Реквием «Вымпелу». Вежливые люди

– Одним из первых актов христианского государства было уничтожение Александрийской библиотеки, 325-й год нашей эры, – блеснул своими знаниями Геймур.

– И походы крестоносцев, чтобы мечом и огнём заставить полюбить Христа. Гордыня – самый большой грех в христианстве… – Наш оратор замолк, давая возможность задуматься над сказанным. – Но гордыня католического христианства – превыше всего! Отрицая любое инакомыслие и признавая только себя как единственно верных… Что это, если не гордыня?! Запретив все формы религиозности и став единственной обязательной властительницей душ и мыслей…

– Попытка крестоносцев уничтожить мусульманство на Востоке, – наконец вставил и я своё слово, – только укрепила силы истинно верующих мусульман…

– Точно, – подхватил Вася, – вот вам, в том числе, одна из реальных причин сегодняшнего восхождения ещё одной «молодой» религии – мусульманства и перехода многих уже христиан в другую религию. – Он опять замолк, а мы все вспомнили одну поучительную историю, которая произошла в Афганистане…

Рассказывали её многие офицеры, прошедшие пыльные дороги этой страны. Рассказывали часто с обидой и досадой, сетуя на глупость кое-кого из начальства. В Афганистане и религия, и условия пустыни и открытой местности с постоянными ветрами – всё это выработало уже веками сложившуюся традицию ходить «по малой нужде» сидя. Так вот, один из партийных деятелей, прибывший как советник, однажды сказал: «Я их научу ссать стоя…» Никто никого, соответственно, ничему не научил. Но эта фраза, образец беспардонного вмешательства в обычаи и традиции целого народа, была недопустима в нашем понимании, а для того «советника» его карьера на этом и закончилась. Но по таким судили и обо всех русских…

– Люди на подсознательном уровне чувствуют ложь, – продолжал Сорокин, размышляя о христианстве. – И в этом «чистом поле» сегодня видим или материализм, или секты, или… мусульманство.

– А как же православие?

– Православие – это наше почти генетическое состояние… Но разбираться в этом придётся каждому самостоятельно. – Василий неожиданно отвернулся и сделал вид, что задремал. Он не хотел больше говорить на эту тему. Мы должны сначала «пережевать» услышанное. Прожив длительное время в Афганистане, активно работая и принося при этом хорошие результаты, он ясно видел усиление позиций религии среди населения, которое и ранее без неё не могло ступить и шагу. Чем больше «сгибали» палку, заставляя отказаться от Аллаха, тем больше веры прибавлялось у людей. Видно, Василий очень часто и много говорил об этом со своими «подсоветными». Многое почерпнул из мудрости восточных стариков, не терпелось поделиться со своими братьями. Сказал и… запереживал: «Не рано ли?»

– Человеку не хватает на этом «поле» знаний, – продолжил я, рассматривая спину Сорокина. – Эти темы и государствами, и религиями запрещены и караются смертью. Раньше – открыто, сегодня – скрытно, но неотвратимо…

Думай как хочешь, что я имел в виду своей последней фразой. Но под каждым словом моего зама был готов подписаться.

Допили чай. Тщательно проверили рюкзаки и оружие, чтобы ничего не гремело, затушили и замаскировали костёр и двинулись в путь.

Шли быстро. Сначала яркая луна помогала, подсвечивая лесные дороги и тропинки, но с середины ночи пошёл дождь. Мелкий, противный, через некоторое время превратившийся в ливень. Тучи закрыли нашу небесную спутницу, и стало так темно, что хоть глаз выколи. Двигались по компасу, пока не стало светать. Прятаться от дождя смысла уже не было. Мы стали мокрыми, как часто это и бывало, до нитки. Сухими оставались только топографические карты и вещи, бережно нами хранимые в целлофановых мешочках, – носки, нижнее бельё и планы наших операций. Часа два двигались в темноте, пока небо не стало сначала сереть, а потом за тучами обозначилось солнце и оповестило о начале следующего дня. Стало немного веселей. Кроссовки хлюпали от воды в них, майки и трусы, не говоря о спецназовской форме, были хоть выжимай, удовольствие состояло в одном: нам всё нипочём или, на языке гражданских людей, – по плечу! Но через некоторое время наступил ступор от никчёмности происходящего. «Неужели нельзя пересидеть где-нибудь этот проклятый дождь? Куда мы рвёмся, зачем?»

