- -
- 100%
- +
Контакт не вышел
Дети во дворе — это отдельная цивилизация со своими законами, иерархией и понятием о справедливости. В тот день цивилизация переживала острый энергетический кризис: бабушка Лёхи Козлова, самая могущественная шаманка микрорайона, ушла в магазин, забрав с собой все ключи и, что критично, зарядку для планшета.
— Всё, сливаемся, — мрачно констатировал Толик, пиная мяч, который давно уже потерял товарный вид и напоминал дохлую медузу. — Скукота.
И тут появился ОН.
Человек как человек. Высокий, тощий, в длинном сером плаще, какие носят либо очень старомодные профессора, либо маньяки в дешевых ужастиках. Он остановился у песочницы и уставился на детей. Смотрел он долго, не мигая, отчего у Козлова Лёхи возникло стойкое ощущение, что ему за шиворот насыпали ледяных кубиков.
— Здравствуйте, дети, — сказал Человек.
Голос у него был странный. Слишком правильный. Без интонаций. Как у навигатора, который решил прочитать стихотворение.
— Здрасьте, — буркнул Толик, на всякий случай становясь за качели.
— Я есть путешественник, — продолжил Человек. — Я пришел с очень далеко.
— С Зеленоградска? — спросила мечтательная Маша из третьего подъезда, которая как раз хотела на море.
Человек моргнул. Один раз. Медленно. Веки двигались горизонтально, а не вертикально. Козлов Лёха икнул.
— Нет, — ответил Человек. — Моя родина находится в галактике Туманность Андромеды. Это очень, очень далеко.
Повисла пауза. Толик перестал прятаться за качели и вышел вперед, прищурившись.
— Дядь, а чё ты тогда в нашем дворе делаешь? Тут же этим, как их там, НЛО не приземлится. Провода мешают. Вон, видишь, троллейбусные.
— Мой корабль замаскирован, — терпеливо объяснил пришелец. — Я здесь для наблюдения. Для сбора биологического материала.
Тут до Маши дошло. Она побледнела и пискнула:
— Материала? Это нас, что ли, резать будете?!
— Не бойтесь, маленькие приматы, — губы Человека растянулись в улыбке. Это было жуткое зрелище: рот разъехался чуть ли не до ушей, а зубы оказались идеальными, ровными и какими-то… металлическими. — Я провожу мирное исследование. Мне нужен… как это у вас называется? Пупсик? Пупир?
— Пупырчатая пленка? — догадался Лёха. — У нас в гараже есть, батя утеплял.
— Нет. Это мягкое, круглое, с хвостиком?
Дети переглянулись. Картина маслом: пришелец из галактики Андромеды хочет украсть у них котёнка.
— Рыжик! — заорал Толик. — Рыжика нашего хочет спереть! А ну вали отсюда, пока я тебе твою тарелку летающую на кирпичи не разобрал!
— Котёнок? — Человек склонил голову набок градусов под сорок пять. Звук при этом был такой, будто позвонки пересыпали галькой. — Зачем мне котёнок? Мне нужен… — он задумался, и вдруг его лицо… потекло. Серьезно. Как пластилин, который оставили на солнце. Черты съехали на сторону, нос переместился на лоб, а глаза… глаза посмотрели в разные стороны, а потом оба уставились прямо на Козлова Лёху. Лёха почувствовал, что сейчас опоздает в туалет по-большому прямо здесь, в песочнице.
— Мне нужен ваш… Пупсик, — вынесли вердикт наплывающие черты лица. — Маленький. Сладкий. В фольге.
— Фольга? — Маша вдруг перестала бояться. — Дядь, вы шоколадку, что ли, ищете?
— Шо-ко-лад-ку, — по слогам, смакуя, повторил пришелец. Лицо его снова стало обычным, человеческим. — Да. Тот образец, что был изъят у вашего самца в сером костюме три ваших дня назад. Он назвал это «Пупсик». Очень питательно. Вкус напоминает нашу родную протоплазму.
Дети выдохнули. Толик хлопнул себя по лбу.
— Так это вы про «Пупсик в шоколаде»? Козлов, это ж тебя был! Ну, который тебе дядя Витя из командировки привёз, а ты хвастался!
Лёха вспомнил. Конфета. Огромная, дурацкая, в золотой фольге, с зайцем на обёртке. Он её ещё в карман куртки положил и забыл.
— Ага, — сказал он, пятясь к подъезду. — Была. Я её съел.
Глаза пришельца вновь разъехались в стороны. Один уставился на Лёху, другой — на облако.
