Реквием «Вымпелу». Вежливые люди

– Я пойду купаться, – сказал Скороходов, – быть в Сочи – и не искупаться… – И он начал раздеваться, намереваясь залезть в воду.

Над водой летали последние запоздалые чайки, и день уже клонился к ночи. На меня как-то само собой накатила тоска по спокойной и мирной жизни. В голову прилетели поэтические образы: «Море – это улыбка природы. Волны делают эту улыбку играющей, а чайки над просторами воды придают этой улыбке загадочность и неповторимость…»

– Купайся, Юра, купайся! А мы посидим, подышим морским воздухом…

– Вас просят пройти в кабинет начальника санатория, – оторвал меня от созерцания купающегося Юры человек в белом халате, – я провожу…

В кабинете нас ждал представитель КГБ в Афганистане полковник Скорик. При нашем появлении он заканчивал разговор с кем-то по ВЧ-связи[9]. Положив трубку, поздоровавшись с нами, сказал:

– Меня зовут Михаил Сергеевич.

Мы представились. Полковник с любопытством рассматривал нас. Он разглядывал наши фигуры, как мне показалось, даже чересчур удивлённо. Как будто бы ждал от нас, минимум, прямо сейчас, какого-то чуда или, по крайней мере, фокуса. Уставившись на Юру, представшего перед взором в мокрой одежде, он только молча шевелил губами.

– Не успел обсохнуть… я купался… в море…

– Купался? Ну да, да, конечно… Мне говорили, что вы… – Он не стал заканчивать фразу и перешёл к делу.

Маленького роста, щупленький, с редкими волосами, зачёсанными на пробор, он был немногословен:

– Я в последнее время работал в Европе. Афганистан для меня – новое место. Общую ситуацию вы знаете? Что вы думаете об этом?

– У вас, Михаил Сергеевич, есть фамилии тех людей, которые предположительно могут быть потенциально опасными? Кто всё же представляет для нас наибольший интерес?

– Вот списки всех пассажиров, – представитель КГБ раскрыл перед нами папку. В ней было несколько телеграмм, других бумаг и список с указанием родственных отношений членов правительства Афганистана… Жена, дочь, ещё дочь, сын, двоюродный брат секретаря ЦК; жена, сын, сын, дочь, племянник, брат министра… И так далее, на тринадцати листах. Всего шестьдесят два человека. Затем, на отдельных страницах, шли описания мужчин и некоторых женщин, и – кто чем занимается, кем работает. На некоторых даже были какие-то подобия характеристик на фарси, переведённые на русский. Но этих справок на взрослых явно не хватало.

– А на остальных?

– Собрали всё, что смогли. Информация пришла всего сутки назад, ну, чуть больше суток…

Мы долго сидели с Валерой и Юрой, изучая фамилии и характеристики людей с рейса. Пытались даже что-то помечать в своих записных книжках. Скорик нам не мешал, продолжая звонить по телефону, и разговаривал то с Москвой, то с Кабулом. Прошло примерно часа два…

– Ну, какие мысли возникают по ситуации? – наконец не выдержав, спросил Михаил Сергеевич. – И вряд ли к моменту вылета у нас появится информация, кроме этой, – он прихлопнул бумаги, как будто бы убил муху.

– Первое, – начал я докладывать уже сформировавшийся до этого план, – в аэропорту, на контроле, при посадке необходимо тщательно проверить вещи пассажиров… Но это понятно и без нас, важно одновременно вести психологическое изучение всех мужчин во время досмотра… всех, даже мальчиков старше десяти лет… Их у нас получается… Все мы, четверо… – я стал считать количество.

– Четверо? – Скорик оглядел нас троих.

– Да, да вы тоже, – ответил я на его вопрос. – Прошу, помогите нам. Ваш опыт оперативника… да вообще, взрослого человека. Вы по-другому смотрите на людей… Если кто-то из наших пассажиров будет нервничать, вести себя как-то не так, вы увидите то, чего не заметим мы…

– Хорошо, – неуверенно произнес полковник.

– Второе, – продолжил я, – после посадки в самолёт объявить задержку по метеоусловиям, и, после выхода пассажиров, мы осмотрим салон…

– Зачем?

– Ну, мы можем чего-то не найти… На женщинах и детях много одежды… Кроме того, возможны сообщники в аэропорту…

– Самолёт стоит на спецстоянке и хорошо охраняется.

– Один из моих друзей говорит: «Осторожность – мать фарфоровой посуды!»