Примерно в шесть утра вышли к речке. Сырая, мокрая трава снизу – почти выше пояса, ненавистный дождь сверху и – река, через которую надо переправиться. Вышли на берег и, нарушая все правила, столпились у кромки воды.

Мы тоже умели нарушать правила. Происходило это от безнаказанности на учениях. В боевых операциях этого случиться не могло. А сейчас усталость давила на правила. Да и кто может проверить нас в этой глуши, в такое время и в такой дождь?! Здесь только десять «чудаков на букву М», которые собрались в одном месте этого сказочного леса…

Я, как командир, тоже отупевший от усталости, сырости, смотрел на поток коричневой речной воды. Стояли гурьбой, тяжело переводя дыхание. Единственно, кто не поддался унынию, – группа прикрытия, стоявшая сзади нас метров за сто. Хотя о том, что у них происходило в головах, можно было только догадываться. Я понимал, что любая команда, которую бы я отдал, вызовет только раздражение. Поэтому молчал. Ведь каждый знал, что делать. Саша Мордвинов, офицер, подготовленный физически очень хорошо, но вместе с этим очень острый на язык, с ним лучше не заводиться, молча плюхнул свой рюкзак на землю и достал из него надувной матрас. Присев на корточки, стал его надувать. С другого конца прилип к соске другой офицер – Володя Геймур. Достали второй матрас. Надули. Связали их вместе, сделав плот. Загрузили рюкзаки и обувь, вошли в воду. Глубина у берега была сразу же – с головой. Вода обожгла своим холодом. Речка была неширокая, метров двадцать пять – тридцать. Первая группа, переправившаяся на тот берег, отпустила плот, и мы потащили его за веревку к себе. В течение тридцати минут переправились все. Немного углубившись в лес, стали собирать костёр. Поскольку уже рассвело, демаскирующий вид огня нам был не страшен. Человека три колдовало над абсолютно мокрыми хвойными ветками. Дождь уже прекратился, а костёр так и не разгорался… Мы, полностью скинув с себя одежду, стояли в костюмах Адама. Тела колотила дрожь. После холодной воды никак не могли согреться. И тут Саша Мордвинов поучительно заговорил:

– Чтобы согреться, надо не думать о холоде, надо суметь расслабиться и… не дрожать. – И он демонстративно сделал длинный выдох, поднял руки вверх и, кинув их вниз, перестал дрожать. – Ну вот! Сделайте так же… Дрожь тела, – продолжил он, – подаёт мозгу импульсы, отвечающие за теплоотдачу. А уж мозг сделает своё дело – избавит от холода.

Всех продолжало трясти в ознобе, зубы клацали, что грозило сотрясением мозга. А он спокойно стоял, пересиливая холод, как будто был не в сыром лесу, а на берегу Чёрного моря. Все, по его примеру, кто как смог, сделали так же. Общая дрожь прошла. Мы даже все заулыбались. Но у кого-то дёрнулась то ли рука, то ли плечо, и он опять затрясся всем телом. И дрожь его передалась по кругу всем остальным. От этого уже радостно хохотали все, продолжая вместе дрожать. Ещё несколько таких попыток психологической борьбы с холодом никак не могли привести к успеху, но бодрости это добавило всем. Это как-то неожиданно убрало и ту злость, накопившуюся внутри от дождя, холода и усталости. Явно виновных среди нас не было. Кроме одного… Тебя самого, который выбрал такую жизнь!

