Я тебя слышу, или Дивертисменты жизни

Сейчас со своими обязанностями в этом путешествии Семён был знаком, как говорится, не понаслышке. И опытом полигонной жизни мог бы поделиться даже с некоторыми офицерами, ехавшими в Голодную степь впервые. Но был человек, с которым по поводу тонкостей жизни в полигонных условиях советовался даже командир полка, суровый подполковник Дзагоев. Конечно же, это был старший прапорщик Гринчук. В его активе насчитывалось семь (!!!) выездов в Сары-Шаган. В этом году командир официально пригласил его на заседание штаба полка для обсуждения процедур подготовки отбытия на полигон. Гриня безмерно гордился этим фактом.

Поездка полка на боевые стрельбы длилась чуть меньше или чуть больше месяца и раз от разу проходила по примерно одинаковому сценарию. Конечно, Сёма знал этот сценарий исключительно как военнослужащий срочной службы, не претендуя на знание военной тайны.

Итак, начиналось всё месяца за три, когда формировались списки ехавших, верстались новые планы дежурств и подмен. Примерно за этот же срок начинались проверки матчасти. После проверок начинались ремонты и поиски недостающего оборудования, дозаказ новых комплектов формы. За две-три недели начинались непосредственно сборы. Потом своим ходом колонной двигались в областной центр, на товарный вокзал, где грузили вместе с машинами всю колонну на платформы. К составу, состоящему только из платформ с закреплённым на них транспортом, добавляли два плацкартных вагона. Один – для офицеров и прапорщиков, второй – для солдат и сержантов. И непосредственно перед тем как тронуться, цепляли теплушку с кухней и прикомандированными поварами. Это происходило в завершение процедуры, видимо, из-за опасения, что во время погрузки съедят половину запасов. Чем тогда в дороге кормить?

А дорога предстояла неблизкая. Минимум семь, а то и все десять суток шёл воинский эшелон до места назначения. Это во время войны приоритет отдаётся военным, а в мирное время без сбоев и точно по расписанию должны идти различные скорые, литерные, даже просто пассажирские и заявленные заранее товарняки. Участь воинского эшелона в мирное время грустна. Его постоянно загоняют в отстойники ждать, когда освободится путь, на станциях дают только свободный маневровый, заранее не резервируют. К составу до какой-нибудь стрелки могут навялить попутный груз из нескольких вагонов (справедливости ради, надо сказать, попутный груз всегда только военный, но и такового в Совке всегда было в достатке). Сколько эшелон простоит на станции, можно было определить разве что по звёздам. Может, целый день, а может, и три минуты. Маршрут сначала по Уралу через Киров, Пермь и Свердловск, потом на юго-восток через Каменск-Уральский в Казахстан и мимо Караганды на юг. Конечная станция – неподалёку от озера Балхаш, городок Сары-Шаган. Последний островок цивилизации на пути к командным пунктам, стартовым позициям, складам, аэродромам и воинским частям «гостиничного типа» для размещения приехавшего на полигон личного состава, то есть ко всему тому, что понастроило Министерство обороны СССР на территории в несколько тысяч квадратных километров, именуемой Голодной степью. Здесь неподалёку Байконур, здесь проводили первые в Союзе испытания атомной бомбы, сюда падают спускаемые аппараты и первые отработанные ступени от космических станций, здесь находятся мишени для стратегических ракет, выпущенных на учениях из-под какого-нибудь Брянска или Пскова. Короче, хлама в степи хватает. В Сары-Шагане эшелон сгружает технику, и она, вновь собранная в колонну, прямо по степи движется для занятия позиций, предусмотренных учениями.

Полторы-две недели идут учения, на которых полку надо сбить две учебно-боевые цели. Потом один расчёт уезжает своим ходом (конечно, билеты в общие вагоны заранее заботливо куплены всевозможными Гринями) в часть менять дежуривших несколько недель без отдыха заморённых людей. А оставшиеся грузят всё опять на эшелон и в «зеркальном порядке» движутся в обратный путь. Семён так, своим ходом, будучи старшим группы, возвращался менять расчёт с весеннего полигона. Тогда солдаты доехали за три дня с двумя пересадками, на обычном поезде, шедшем по расписанию со всеми положенными остановками, весёлыми попутчиками и бабушками с пирожками на станциях. Это были лучшие три дня в армии!