– Чего-чего мать?.. Посуды?.. Ха! Хорошо. Осторожность так осторожность…

– Надо вызвать командира экипажа и довести до него план наших действий!

– Зачем им об этом знать? Пусть так летят, – возразил полковник. – Начнут нервничать. Ещё, чего доброго, откажутся…

– Михаил Сергеевич, – вставил до этого молчащий Первушкин. – Они боевые офицеры, не раз летали «за речку», таких, как говорится, переехать можно, а сломить нельзя! Их же сразу видно… И главное – нельзя их втёмную использовать…

Скорик взял трубку телефона и вызвал командира самолёта.

– Что ещё?

– Действия в самолёте мы продумали. Вот план, схема рассадки. Вы сидите здесь, я показал место в первом салоне. – В случае каких-либо событий вы должны быть здесь… Всё!..

Полковник долго рассматривал план.

– Всё? А как вы будете действовать? – сделал он ударение на слове «вы».

– Будем действовать согласно плану… Не переживайте, Михаил Сергеевич.

– «Не переживайте!» меня не успокаивает. Покажите-ка ещё раз, кто где… – и мы опять надолго склонились над схемой салона самолёта. – Если «он» пойдёт вот отсюда?

На этих словах зашёл командир экипажа. Он был уже достаточно навеселе. Лётчик обратился неопределённо, сразу ко всем.

– Звали?

– Я представитель КГБ в Афганистане, полковник Скорик…

– Майор Новиков… – встал по-военному лётчик.

Михаил Сергеевич сначала сказал о том, что завтра, во время полёта в Кабул, самолёт могут захватить – кто-то из пассажиров рейса, такая оперативная информация имеется, и угнать в Пакистан. Затем он попытался объяснить суть задачи и план действий в случае захвата самолёта.

– Имейте в виду, у нас тоже есть пистолеты, – с бравадой проговорил выпивший майор, – мы будем отстреливаться…

– От кого отстреливаться?

– От всех… Борт номер один не сдаётся!

На наших лицах было написано удивление: «Опоздали поговорить! Надо бы с ними пообщаться пораньше…» Все в этой комнате знали, что каждая посадка в любом аэропорту в Афганистане, а тем более – в Кабуле, сопряжена со смертельной угрозой быть сбитыми. Лётчики, наверное, имели право в свободное время посидеть экипажем и выпить… Все были уверены, что ко времени полёта они будут, «как огурчики».

– Ладно, идите, отдыхайте… Завтра поговорим, – безнадёжно махнув рукой, приказал Скорик.

Лётчик сказал: «Есть!» Чётко повернулся через левое плечо и вышел. По его поведению не было заметно, что он пьян. Он двигался как абсолютно нормальный, трезвый человек. Но когда открывал рот, то не мог связать даже пару слов. Поэтому и нёс такую чушь.

Поговорив ещё минут десять между собой, мы разошлись. Ребята пошли погулять по ночному Сочи, а я завалился спать. Судя по всему, перенервничал.

Ночью мне снился лётчик-майор, голый по пояс, с маузером в руке, обороняющий от нас самолёт председателя. К самолёту, что бы мы ни придумывали, он нас так и не подпустил…

В аэропорт мы приехали рано утром. Долго занимались вместе с представителем КГБ в Афганистане организацией пограничного и особого таможенного коридора для прохода «наших» афганцев. Уже через час были готовы к встрече пассажиров.

Как только на аэродроме появились лётчики, ко мне подошёл командир экипажа и, отведя в сторону, сказал:

– Всё будет нормально. Я знаю, вы «каскадёры». Говори, что надо, – то и сделаем. Полковник тоже пускай не переживает…

Майор уверенно и дружелюбно смотрел мне в глаза. Я с удовольствием и уважением протянул ему руку и вкратце объяснил диспозицию. Он махнул головой и пошёл готовить борт. За эту часть плана я был теперь спокоен. Лётчики, прошедшие войну, – это самые надёжные парни…

Через некоторое время подъехали два красивых автобуса с пассажирами. Всего 63 человека. Шумные, крикливые, беспокойные – ни минуту не стояли на месте! Дети – по кругу, матери и старшие дочки – за ними. Они производили шум, будто толпа человек в пятьсот…

В аэропорту Сочи наблюдать эту массу было необычно. Картина – совсем непривычная. Женщины одеты в яркие азиатские платья, маленькие дети разодеты тоже ярко и цветасто. Главы семейств держались от женщин в стороне и всем своим видом показывали независимость от тягот домашнего быта. Одежда мужчин, наоборот, неяркая и строгого цвета. Некоторые даже в европейских костюмах.