Краем глаза выжидающе смотрели на колдовство вокруг костра. Минут через пять огонь всё же стал разгораться. И уже всей группой мы столпились вокруг огня, прокручиваясь вокруг своей оси, как шашлыки, подставляя жару языков непослушного пламени разные части тела. Дрожь прекратилась, а в руках у нас появились сначала майки и трусы, а затем штаны и куртки, которые тоже начали наполняться теплотой огня.

Сказка «Двенадцать месяцев»[36], летняя сцена на полянке, возле реки, со стороны могла показаться явью! Но этого никто никогда не увидел со стороны. А мы, в свою очередь, были так заняты делом, и в такой глуши нам вряд ли мог кто-то помешать. От этой удивительной группы уже совсем несказочных героев, от наших мокрых вещей и тел валил пар уходящей влаги, сливаясь с туманом и дымкой раннего утра, перемешанный с едким дымом костра.

Сделав вид, что обсохли, мы натянули на себя полу-мокрую спецназовскую форму, двинулись дальше.

Минут через десять – двадцать быстрой ходьбы кровь разогрелась, тело приняло привычный температурный режим, и уже благодаря жаркому телу пар от мокрой одежды валил от каждого и без внешнего огня. Дождь прекратился. Часа через два мы остановились на небольшой привал. Группа вошла в привычный ритм.

Шли целый день. Делали привалы, ели практически не разговаривая. Ноги несли нас к точке, которая была на самом краю карты. Мы должны были успеть!

Дошли к ночи измотанные и, выполнив все необходимые премудрости привала, завалились отсыпаться.

Когда взошло солнце, а по всем признакам утро следующего дня должно было быть солнечным и ясным, разведдозор уже несколько часов наблюдал за противником. Десяток штабных машин, которые, казалось бы, хаотично, но на самом деле – в определённом порядке, по осмысленному умному плану дальновидного офицера расположились на огромной открытой поляне. Продумано было всё. Со стороны подступающего леса, откуда, вероятно, ждали нападения и возможного наблюдателя, было натянуто несколько линий колючей проволоки, соединённой с сигнальными минами, а ещё была куча малозаметных препятствий. Это такая очень тонкая стальная проволока в виде колец-ловушек, которая на десятки метров распутывалась и намертво прикреплялась к земле. Заметить её, в особенности в темноте, было невозможно, а если попасть в неё ногами, запутавшись, – выбраться из неё уже нельзя. Чем больше двигаешься, тем сильнее затягиваются стальные петли. Если в такую сеть попадали животные, высвобождали их, только вырезав специальными ножницами кусок «пространства» вместе с брыкающимся телом. Со стороны огромного поля стояла невысокая вышка. Местность на несколько километров вокруг хорошо просматривалась с неё двумя часовыми.

Два человека – Юра Егенмурадов и Сергей Шатилкин, ещё в темноте проведя полную маскировку, выдвинулись со стороны огромного поля и лежали метрах в двадцати от границы объекта. Маскировочные халаты заранее, несколько месяцев назад, были обшиты сзади длинными тонкими лентами. И ещё ночью мы, насобирав охапки травы, все вместе навязывали эту растительность большими пушистыми пучками на маскхалаты. Затем, заботливо расправив и придав этому произведению дизайн дикого луга, подходящего по цвету и характеристикам местности, надели их на разведчиков. Если в этом халате лечь на землю, то человек в нём абсолютно сливался с пространством. Это напоминало бесформенность поля и одновременно – луговое многообразие и разнотравье. Нельзя было отличить человека в нём, даже если в упор смотреть на эту травяную свежую массу, распластавшуюся возле ваших ног. Мы это умели делать уже очень хорошо. Но главными мастерами маскировки были адепты вьетнамского Дак-Конга[37], особенно после опыта войны с американцами, и – кубинские войска спецназначения с опытом войны в Мозамбике, Анголе и Латинской Америке. Этот опыт был использован и нами. Чтобы убрать блеск кожи лица и кистей рук, мы надавили сок трав с помощью ложек в своих котелках и, отжав капли драгоценной жидкости через марлю, обмазали улыбающиеся физиономии наших разведчиков. Не забыли и про себя. Лица стали матово-зелёными, чем-то похожими на далёких вьетнамских бойцов. В темноте белели только зубы и горели своей бесшабашностью и любовью к жизни наши глаза.