Как только колонна въехала в черту города, стали двигаться медленно и важно. Со всей атрибутикой военной колонны в сытое и спокойное мирное время. Перед всеми, мигая, без звука, ехала жёлтая с синей полосой милицейская «Волга» начальника городского ГАИ. За ними три зелёных УАЗика. Первый – ВАИ, второй – командира полка и третий – машина начштаба. Несколько кунгов и потом двадцать или больше грузовиков, укрытых тентами, разных марок (ЗИЛы, ГАЗы, МАЗы и т. п.), среди них два тягача, возможно, с ракетами. Прихватили даже кран и экскаватор, который тоже в некоторых случаях использовался вместо крана. Они были просто необходимы при погрузке. Потом шла «пожарка». И завершали колонну алый «москвичёнок» Грини и гаишный «жигулёнок».

Несмотря на раннее утро и температуру минус двадцать восемь, местное население, спешащее на работу, тревожно поглядывало на зрелище. Рождались разные гипотезы причин такой демонстрации военной мощи. Одна страшнее другой. Бабушки, скорее похожие на коконы из платков, часто-часто крестились.

На станцию подъехали около восьми. И началось…

Теорию советского бардака надо изучать отдельным предметом в вузах. А теорию военного советского бардака, видимо, можно понять, только специально исследовав в аспирантурах, и то вряд ли. Техника вдруг начинала глохнуть и наотрез отказывалась своим ходом заезжать на платформы, требуя персонального крана. Тросы рвались. Документы на эшелон оказались не до конца готовы (командир помчался в комендатуру). Тепловоза не было. Специальные крепления для удержания техники на платформах были забыты в части завскладом Тургамбаевым. Правда, им же и было предложено крепить технику стальной проволокой, которой было в достатке, тем более что (с его слов) на весь транспорт креплений всё равно не хватило бы. Как-то давно Семён читал записки И. Ильфа, где в одном рассказе писалось: «Решено было не допустить ни одной ошибки. Было привлечено триста редакторов и триста корректоров. И всё равно на титульном листе книги было написано "Большая британская энциклопудия"». Очень похоже.

И от бардака иногда тоже есть толк. Пока все суетились и двигались, выполняя разнонаправленные указания заполошеных офицеров, никто не мёрз, так как все были одеты в полушерстяную форму с кальсонами, ватные штаны, фуфайки и валенки. Потом личный состав построили, разбили на тройки. За каждой тройкой закрепили от одной до трёх единиц транспорта, в зависимости от количества осей. Семёну, Виноградскому и Пиликину (с ним из одного военкомата призывались) досталась платформа с двумя КПшными кун-гами, установленными на «ГАЗ-69». Всего шесть осей. Задача была такая: взять длинную связку толстенной стальной проволоки, обогнуть ею вокруг оси автомобиля, потом вокруг балки платформы, соединить оба конца, сделать из них подобие петли и, продев через эту «петельку» лом, крутить его, пока хватит сил. А сил должно было хватить надолго, так как в итоге должна получиться жёсткая сцепка, с которой трёхтонный кунг с техникой, плюс сам автомобиль не должен был не только слететь, а даже на сантиметр сдвинуться при резком торможении. Вот именно тогда все и вспомнили, что на дворе февраль и почти минус тридцать с ветром.

Все описанные выше итерации приходилось делать, лёжа на спине на голой платформе. Ветер дул нещадно. Мелкие колючие снежинки больно впивались в лицо и запястья, не закрытые постоянно слетающими варежками. С подветренной стороны вдоль всего тела образовался небольшой сугроб, что, видимо, и спасло Сёму от какой-нибудь простудной болезни. Хотя спина и была мокрая от рубахи до половины толщины фуфайки, но сугроб создавал парниковый эффект и надёжно закрывал от ветра. Шапку приходилось то снимать, то надевать. Когда она была на голове – из-под неё ручьём лился пот, застилая глаза. Когда Сема её сдёргивал, голову тут же сковывал мороз, и пот превращался в ледяную корку, припорошенную снегом.