Женщин во внимание пока мы не брали. Мужчин и мальчиков было двадцать. Разделив мужскую часть поровну между собой, мы углубились в толпу и начали «качать» ситуацию.

Я через переводчика разговаривал с братом Гулябзоя[10]. Это был высокий афганец в дорогом европейском костюме. Примерно метр восемьдесят ростом, с коротко остриженными волосами. Чисто выбрит, с надменным колючим взглядом. Разговаривал он нехотя, как будто бы делал одолжение. Ему было сорок шесть лет, это я знал по документам. Сзади тёрлась с двумя маленькими детьми его жена, не подходя к нему и не участвуя в разговоре. Я твёрдо знал, что нельзя к его женщине выказывать какие-либо знаки внимания, ни, тем более, разговаривать. Поэтому беседовал с ним. Разговор шёл вокруг отдыха. Море его удивило и сразило. Врачи и процедуры в санатории позволили, как он выразился: «Чувствовать себя, как шах». Всё время благодарил советское правительство. «Когда-то и у нас будет такая жизнь…» И периодически повторял: «Только бы врагов победить». Не определив в его глазах и словах напряжения и первоначально удовлетворившись реакцией от общения с ним, втянул в разговор рядом стоящего юношу моего возраста. Я узнал его – это был дальний племянник Наджибуллы. Мне показалось, парень нервный и вспыльчивый. Он рассказал о том, что ему уже пришлось повоевать, и он имел два ранения. Погиб его брат, а младшую сестру украли и увезли в Пакистан. Он ненавидел душманов и только и ждал, когда их всех перережут. Этот был явно на нашей стороне. Одежда его была – смесь афганской и советской: длинная рубаха и шаровары, с надетым поверх пиджаком производства фабрики «Большевичка».

Шаг за шагом мы знакомились со всеми. Очередь по проверке сначала вещей, а потом паспортов шла своим чередом. Стоя в толпе вместе со всеми, рассказывали и о себе: «Едем в Афганистан помогать строить новую жизнь. Я, как советник по строительству дорог. Друзья – специалисты по возведению мостов через реки и ущелья».

Как мы ни старались, так и не могли найти никаких намёков на какую-то нервозность, агрессивность и даже недружелюбие. И глаза – честные и откровенные, руки спокойные, слова – уверенные. Пока мы не смогли определить, кто же из них может быть наиболее для нас опасен. Кто-то, по чисто человеческим качествам, нравился больше, кто-то – меньше, но увидеть их скрытые устремления – у нас всех, четверых, не получалось…

Таможенники перетрясли вещи так, что сомнений, что на борт могли пронести оружие или что-либо опасное для полёта, не было. Процедура проходила, однако, быстро, потому что и пограничников, и таможенников мы согнали больше положенного по штату. Но всё равно посадка длилась целый час…

Наконец, разместились в самолёте по местам. Просидев минут тридцать, экипаж по радио объявил: «В связи с погодными условиями Кабула и Ташкента рейс задерживается на неопределённое время. Просьба покинуть борт». Командир экипажа вышел из кабины и заговорщицки подмигнул мне левым глазом.

Афганцев отвезли в зал аэропорта. А мы взялись за осмотр оставленных вещей и мест, где они сидели.

– Главное, запоминайте, как расположены предметы, чтобы оставить там же, – нервничал я. Хотя, по большому счёту, то, что мы ничего не находим, – тоже подтверждение нашей версии о двойной игре запустивших эту дезу. За час, который у нас был, дважды проверив всё, я дал команду привести пассажиров обратно…

Непонимающие и встревоженные афганцы опять расположились на своих местах. Успокоились все, конечно, кроме нас, после того, как самолёт взлетел и набрал положенную высоту, ровно и монотонно загудев тремя турбинами.

Наше же напряжение, наоборот, возросло до предела.

Около входа в салон первого класса с одной стороны лежал, развалившись, Юра и делал вид, что крепко спит, с другой Валера – тоже с закрытыми глазами. Перед входом за столом лицом к ним сидел я, делая вид, что читаю книгу. Под ногами у меня был ящик-ловушка: если что – скинуть туда взрывчатку. «Хотя, откуда ей взяться? Мы перетрясли всё уже по несколько раз…» Михаил Сергеевич нервничал тоже и, сидя на своём месте, курил одну сигарету за другой.