Итак, разведчики лежали под носом у наблюдателей вышки со стороны, откуда и ждать их было невозможно, и фиксировали всё происходящее. Была налажена внутренняя радиосвязь.

Теперь нам для полноты данных необходимо было «расшевелить противника», чтобы они побегали, подвигались и дали бы увидеть нам, что и где находится.

В лагере шла размеренная, скучная жизнь. Сменялись ленивые, полусонные часовые. Мы нашли ещё два секрета противника, которые были выдвинуты в лес. Определили палатку со взводом охраны и штабную машину с руководством объекта. В тени навеса, рядом с главной штабной машиной, покуривали двое гражданских. Один из них, опознанный по фотографии, – «наш» секретоноситель, ради которого мы были здесь.

Базу мы организовали за пару километров в лесу. Много лет назад здесь был дом лесника. Дорога полностью заросла и стала непроходимой даже для трактора. От маленького домика остались только стены, а большой, уже дикий фруктовый садик продолжал плодоносить и дал нам дополнительные витамины к нашему рациону.

Большинство из нас были родом из таких русских, украинских, белорусских деревень. Или родились там, или жили у бабушек, проводя незабываемые летние месяцы. Поэтому более комфортного места для нас найти было невозможно. По кустам на солнышке были развешаны всевозможные нехитрые наши вещи: носки, кроссовки, тельняшки, рюкзаки и даже топографические карты. Тепло ласкового солнца забирало из них последнюю влагу.

Решение о том, как действовать, было принято уже в середине дня. Мы знали, чего хотим, и знали, как это сделать. Мы ждали назначенного часа. Это должно произойти ночью.

Подставив под лучи яркого дневного солнца лицо, я раздумывал о «великой случайности»: почему мы вдруг, перед довольно серьёзной частью операции, почти случайно, набрели именно на это место? На карте эти развалины были обозначены не очень понятно.

Я размышлял о том, что дом, где ты родился, поле или сад, наполненный фруктовыми деревьями, с которых ты, будучи ещё ребёнком, сбивал сначала незрелые, а затем ароматные яблоки, по-разному «разговаривают» с тобой и с чужаком, проходящим по этим местам.

Для тебя эти места имеют душу и память. Смысл каждого родного стебелька тебе понятен. У любого постороннего это – только отображение увиденного, даже очень красивого, но всё равно чужого, а не родного. У него не возникает других чувств. Где бы мы ни были, нас всегда тянет в дом, в котором родились, и тем более в сад своего детства. Это то, что мы бесконечно любим. А от того, где ты живёшь, и от тех дорожек сада, по которым бегаешь, зависит смысл и всей твоей судьбы.

Пока мы дышим воздухом этих садов, дом наш – полная и осмысленная чаша. До тех пор и предки наши, жившие по этим же заветам, – живы. И именно эта связь даёт тебе энергетическую подпитку от той земли, на которой ты родился и рос. В детстве моя мама часто отправляла меня в подмосковную деревню Монино. И я знаю точно, что стоит мне только прикоснуться к этой земле, – я уже становлюсь сильнее.

Нам хватило всего несколько часов, чтобы полностью восстановиться.

Теперь у нас было время подвести итоги и поговорить, что называется, «за жизнь». Начал Вася Сорокин:

– Я вообще не понимаю, почему мы все вдруг кинулись жить по восточным гороскопам? – В возбуждении от слов, которые, видно, его очень сильно волновали, он даже привстал на своём надувном матрасе. – При чём здесь для нас восточный гороскоп? Вот ты кто, командир?

– Козерог[38].

– Может, в русском языке вы знаете название такого животного, как козерог? – в запальчивости, очень напрягаясь от значимости своих слов, продолжал Василий. – Есть медведь, есть бык, в конце концов, – есть лошадь…

– Конь с яйцами… – вставил Володя Зайцев.