Между собой поделили функции так: Семён и Вовка Пиликин прикручивали технику, Виноградский подтаскивал и подавал проволоку и ломы, поднимал упавшие шапки и варежки, в общем, ассистировал. Когда кто-нибудь из «крепильщиков» подавал знак, то Виноградский его тут же сменял. И ассистентом становился подавший знак, одновременно переводя дух от тяжёлой работы. Если знак подавали оба «крепильщика», то работа прекращалась, и все втроём энергично шли за проволокой на другой конец состава. По возвращении роли распределялись заново. Работа не прекращалась ни на минуту, она лишь сменялась одна на другую, что служило лучшей иллюстрацией к фразе о том, что лучший отдых – это перемена занятий. Все были заинтересованы быстрее закончить работу и свалить с холода в тёплое здание вокзала, где в отгороженной загодя половине пассажирского зала ожидания призывно дожидался обед. На других платформах происходило что-то подобное. Вообще, по всей длине состава, несмотря на сильно морозный воздух, витал стойкий запах пота. Притом правильно говорят, что совместный труд стирает различия. В данном случае различия в возрастах и званиях. Офицеры и прапорщики так же тяжело трудились на своих местах, как солдаты и сержанты. Традиционные привилегии, обусловленные сроками службы, так ревниво соблюдаемые в обычной повседневной службе в полку, развеялись, как дым, и никто ни разу даже не вспомнил об этих предрассудках. Все были одной дружной военной семьёй, сплочённой единой задачей в игре для настоящих мужчин. Семён был уверен, что армия должна либо воевать, либо как можно чаще находиться на учениях, тогда и пресловутая дедовщина сама отомрёт, отвалится за ненадобностью, как рудимент.

Погрузка длилась ровно сутки, как и было запланировано. Ни на минуту больше. Всё-таки армия. За эти сутки никто не сомкнул глаз. Ровно в восемь ноль-ноль эшелон плавно тронулся.

Следующий день после погрузки можно назвать царством Морфея. Спали все, кроме несчастных дежурных и дневальных. Даже теплушка с кухней погрузилась в сон. Всем раздали сухпай, а чаем в обоих вагонах можно было залиться. В вагоне расселились очень уютно, задействовав все места, куда мог лечь человек. Были заняты все полки, включая третьи, которые в обычной жизни предназначались для матрацев и багажа. Кто-то устроился даже в коридоре. Семён заходил в офицерский вагон (согласовать график дежурств), там всё тоже было очень по-домашнему. Напротив Семёна, спиной к нему, не успев от бессилья даже снять гимнастёрку с ефрейторскими лычками, мирно посапывал Виноградский. «Надо будет по приезде похлопотать, чтоб ему сержанта дали. А то как на дембель ефрейтором? Засмеют, – засыпая, подумал Семён. – Не забыть ему завтра напомнить, что он обещал рассказать, зачем Гриня тащил своего убитого "Москвича" на погрузку», – была последняя мысль наяву.

Сны у Сёмы были спокойными и умиротворённо-счастливыми, какими и должны быть сны человека, добросовестно выполнившего большую работу. Снился отец, бабушка, мама и почему-то школьные друзья: Жека-пижон, Вадик – неисправимый романтик и не по годам серьёзный Мишка…

– Где Виноградский? – разбудил скрипучий голос Грини. – Куда может пропасть солдат в одном-единственном вагоне? А ты спишь. Студент ты, а не командир!

Семён глянул на соседнюю полку. Она была пуста. Потом на часы. Двенадцать.

– Товарищ прапорщик, ну может, «на очке». Чего орать-то среди ночи?! – разозлился Семён спросонья.

– Григорьев, ты думаешь, что я полный идиот? Стало бы моё ранимое сердце выслушивать такое хамство по утрам, тем более от собственного бойца, если бы я не простоял около двери в сортир двадцать минут, пока не дождался вывалившейся оттуда толстой ж… Гуссейнова! А второй туалет, сам знаешь, завален шмотьём. Нет его нигде. Уже час, как ищу. Надо докладывать в командирский вагон. Может, на станции оставили? – уже робко предположил он (Семёну показалось – с надеждой).

– Быть такого не может. Он заснул раньше меня. Я сам видел его сопящим в две дыры, – Семён уже окончательно проснулся.

– Не он это был, а я, – послышался басистый голос Пиликина, – он ещё на станции мне свою гимнастёрку одолжил. Моя-то вся в масле была. Ну а мне в наряд. Ну я свою и застирал пока.

– А он где?

– А я почём знаю?

– Не может такого быть, – повторил Семён.

– Ну может не может, а нет его. Это факт, – сказал Гриня, раздражаясь всё больше.

– Давайте объявим построение по вагону. Может, зашхерился где и дрыхнет? Все построятся, и шхеры заметны будут, – предложил Сёма.

– Да я уж и сам так думал, – сказал старший прапорщик с лёгкой обидой. – Просто не хотел всех будить. Умаялись поди. Подъём! Личному составу построение в проходе! Форма раз! – реабилитируясь за прокол, истошно заорал Гриня.

