиший), наши полуграмотные мужики исполняли ее, не прерываясь, не повторяясь, более полутора часов. Да и сам я, не будучи вундеркиндом, знал, например, назубок еще до школы «Генерала Топтыгина».

Я не жил и не родился в местах, исхоженных Некрасовым, но в местечковой любви жителей моего хутора Лопатино, что в Мордовии, к Николаю Алексеевичу не заподозришь. Но, право, они его знали и любили не меньше, чем костромские крестьяне. В хуторе также распевал народ знаменитые «Коробейники». Причем, уверяю, это вовсе не было плодом советской пропаганды Некрасова. Это все от души.

Работая в былое время в газете «Призыв» по молодости приходилось мне слышать не очень лестные отклики о себе, например, и думаете от кого? От земляков, из хутора Лопатино, где начальную школу закончил, где жил все 17 лет, учился в средней школе и летом подрабатывал, как и многие ребятишки в колхозе «Рассвет». Но это говорили так вроде по-свойски, по простоте душевной. Вот вам «народ» и «толпа». В своих краях впитал я великорусский говор, яркий, мудрый, своеобразный, богатый великими смыслами, необыкновенными оттенками чувств и человеческой красоты. Это от народа. Остальное от толпы. Однако будь бы жива моя деревня как в былые времена, я положил бы к ее ногам все, что скопил-приобрел и что делал, уверен теперь, лишь бы только добиться признания ее и одобрения. Ее – и никого больше.

Выходит: то, что мы называем народом – это душа, она внутри, а толпа – тело, оно извне. И по Некрасову так. Более того, он знает, что злое, негативное чаще всего кроется тоже внутри человека, хотя внешне многие стараются скрыть это. Для них «слыть», то есть казаться, важнее, чем «быть» на самом деле. Умением «и в подлости иметь оттенок благородства» во все времена, а в наши дни особенно, отличались и отличаются «благородные люди». В первую очередь либералы, наличие двойного гражданства совести у которых – родовая черта. Вот на них-то «порядочных людей», что хуже воров и разбойников (наша постсоветская действительность ярко это демонстрирует) и направил свое огненное оружие совести – гневный стих – Николай Алексеевич Некрасов. На них, а не на грубого мужика, в грехе погрязшего, на перепутье стоящего: «в монастырь пойти, или в разбойники?» И какие характеры, какие герои проявляются здесь в творчестве Некрасова: это и Влас с покаянным надрывом, чья великая сила души «в дело божье ушла», и подвижник-бунтарь, одновременно молитвенник Савелий, и Матрена, молящаяся в заснеженном поле, и разбойник Кудеяр (по народному преданию он основал Оптину Пустынь).

Но, объективности ради, тут я хотел бы обратить внимание на одну пикантную сторону личной жизни самого Некрасова, его почти чичиковскую способность обходиться с людьми. «Наживет себе капиталец»! – это Белинский говорил – не кто-то. Умолчу о резких характеристиках, данных Николаю Алексеевичу Тургеневым, Грановским, что был прямо-таки поражен непонятными противоречиями между мелким торгашом и глубоко чувствующим поэтом. Лев Толстой… Тоже…

Ну, Лев Николаевич, возможно, обиделся на эпиграмму, написанную Некрасовым на «Анну Каренину»:

Шучу, конечно. Вспомним другие слова Толстого: «В нем (Некрасове – авт.) не было лицемерия». Сам Лев Николаевич, как известно, совершил в конце своей жизни «уход» от сытости, графства и лицемерия. Некрасов «уходил» всю жизнь через безжалостные муки совести, покаянье:

Эти духовные муки переросли в физические. Есть известный портрет Ивана Крамского, изображающий умирающего поэта. Удивительно: глаза страдальческие, но добрые. «Умирающий Некрасов и со многими другими заводил свои затрудненные, оправдательно-покаянные разговоры, – вспоминает Николай Михайловский. – …было… последнее желание раскрыть тайну…жизни. Но умирающий… не мог ни другим рассказать, ни себе уяснить…смесь добра и зла… Я не видел более тяжкой работы совести…»[54]