Часа через два после взлёта, в момент, когда мы должны были подлетать к границе СССР, неожиданно распахнулась занавеска, разделяющая салоны, и появился один из бородачей. На посадке с ним беседовал Валера, и он ему не понравился. Хотя ничего особенного из себя он не представлял, но… Единственно, что замкнутый и неразговорчивый. С ним вообще пообщаться не удалось. Кто он такой и чей сват, брат, родственник, – разобраться мы тоже не смогли. Он на мгновение остановился, увидел безмятежно спящих людей, двинулся вперёд. Я отложил книгу и, не отрываясь, смотрел ему в глаза…

Вдруг он прыгнул на Первушкина… Я выхватил пистолет. Но всё уже закончилось. Даже я не успел уследить, как Юра ловко подсёк ему ноги и, толкнув в спину, отправил в полёт прямо в объятия Валеры. Поэтому мне показалось, что он «прыгнул». Валера только этого и ждал. Сцепив его в богатырских объятиях, не позволяя ему шевельнуться, стал сдавливать сильнее. Сзади уже был Юра, осматривая карманы и блокируя руки. А спереди я, с пистолетом около его бороды. Бородач захрипел. Рядом с полковником сидел переводчик. Я обратился к нему:

– Спросите, куда он идёт? И чего хочет?

Переводчик от неожиданности никак не мог подобрать нужные слова, наконец, он выдавил из себя фразу на фарси.

– Он хочет в туалет…

– Им же объяснили, что туалет в хвосте салона… Переведите ему!

– Он понял, понял.

На всякий случай, ещё раз осмотрев одежду бородача и дружелюбно улыбнувшись, мы отпустили его обратно.

Я через шторку видел, как он, пошатываясь, добрёл до своего места и сел. «Пописать, наверное, он успел, когда его прихватили Валера и Юра, а у носа он увидел ствол пистолета», – зло думал я.

Немного подождав, как будто разминая ноги, я вышел в салон с пассажирами и медленно пошёл посреди кресел. Большинство детей и женщин спали. Спали и многие мужчины. Те, кто обратил внимание на моё движение по салону, безразлично и спокойно смотрели мне в глаза не отводя взгляда. Всё было спокойно. Я вернулся назад, сел в кресло и только теперь меня «забил мандраж».

Я понимал, что ничего не случилось, но от произошедшего всё внутри меня кипело и клокотало. Сердце стучало, как бешеное. Выпросив у полковника сигарету, двумя затяжками её прикончил. Скорик, наоборот, успокоился. Всё произошло на его глазах. Как будто бы от толчка самолёта в воздухе вошедший человек упал, его нежно подхватил случайный пассажир, оказавшийся на пути. Отряхнули, похлопали по плечу, пожали руку и осторожно проводили обратно… Полковник осознал и понял: «Просто так захватить самолёт, а тем более его куда-то угнать, не удастся…» После чего он достал ещё одну сигарету и выкурил её уже с удовольствием.

Самолёт продолжал ровно гудеть, пробираясь сквозь плотные облака.

Вышел командир корабля.

– Кабул не принимает. Очень плотная облачность… Будем садиться в Ташкенте. – А затем, склонившись ко мне, проговорил: «Как будто вы накаркали плохую погоду… Да я шучу, шучу!»

Нам пришлось уныло согласиться. Солнце постепенно переместилось на другую сторону борта. Если оно светило справа и сзади, то теперь слева. Всё остальное внешне осталось прежним.

Когда сели в Ташкенте, афганцы с удивлением смотрели в иллюминаторы, явно не узнавая родной Кабул. Переводчики перевели, что мы приземлились в СССР, в Ташкенте. По-моему, многие даже обрадовались: провести ещё один день и ночь у советских друзей.

Поселили всех в большой, современной гостинице в центре города. Длинные коридоры, на полу – ковры, за окнами – прекрасная, как будто весенняя погода.

Когда уже было темно, вся наша расширенная команда собралась в одном из номеров. Порезали колбасу, сыр, поломали руками лепешки – по азиатскому обычаю, поставили на стол ароматную дыню и красивый солнечно-золотистый виноград. По пиалушкам разлили с большим трудом добытую водку.

Выпили и расслабились. Лётчики молчали. Мы тоже не очень были разговорчивые. Зато прорвало полковника:

– Как вы его уделали! Ну как вы его скрутили! Мгновение и уже – всё! Если даже у них есть намерения – теперь не сунутся…

Выпили ещё и опять помолчали…

– За погибших! – Лётчики встали. Мы – за ними. Выпили не чокаясь третью. Помолчали и потянулись за сигаретами…

Разговор не получался, поэтому разошлись рано по своим номерам.