Обитатели вагона были сонные и недовольные, но построились быстро, тем более, что одеваться не требовалось.

– Командирам отделений доложить наличие личного состава, – скомандовал Гринчук. – Вдруг ещё кого нет, – уже тихо шепнул он Семёну.

Оказалось, что нет только ефрейтора Виноградского. После отработки команды «обнюхать весь вагон» его всё равно не нашли. Потом старший прапорщик уже самолично «обнюхал» вагон, где ехали офицеры. Виноградского не было.

– Что и требовалось доказать, – сказал Гриня, завершив поисковую операцию, – надо идти докладывать о потере бойца. – Гриня, казалось, постарел ещё лет на десять.

– А зачем вы его искали-то? – просто, чтобы отвлечь Гриню от грустных мыслей, спросил Семён.

Возникла минутная пауза, за время которой лицо изначально предметно приунывшего прапорщика сменило несколько актёрских масок. От трагического героя до комика. Стало понятно, что этот простой вопрос навёл его на какую-то единственно правильную мысль.

– Всё, бл… знаю, где он! Вот гад! Как я сразу не подумал?! Студент, ты – голова! – чудесным образом опять вернувшись к своему биологическому возрасту, радостно закричал Гриня. – Да хотел спросить, хорошо ли… Да не важно… Доберёмся, я его на губе сгною! Да и в дороге жизни не дам. Его вонючие ноги в вагон даже не заходили! Нет, ты понял? А? Каков он!!! Ну-ка, Студент! Тайны хранить умеешь? – прошептал Гриня тоном заговорщика, одновременно выталкивая корпусом Семёна в тамбур.

– С мореходки за то и попёрли, что других самоходчиков не сдал, – с деланным оскорблением ответил Сёма.

– Мне нужна твоя помощь, и ещё пару проверенных бойцов возьми. В помощь и так, для конспирации, – продолжал шептать Гриня.

– Я так не могу, товарищ прапорщик. Мне надо знать – для чего, иначе как же я людей подберу, – отвечал Семён.

– В теплушке он с кухней, – ещё тише сказал Гриня.

– Не может быть, – так же тихо, принимая игру, сказал Семён. – Как он туда мог попасть? До неё минимум пять платформ с техникой, а эшелон, как докладывал дежурный, шёл без остановок весь день. Я сам слышал, – продолжал Сёма. – И потом какого бы хрена он туда попёрся, я уже не говорю – каким образом?

– Там шесть ящиков «Пшеничной» водки мешками с мукой завалены. Вот, наверное, и не устоял, потянуло с устатку. Там и остался после погрузки, будь он неладен…

– Та-а-ак! Давай по порядку, товарищ старший прапорщик Гринчук. Не боись, не выдам. Во-первых, видимо, надо товарища вызволять из возможного алкогольного плена. А во-вторых, как военному человеку, вам должно быть известно, что для того, чтобы разработать план операции, нужно знать все детали произошедших ранее событий. А операция, судя по всему, должна быть непростая, – поняв, что Гриня в нём нуждается и этим в будущем можно воспользоваться, – важно продекламировал Семён.

– Я на агрегате своём водку привёз. Пустыня, братан! Хрен где возьмёшь, даже если захочешь. А ну как хорошо отстреляемся? А? Сам знаешь, весь первый вагон ко мне потянется: «Гриня, родной, достань. Надо отметить». А я что, бл… этот, что ли, ну как его, в голубом вертолёте? Ну и так надо. Это же валюта на полигоне. Понимаешь? На что хочешь можно выменять. Вот в прошлый раз (ну да ты должен помнить) командирский «УАЗик» в Балхаше утопили. Так я такой всего за пять пузырей в комендатуре почти новый взял. Так и увезли потом с собой. До сих пор бегает. Вроде всё всем понятно, а попробуй командиру скажи, что надо на полигон водки взять, так можешь уже и не собираться. Вот и приходится юлить. Короче, я Виноградского отловил перед обедом, в конце погрузки, когда он до ветру бегал, и попросил осторожненько занести водку в теплушку. Я до этого оттуда поваров за крупой отправил. Говорю Виноградскому: «Ты сейчас в вагон не тащи, а то всех попалишь. Я потом на полигоне, если добре отстреляетесь, фуфырик подгоню. Отметите со Студентом где-нибудь, по-тихому».