– Ты о себе? – спросил Мордвинов.

– Овны, тельцы[39]… Лет сто назад в русском языке таких слов вообще не было, – не обращая внимания на вставки, продолжил Сорокин. – Если и говорить о каких-либо символах, мы ближе стоим к друидам[40]. Мы – выходцы из леса. Человек стоит ближе к своему природному инстинкту, а не к придуманному зоопарку…

– Насколько я знаю, – заговорил Володя Зайцев, – друиды – это скрытность и обман, ложь…

– Нет, дорогой Зайчик! – продолжал Василий. – Бой друида должен быть скрытным для противника и невидимым для врага – это правда, но это не обман. Любое его действие – сочетание интеллекта, силы, живучести, ловкости и умения противостоять всем силам Зла… Чем это не наша оперативно-боевая группа?

– Точно! – опять вставил Мордвинов. – Немного магии, умения превращаться в животных… и перемещаться в пространстве…

– Хорошо, если бы им не нужна была еда!

– А без баб они обходятся?

– Да, я вам серьёзно говорю, вы послушайте! – перебивая всех, повысил голос Сорокин. – Я же не говорю вам, чтобы вы стали друидами, я говорю, что именно они ближе нам, чем японские знаки зодиака[41] и ниндзя[42]… – И пафосно продолжил:

– Почитать мать-землю и всё, что живёт на ней, получая благословение и мудрость от природы и места, где ты живёшь. Умение адаптироваться под текущие потребности группы, привнесение своих знаний, что необходимы для выполнения поставленных целей. И важно между всем этим соблюдать баланс: интеллекта, живучести, силы, ловкости, знаний в зависимости от стиля боя и роли, предназначенной вам в группе…

Сорокин достал измятую пачку сигарет и с наслаждением закурил. Спорить, видно, уже никто не хотел. Друиды, ниндзя, даже душманы[43] сейчас никого особенно не волновали. Но каждый из нас и из этой беседы наполнялся силой и мудростью знаний каждого товарища, с которым ты сейчас делил хлеб, который мы несли в рюкзаках. Тем более Василий Сорокин… Он, пожалуй, наиболее опытный, прошедший уже не единожды афганскую войну. Белорусский хлопчык[44], оперативный работник, в совершенстве владеющий языком фарси, не особенно разговорчивый и, даже после командировок, – замкнутый, с удивительно нежными чувствами в семье, Вася был своеобразной лакмусовой бумажкой по правильному отношению к любым событиям в нашем коллективе. Часто по нему определяли, что такое – «хорошо», что такое – «плохо»… И чаще всего интуиция его не обманывала.

– Странствуя по свету, – почти докурив сигарету, сказал он, – друиды несут в себе силы самой природы, дарующие жизнь и смерть. Меня больше всего поражает в истории о них, то, что они, с лёгкостью идущие к смерти, ради того, чтобы найти средство борьбы со злом, делают это во имя жизни… – Вася с яростью, одной последней затяжкой, до фильтра уничтожил своё курево и растёр окурок в уже пустой пачке из-под сигарет.

– Заряжаться надо от деревьев, – вдруг сказал Геймур. – Кстати, это друиды говорят… Например, дуб имеет мощную энергию, которая придаёт силу и ясность мысли.

Мы с удивлением уставились на Володю Геймура, до этого молчаливо что-то строгавшего из ветки своим немаленьким ножом.

– Сосна наполняет тело человека тяжёлой, плотной энергией. Но особое дерево, – продолжал он, – берёза…

Володя поднял взгляд на нас и продолжил:

– Да! Это особое дерево. Не каждый может получить от неё помощь – только тот, кто её любит, верит в неё, относится к ней с большой лаской. Кого берёза полюбит, тот всегда возле неё здоров будет…

Поговорили о деревьях и травах, о намечающейся командировке на Ближний Восток, о выделении садовых участков, о последнем походе в «Бычок» – это наш любимый ресторан в Балашихе – и ещё о многом-многом другом. За разговорами неумолимо приближалось время «Ч».