— Ты… съел? — его голос дрогнул впервые. — Ты употребил внутрь артефакт, содержащий образец нашей биологической структуры, замаскированный под вашу примитивную углеводную плитку?
— Ну да, — шмыгнул носом Лёха. — Вкусная. С вафлей внутри.
— Вафля, — эхом отозвался пришелец. — Внутри.
И тут началось то, что Толик потом назовет «Цирк уродов с Альфой Центавра». Пришелец схватился за голову, и его руки по локоть ушли в волосы. Буквально ушли, как в масло. Потом он подпрыгнул и завис в воздухе, неестественно задрав ногу. А потом из его уха повалил пар и раздался звук, похожий на помехи радио.
— Приём! Приём! — заговорил он сам с собой. — Говорит Икс-37-Бета. Миссия провалена. Образец утилизирован аборигеном.
Из уха донеслось шипение, а затем отчетливый, хоть и искаженный помехами, голос: «Ну и идиот. Возвращайся. Мы тут борщ ищем».
Пришелец опустился на землю, поправил плащ и посмотрел на обалдевших детей. Взгляд его был полон космической тоски.
— У вас есть борщ? — спросил он устало.
— Вон, во втором подъезде, баба Зина постоянно его готовит, — автоматически ответил Толик. — С пампушками.
— С пампушками, — как завороженный повторил пришелец. — Передайте координаты.
И тут из окна пятого этажа раздался душераздирающий вопль:
— Лёша, Козлов! А ну марш домой! Уже столько времени на улице, а ужин стынет! И кому сказала форму снять?!
Пришелец вздрогнул и посмотрел наверх. Там, в окне, стояла та самая бабушка — грозная шаманка микрорайона, с половником в руке, готовая метать молнии или тапки... тут как повезет.
— Это ваша самка? — спросил он у Лёхи, указывая на окно.
— Это бабушка, — вздохнул Лёха.
— Ба-буш-ка, — медленно проговорил инопланетянин. Он посмотрел на бабушку, потом на детей, потом снова на бабушку. В его глазах впервые появилось недетское чувство — животный ужас. — Она… главная в прайде?
— Ага, — подтвердил Толик. — Если она выйдет, мало не покажется. Она и ремнем может.
— Экстренная эвакуация, — быстро сказал пришелец сам себе и стал пятиться к арке. — Контакт с доминантной самкой противопоказан. Всем спасибо, все свободны. Я пришлю отчет.
Он нырнул в арку, и в ту же секунду оттуда донеслось нарастающее гудение, похожее на работу старого холодильника, который решил взлететь. Из-за угла вынырнул серебристый продолговатый предмет, бесшумно, если не считать паники среди местных голубей, взмыл над крышей и через мгновение исчез в облаках, оставив после себя лишь легкую дымку и запах озона.
Дети стояли и смотрели в небо.
— Нифига себе, — выдохнул Толик. — А я думал, он врет про Зеленоградск.
— Ага, врет, — поддакнул Лёха, который все еще не был уверен, что его штаны выдержат это приключение. — С такими зубами и не такое соврешь.
Из подъезда вылетела бабушка. Половник в ее руке сверкал, как бластер космического десантника.
— Лёшка! Я кому сказала?! А ну бегом! Борщь остынет!
— Ба, — Лёха обернулся и посмотрел на нее совершенно новым взглядом. — А у тебя рецепт есть?
— Чего?
— Борща. С пампушками.
— У меня, милок, и с пампушками, и с чесноком, и с мясом, какое твоей мамке в кошелек влезет. А что?
— Да так, — Лёха почесал затылок. — Один знакомый спрашивал. Иногородний.
Бабушка подозрительно сощурилась, но сменила гнев на милость:
— Передай своему иногороднему, что рецепт — он в башке, а не в бумажке. Пусть сам приходит, если не боится. У меня на всех хватит.
— Не придет он, ба. Боится.
— Чего это?
— Тебя, — честно сказал Лёха. — Сказал, доминантная самка. Противопоказана.
Бабушка крякнула, поправила халат и с неожиданной гордостью в голосе изрекла:
— То-то же. А теперь марш домой, доминантный ты наш.
Вечером, когда Лёха уже засыпал под бормотание телевизора, в комнате что-то пискнуло. Он приоткрыл один глаз. На подоконнике лежал небольшой серебристый диск, похожий на монетку, только с голографической рябью по краям.
Лёха осторожно ткнул его пальцем. Диск засветился, и в воздухе проявилась проекция — та самая голова пришельца, только теперь маленькая, с кулак, и почему-то с повязкой на лбу.