«А-а-а… так вот что Виноградский хотел рассказать», – подумал Семён.

Видно было, что Гриня рассказал всё как на исповеди. Уж очень он боялся, что слишком рано всё откроется и Дзагоев точно выпроводит его на дембель раньше времени, несмотря на все заслуги. Ему показалось, что в лице Семёна он нашёл надёжного партнёра. А без партнёра (или партнёров) в таком деле не обойтись.

Существовало несколько задач, которые необходимо решить. Предположив, что Виноградский в кухонной теплушке (больше ему деться было некуда, а главное, незачем), можно было на девяносто девять процентов сказать, что там в этот момент происходит большая пьянка и откроется всё безобразие ровно в восемь утра, когда эшелон по- любому остановится, чтобы дневальные забрали завтрак из теплушки. Кстати, сейчас повара должны были не бухать, а замешивать хлеб для полевой печки – между прочим, это самый вкусный и ароматный хлеб в мире!.. Итак, если сейчас на часах час ночи, то до восьми утра оставалось ещё семь часов. «Время пока есть», – подумал Семён. Соответственно, первое, что надо придумать, чтобы тайна и по истечении этих часов не была раскрыта, – это как заставить поваров молчать. Второе – как на ходу попасть в теплушку. Третье – быстро и незаметно перепрятать «Пшеничную». И четвёртое – как отмазать Виноградского. Отвечать за самоход из расположения части при выполнении боевого задания своего непосредственного подчинённого Семёну ой как не хотелось.

Докладывать о пропаже ефрейтора Гринчук передумал. Пошёл разведать обстановку в первый вагон. Семён взял помятую неполную пачку «Памира» и вышел в тамбур. Дымя сигаретой, смотрел в тёмное окно и думал, пытаясь найти решение поставленных задач.

По людям определился быстро. Предполагалось привлечь к операции Вовку Пиликина, Кешу Ромодановского и Батыра Урусбаева. С Пиликиным знались с призывного пункта, Батыр – молчун, здоровый, как шкаф (солдатская молва говорит, второй раз служит, за брата), а Кеша такой мастак на выдумки, что о том, как добраться до теплушки, можно было не беспокоиться. Да и ловкостью с силушкой бог не обидел (всё-таки в цирке вырос). Заткнуть поваров нужно было только до Перми. Они, вообще, были не наши, а прикомандированные, и там сменялись. Водку спрятать тоже место есть. Под каждым вагоном громоздится холодный погреб. Единственная проблема, что люк в них находится снизу от тэна, где чай готовят, то есть внутри вагона. Наверное, изначально они для угля были нужны. Виноградскому за что-нибудь Гриня припаяет наряд на кухню (потом скажет солдатам, что сам забыл, что он там). Всё решаемо. Вот только когда это делать и как у всех на глазах обеспечить свободу передвижений?

– Как дела, солдат? Сигареткой не богат? – услышал за спиной незнакомый голос Семён. – Видишь, пришлось воспользоваться удобствами в вашем салоне, а то у нас там авария, а к офицерикам вашим неудобно. Пришлось мчаться через вагон. Боялся – не поспею или вторым буду. Ну да, слава богу, не дал старику оконфузиться.

Незнакомый голос принадлежал гражданскому машинисту или помощнику машиниста (кто их разберёт?). Главное, на вид он вроде пожилой, а вот глаза молодые, озорные, то стального цвета, то голубые-голубые, словно светились изнутри каким-то тёплым светом. «Удивительный взгляд!» – подумалось Семёну.

Семён протянул пачку.

– Который годок служишь? – взяв сигарету, продолжил стандартным вопросом свою речь незнакомец.

– Второй кончается. Весной или летом дембель, – дружелюбно ответил Семён.

– А… ну да у вас всё не так. Я-то вообще четыре служил, потому как на флоте. А сухопутные по три тащили. Так это оно, правда, прямком после войны было. Наверное, теперь-то уж по-другому. Меня Аркадий Александрович зовут, – представился машинист. – А тебя как звать-величать?

– Ну надо же, у меня батю точно так зовут! А я Семён, – встрепенулся Сёма.

– Что ж, Семён Аркадьевич, стало быть. Это хорошо. Я, знаешь, одно время тоже думал сына Сёмой наречь, да жинка вцепилась – Иван, и всё тут. Так тестя моего покойного звали. А я не люблю с бабами споров разводить. Согласовал, в общем.