Наступила ночь. Подгруппы выдвинулись на исходные рубежи. В три часа ночи, когда до начала штурма оставалось двадцать минут, нас неожиданно сразили случайно открывшиеся обстоятельства!

Объект противника существовал уже несколько недель. Командир – Миша Журавлёв, был человек опытный и, кроме того, служил в одном подразделении вместе с нами. Он бывал с боевыми отделами и на учениях, и в реальных операциях. По характеру и знаниям Миша был такой же, как и мы, только за одним исключением: командир ОУЦа приказал ему, как профессиональному военному, заниматься солдатами. Это бойцы, которые тоже уже прошли серьёзную боевую подготовку и готовились к командировкам в Афганистан, как подразделения, обеспечивающие работу боевых отделов. Они были высокопрофессиональными военными. Да и сам Миша Журавлёв, имеющий хороший боевой опыт, прошедший Афган, придумал для нас оригинальную ловушку и усиленно нас в неё загонял… По его расчётам, всё было просто. Штабные машины, палатка для личного состава ночью оставались пустыми. Весь личный состав, в том числе и секретоноситель, и офицеры перемещались в заранее подготовленные окопы, хорошо замаскированные и достаточно уютные, чтобы провести там ночь. С наступлением темноты караул ходил по территории и делал вид, что смену часовых разводит по местам дневной дислокации. Предполагалось, что если нападение будет ночью, то удар произойдёт по пустым палаткам и машинам, а уж группа спецназа окажется в окружении и будет уничтожена.

В Афгане с Журавлёвым произошёл очень неординарный, особый случай. Во время боевого столкновения с одной из банд духов он получил прямое пулевое попадание в голову… Пуля, поранив кожу, отскочила от черепа! Все были в шоке от произошедшего. Самого Мишу посчитали заговорённым и необычайным везунчиком. Но после этого к нему прикрепилось прозвище «Железная Голова». К его умственным кондициям это никак не относилось, он имел не только острый ум и правильно мыслил, но и обладал хорошей памятью и широкими знаниями в военном деле, а вот удивительная крепость его черепа теперь уже всегда вызывала шутки и незлобивые подтрунивания. И вот именно Миша «Железная Голова» приготовил нам сюрприз.

Наши разведчики, которые провели рядом с лагерем целый день, ничего не заметили за всё это время. Ловушка почти сработала, если бы Юра не решил подобраться в темноте поближе к палаткам и почти случайно не наткнулся на окоп, полный людей. Уйдя незамеченным от окопа, он по экстренной связи сообщил об увиденном…

Теперь ступор был у меня. Подгруппы были на рубеже атаки и нацелены на «негодные» объекты. За пятнадцать минут я и радист группы, который единственный в это время находился со мной, «пропахали» на пузе полполя, успев переориентировать старших подгрупп. И ещё через пять минут в точно назначенное время взрывпакеты полетели не в палатки, как ждали обороняющиеся, а в окопы с личным составом. Сигналом для штурма стало уничтожение караула, бредущего на очередную смену в самом центре лагеря. Эффект от внезапности и слаженности взрыва одновременно двадцати взрывпакетов по всему лагерю вызвали хаос и растерянность на следующие десять минут: «Откуда? Почему здесь?»

В реальной ситуации такая атака уничтожила бы практически весь личный состав базы.

Халбаич и Серёга Шатилкин тащили немного оглушённого и, как оказалось, очень «сонного» секретоносителя…

Все остальные взрывали штабные машины и устремлялись в разные стороны.

Но к месту сбора все подошли практически одновременно. Схватив рюкзаки, что напоминало передачу эстафетной палочки на стометровке, то есть никакой задержки, мы уже стремительно углублялись в гущу нашего спасителя – родного и уютного леса.

И опять – ноги, ноги. Любимое и самое главное упражнение спецназовца – бег.