Эта ночь для меня прошла как мгновение. Закрыл глаза – темно. Открыл глаза – уже утро, за ночь даже ни разу не повернулся с боку на бок.

В аэропорт приехали и опять долго толпились на месте проверки багажа. Опять разговаривали с мужчинами. В основном обсуждали погоду, но продолжали заглядывать в глаза и искать там то, что хотели увидеть, но…

Валера обхаживал «своего бородача». На этот раз афганец был словоохотлив и рассказывал про свою жизнь и как ему нравится Советский Союз.

– Ещё бы не нравился, мы туда столько денег бу́хаем, – шептал мне на ухо Скорик, – дороги, дома строим… День в Афганистане для нашего государства обходится в 10 миллионов долларов.

– Стратегический интерес…

Подошёл командир экипажа и, глядя на наше прохождение таможни, сказал:

– Погоды опять нет, над Кабулом облачность, видимость до 100 метров… Что будем делать?

– А есть шанс изменения погоды? Ну, пока будем в небе? – спросил полковник.

– Послезавтра – Новый год! – уже вставил я. – Командир, надо лететь… Да и с этим «гостеприимством», – я кивнул на толпу, – тоже надо заканчивать.

Примерно ещё через час сидели в самолёте все на своих местах. Ревели двигатели. Лётчик радостно доложил: «Метео сообщает – есть просвет в погоде! Полетели…» Им явно тоже не хотелось затягивать этот неспокойный рейс. Да и Новый год встречать в Ташкенте…

– Борт 8701 запрашивает разрешение на взлёт… Спасибо! Взлёт!

Нас прижало к спинкам диванов от набираемой скорости. Оторвались от земли и через минуту уже были в облаках. Сначала полёт шёл нормально, а через час машину затрясло от перегрузок. Со стола даже упала пустая бутылка от лимонада и неслышно покатилась по полу. Крылья самолёта, еле различимые в облаках, ходили ходуном, как будто бы на них выдавал гопака хороший ансамбль песни и пляски… Стало жутковато…

«Хорошо, когда опасность зависит от твоих знаний и умений. А здесь – всего лишь машина и природа: выдержит – не выдержит, а ты – в коробке, и грош тебе цена, всем твоим знаниям и умениям. В случае чего…» – Мысли в голову лезли не самые приятные. Афганцы в другом салоне тоже притихли. Плакали дети от перегрузок. Мужчины перебирали чётки, молились…

Самое время что-нибудь сделать по захвату самолёта. Мы это понимали и тоже сжались в готовности как пружина…

Через некоторое время выскочил второй пилот:

– Прошли границу, – орал он нам, стараясь превозмочь натруженный шум двигателей, – но погоды в Кабуле так и нет… Был небольшой просвет минут на тридцать, но мы опоздали! Возвращаемся!

– Ну что ты будешь делать! Не хочет Афганистан наш рейс принимать.

– Точно! Кто-то из пассажиров сильно провинился перед Всевышним… Вот Он и даёт время подумать.

Самолёт трясло, а мысли становились всё мрачнее. Пришлось воспользоваться наукой наших преподавателей. А они учили: «Страх – это одно из проявлений инстинкта самосохранения…»

– Самосохранение у меня развито на высшем уровне, – думал я. – Выше – не бывает: десять тысяч метров, как высота полёта…

«Научитесь перевоплотить страх в интенсивную деятельность…» – будто кричали через грозу мои учителя.

– Какая деятельность? Ноги не слушаются…

Но я всё-таки встал и попытался пройти по коридору, самолёт трясло на разрыв… Сел рядом с побелевшим Михаилом Сергеевичем, выкурили по сигарете. Ничего не помогало… И тут нашёлся Юра, он был в таком же положении как все. И придумал… Запеть! «Врагу не сдаётся наш гордый «Варяг», – начал он, а мы с удовольствием подхватили, – пощады никто не желает!» И сразу полегчало, и на душе стало теплей и спокойнее. Так мы вчетвером пропели, вернее – проорали, заглушая свой страх, почти до посадки в Ташкенте, пока не прекратилась эта тряска. Нам помогал в этом хоре ещё и переводчик. Успокоились только на земле. А о нашем «хоре» со смехом вспоминали вечером в гостинице.