— Абориген Лёха, — торжественно начал голос. — Это мой последний отчет перед командованием. Цель: рецепт борща с пампушками. Статус: провал. Объект «Ба-бу-шка» классифицирован как существо класса «Матриарх Абсолютус». Охраняет рецепт на подсознательном уровне. При попытке приблизиться к источнику борща зафиксирован выброс половником, который по энергетике равен залпу крейсера. Двое наших разведчиков до сих пор приходят в себя в медотсеке.
Изображение моргнуло.
— Вывод: данный рецепт — не просто еда. Это легенда. Миф. Священный Грааль вашей кухни, который передается только через ритуал поедания за семейным столом. Добыть его дистанционно невозможно. Требуется личное внедрение с полной ассимиляцией.
Пауза.
— Но я, Икс-37-Бета, пока не готов к такому подвигу. Ба-бу-шка страшна в гневе. Посему миссия переводится в режим долгосрочного наблюдения. Я буду ждать. Возможно, через сто лет она устанет. Или я наращу смелости. Связь через этот передатчик. Береги его. И не корми Рыжика конфетами, у него аллергия на глюкозу. Конец связи.
Проекция погасла.
Лёха повертел диск в руках, хмыкнул и сунул под подушку.
— Долго ты будешь ждать, дядя, — пробормотал он в подушку. — Бабушка у нас бессмертная. Ее даже поликлиника боится.
А внизу, на кухне, гремела посудой та самая «Матриарх Абсолютус», напевая что-то про то, что «инопланетяне тоже люди» и завтра надо купить свеклы побольше — вдруг кто в гости нагрянет.
Червивая доля
Жизнь наша, червиная, однообразная, но весёлая. Потому что если к ней относиться серьёзно, можно сойти с ума. Представьте: ты просыпаешься утром, а над тобой не потолок, а полтонны земли. И так каждый день. Единственное разнообразие — это когда садовод с похмелья забывает, куда сунул бутылку, пряча ее от жены, и начинает перекапывать огород методом похмельного тыка. Тут уж как повезёт: либо тебя разрежут на два самостоятельных бизнес-проекта, либо просто оглушат комом земли.
В нашей династии Червяковых-Дождевых все мужики были философами. Дед говорил: «Земля, сынок, она как жена — чем глубже копаешь, тем больше сюрпризов находишь». Отец учил: «Не вылезай после дождя на асфальт — там небо открытое, страшно». Но я, молодой червяк по имени Гаврила, всегда был непослушным. Меня манила романтика. Этот мир наверху, где вместо перегноя — сплошные непонятности.
И вот однажды, после хорошего ливня, настал тот самый час икс. Вода залила все наши норы, дышать стало нечем, и мы с моим закадычным другом Прохором решили: а почему бы не выползти? Воздух! Свобода! И главное — в овраге за сараем, стараниями щедрого неба, образовался шикарный бассейн. Ну, не бассейн, конечно, а так, лужа, но для нас, двух скромных землемеров, это был настоящий Лазурный Берег.
— Гаврила, — говорит Прохор, извиваясь всем телом от восторга, — красота-то какая! Смотри, даже рябь по воде идёт, как на море.
— Ага, — отвечаю я, — и температура — закачаешься. Почти как навозная куча в июле, только без запаха.
Мы легли на спину (ну, как мы можем лечь на спину — просто перевернулись пузом кверху) и расслабились. Вода ласково колышет наши бока, солнышко припекает, птички поют. Жизнь удалась. Лежим, мечтаем. Прохор говорит, что хорошо бы закопаться под грядку с укропом, а я мечтал о подгнившей картофелине — это ж деликатес.
Вдруг слышим — топ-топ-топ-БАХ! Земля дрожит. На горизонте, заслоняя солнце, появляется огромная резиновая галоша, а в ней — нога. Нога принадлежала соседскому мальчишке Петьке, который решил проверить глубину нашего «бассейна». Петька, не глядя под ноги, шлёпает прямо к воде.
— Гаврила, — шепчет Прохор, — а может, это водопой? Слон пришёл?
— Какой слон, Прохор, это ж Петька! Он нас не видит! Давай делать ноги!
Но поздно. Петька заносит свою галошу над лужей, целясь в самую глубокую часть. Раздаётся звук: «Чвак!» И мой друг Прохор, только что обсуждавший прелести укропной грядки, перестал быть Прохором. Он стал тонким и печальным напоминанием о бренности бытия на подошве резиновой обуви. Петька, не заметив ничего, потопал дальше, а я нырнул в ил и затаился.
Домой я вернулся сам не свой. Сижу в норе, горюю. Вспоминаю Прохора. Как мы вместе виляли хвостами, когда шёл дождь, как делили пополам полусгнивший корешок... Эх, Прохор, Прохор... Не дожил ты до размножения.