Дед Аркаша (он сам просил так называть) оказался человеком очень даже общительным, а уж когда узнал, что Семён в мореходке учился, и вовсе объявил его своим морским братом, хотя точнее было бы уж внуком, или сыном, на крайний случай.

– Что кручинишься, аль служба не мила? Так потерпи, ещё недолго осталось, и вернёшься к своей любаве, – продолжал дед, прикуривая третью сигарету от прежней.

– Да я не кручинюсь. Да и нет у меня никакой любавы на гражданке. Как в песне «…ждала, ждала, не дождалась». Ты лучше скажи, не будет ли какой стоянки? Хоть в поле? На воздух хочется, прям страх! А то уже портяночный дух до жабер пробрал, – осторожно поинтересовался Семён, напирая на морской жаргон.

– То, что не дождалась, так и ладно. Не твоя значит. А стоянка? Отчего ж не будет? Киров через час. Нас меняют на другой тепловоз. Мы лес назад потянем. Так что… Пока нас отцепят, потом вас маневровый подальше на запасной затолкает. Потом ещё пока ждать новую «голову» будете. Если знать, с какого пути покатитесь, часа два минимум можно гулять. А то и больше. Конечно, если ваше начальство не забыкует, – со знанием дела проинформировал дед Аркаша.

– А как же узнать-то это? – боясь спугнуть птицу счастья, осторожно спросил Семён.

– Да нет ничего проще. Ща пойду к себе, свяжусь с диспетчером и спрошу. Ты что же думаешь, мы безвылазно в паровозах сидим, пока такая канитель происходит? Тоже, чай, люди, а не железки. Да и что для родной души в тельняшке не сделаешь, – расплывшись в самой что ни есть благожелательной улыбке, сказал неожиданный спаситель.

– Дед, тогда уж позволь совсем обнаглеть. Разреши нашему прапору к тебе в тепловоз подойти, узнать про этот путь.

– А-а-а… это такой важный гвоздь-сотка? – спросил машинист.

– Точно он! – расхохотался Семён.

– И если опять же не в облом, по дороге шепни ему негромко, что старший сержант Григорьев сам отойти с поста не может и очень его просит подойти во второй вагон.

– Ладно, старший сержант Григорьев, бывай! Не боись, всё сделаем, о чём договорились. Дай краба пожму. Служи и ни о чём не тужи! – придерживая дверь (не то что наши олухи), вышел из тамбура дед Аркаша.

– Во, блин, прямо, тётушка фея какая-то! – прошептал Семён.

Ровно через три минуты ворвался раскрасневшийся Гриня.

– Ты что, Студент, совсем оборзел? Сам подойти не можешь, а уже каких-то гражданских в гонцы нанимаешь?

«А вот и злая мачеха собственной персоной», – про себя ухмыльнулся Сёма.

– Не кипятитесь, товарищ старший прапорщик. Когда узнаете, что я надыбал, сами побежите моим гонцом быстрее ветра, – спокойно сказал улыбающийся Семён, всем своим видом излучая уверенность. Потом так же спокойно, чётко и по-военному рассказал Грине свои соображения и передал разговор с дедом Аркашей.

Курить уже не хотелось, но Гриня попросил сигарету. Семёну пришлось открыть новую пачку «Памира» и автоматически присоединиться самому. «Вот, блин, пагубная привычка. Дембельнусь – брошу», – подумал он.

Гриня, выслушав Семёна и покурив на халяву, действительно убежал быстрее ветра в тепловоз. Через десять минут договорились встретиться здесь же, в тамбуре второго вагона, всей группой. Времени, как оказалось, было в обрез.

Гриня вернулся довольный, с какими-то листочками в руках. Все были в сборе и уже вкратце проинструктированы Семёном. Снова закурили.

– План такой, – приосанился Гриня. – Сейчас мы все подписываем изменённый график дежурств и с этого же момента считаемся в наряде. Виноградский – с прошлого дня дежурный по кухне. Я – дежурный по первому вагону. Дневальные при мне Пиликин и Ромодановский. Старший сержант Григорьев – дежурный по второму вагону. Дневальные: Урусбаев и Виноградский. Второй, конечно, когда отоспится от предыдущего наряда. Я подписал новый распорядок дня личного состава на время следования на полигон. Не буду углубляться в детали, но завтрак возвращён на семь утра (как в полку). Из чего следует, что при первой же остановке мы обязаны обеспечить личный состав питанием с полевой кухни (то есть из теплушки).