«Приземлившись» в том же номере, в этот раз выпили крепко. Сначала долго разговаривали, разделившись на пары, о жизни. Я с наслаждением слушал полковника. Он рассказал практически всю свою, уже долгую жизнь. В свои пятьдесят восемь лет попасть после Европы на войну! Всё и тогда, и сейчас складывалось очень не просто. Он был на генеральской должности, и получение звания зависело и от этого перелёта, и от этой командировки. Именно в этом разговоре он раскрылся намного больше, чем за все предыдущие дни. Мне стало рядом с ним очень уютно, как будто бы я беседовал со своим отцом. Человек очень образованный, начитанный, проработавший в разведке длительное время. И сейчас, как-то особенно почувствовав в нас близкие души, он заговорил об одной особой ситуации. Теперь начался общий разговор.

Михаил Сергеевич с горящими глазами и иногда со слезами на глазах – от переживаний и волнения – стал рассказывать нам эту историю. И ночь стала для нас всех необычной… Голос его звучал совсем негромко. Неторопливая речь искусно украшалась многозначительными паузами и интонацией, иногда обычной, а иногда понижающейся до шёпота. Он, оказывается, был мастер рассказывать…

Слушая его, мы молчали и курили. Что сегодня он, разведчик европейского направления, делает в Афганистане? У меня возникла мысль – ответ? Но верна ли она, я не знал. А думал я о том, что, может быть, и послали сюда его уменьшить по возможности количество потерь с обеих сторон. Ведь наверняка руководство знало его склонность решать все вопросы бесконфликтно, и вся его предыдущая жизнь, как «Новая библия», говорит: «Никто не имеет права решать, кого и когда убить…» Может быть, и его задача – спасти наибольшее количество жизней…

В большом шумном европейском городе жила юная красавица Мария… Уже отгремела Вторая мировая война, отнявшая огромное количество жизней ради прихоти некоторых… Погибшие солдаты, которым поставлены памятники и в честь которых зажигают свечи, остались в памяти народов. Люди всё реже думали о миллионах погибших, убитых мимоходом гражданских людях: женщинах и детях. Смерти эти настигали, когда танки, гоняясь друг за другом, были нацелены на врага, а попадали в них, в других, – случайно оказавшихся на пути пуль и снарядов. Эти погибшие не были героями и не спасали свои страны. Их просто убили. Воюющие даже не заметили тех, ради кого они сражались. В память о них не ставят памятники, потому что они не стреляли из пулемётов, и поэтому возле их могил нет ни цветов, ни Вечного огня…

Тогда, чтобы вразумить человечество, Бог решил послать на землю своего Посланника. Чтобы свершилось пришествие Пророка и чтобы люди задумались, а вправе ли они решать вопрос о жизни и смерти друг друга, и поняли наконец, что человек ни под каким предлогом не имеет права убивать себе подобного… И была Им выбрана Мария, дабы стала она матерью Мессии.

В этом послании Бог не собирался ставить вопрос о Вере. Создатель уже насмотрелся на войны за Веру. Они шли уже две тысячи лет… И знал Он то, что веры в этих войнах нет! Бог не однажды открывал человеку: «Посылающий солдата на смерть за Веру и, тем более, приказывающий убить за Веру, заслуживает порицания Бога. И забвения в веках…» Не этот вопрос должен был открыться человечеству на этот раз. Для него этот вопрос уже давно решён. Его мучил уже совсем другой…

В качестве благодарности за то, что мы дети Божьи, нам было заповедано, что создаём подобных себе в любви, сладостной и страстной… И по неведомой причине и порой с необъяснимым безразличием убиваем других, подобных себе, даже порой не замечая того… Это недопустимо, и это – главное Послание, которое Бог передавал через Мессию своего и мать его Марию.

Семьи у девушки не было. Она – из тех, у кого родителей убили «рядом с войной». Воспитывали её иногда близкие, иногда незнакомые люди. Но выросла она чистым, светлым и добрым человеком. Путь её в церковь был предопределён, потому что лишь здесь она нашла утешение от слёз своих об отце и матери, любовь которых даже не успела познать.

Окончив школу, она уехала в большой шумный город, где скромно жила и честно трудилась. Однажды она познакомилась с красивым и обаятельным молодым человеком. Он давно жил в этом городе и уже приобрёл пороки, а также такие качества, как склонность к предательству и жестокость. Под обаянием скрывалось лицемерие, под красотой лица – уродство души. Всё, чего он хотел, – это её тела. Многие часто видели их вместе. Она была настолько хороша и так привлекательна, что мужчины из их окружения с завистью смотрели этой паре вслед. Грязные сплетни окружили их.