Тут мимо проползает дед, грызёт какую-то гнилушку. Увидел меня, такого печального, и крякнул.
— Чего нос, то есть голову, повесил?
— Деда, — говорю, — Прохора больше нет. Петька его в бассейне раздавил. Галошей. Жизнь-то какая жестокая!
Дед сплюнул пережеванную щепку.
— Эх, Гаврила, молодой ты ещё, зелёный. Жизнь — она не жестокая, она — справедливая. И цикличная. Ты на нас, червей, посмотри. Мы — самый везучий народ на планете. Нас даже убить — и то толком нельзя.
— Это как это нельзя? — удивился я. — А Прохор?
— А что Прохор? — усмехнулся дед. — Прохор теперь в двух экземплярах существует: один под сараем засох, а второй на Петькиной подошве по огороду путешествует. Но я не о том.
Он хитро прищурился и, понизив голос до шёпота, изрёк истинно червиную мудрость:
— Вот скажи мне, внук, как мы, черви, быстрее и веселее всего размножаемся?
— Ну... — замялся я, вспоминая школьные уроки биологии. — Весной, после дождика, при благоприятной температуре, мы встречаемся и обмениваемся...
— Лопатой! — перебил меня дед и довольно захихикал, свернувшись в спиральку. — Лопата — вот главный свадебный генерал в нашем роду! Ты думаешь, садовод, когда тыкву сажает, нам праздник устраивает? Он нам население удваивает! Тюк — и вместо одного червяка — два. Тюк — и вместо двух — четыре! А ты говоришь — жизнь жестокая. Да это же сплошное размножение методом народной стройки! Так что не горюй. Может, Прохор ещё и удобрит нам счастья вон под тем кустом смородины. Если Петька лопату вовремя возьмёт.
И я понял: прав дед. Жизнь наша червиная — штука суровая, но оптимистичная. Главное — не попадаться под ноги, когда ходит Петька, и радоваться, если вместо тяжёлой лопаты тебя просто разрежут пополам. Всё-таки дети — это святое.
На следующий день дедова философия мне очень пригодилась. Потому что утром я выполз погреться на солнышке (ну люблю я это дело, хоть убейте, тянет меня к романтике) и нос к носу столкнулся с той самой лопатой. Тюк! И мир перевернулся.
Очнулся я в железной банке из-под селёдки, в компании таких же горемык. Вокруг пахло сырой землёй и коллективной паникой. Рядом со мной извивался молодой червячок, совсем зелёный (в прямом и переносном смысле), и причитал:
— Ой, мамочка! Ой, всё! Это конец!
— Цыц, — сказал я ему строго, как учил дед. — Не позорь род Дождевых. Это не конец, это командировка.
— Куда? — пискнул он.
— На воду, — мрачно пошутил я. — Курорт «Рыболовный крючок». Путёвка с питанием.
И точно. Через полчаса нашу банку тряханули, открыли небо (такое огромное и страшное), и чья-то корявая рука, пахнущая махоркой и воблой, начала хватать нас по одному и насаживать на железные иголки. Визг стоял нечеловеческий. Когда подошла моя очередь, я вспомнил деда, зажмурился и сказал себе: «Гаврила, ты не червь, ты — супер-червь. Ты — наживка с характером».
И вот я вишу. Представляете? Вишу на крючке, который проткнул меня в самом интересном месте, болтаюсь в мутной воде и пытаюсь разглядеть подводные красоты. Красоты, скажу я вам, специфические. Мимо проплывает мотыль, весь такой деловой, в крапинку.
— Здорóво, земляк! — кричу ему. — Как тебе погодка?
— Какая погодка?! — возмущается мотыль. — Тут течение, знаешь ли! Работать надо! Личинкой быть — не червём кувыркаться!
Проплыл дальше, бурчит что-то про производственные нормы. Смотрю — компания головастиков тренируется в синхронном плавании. Выстроились в ряд, хвостиками дрыгают. Главный у них, пузатенький такой, командует: «И-и-и... раз, два, три... жабры втянули!» Красота, одним словом, подводный балет.
Вдруг откуда-то снизу выплывает старый сом. Огромный, усатый, ленивый. Глаза сонные, весь в тине. Увидел меня, притормозил, уставился. Я ему вежливо так:
— Доброе утро, уважаемый. Не подскажете, который час? А то я тут на экскурсии, а часы дома забыл.
Сом молчит, только усами шевелит. Подплыл поближе, обнюхал мой крючок.
— Слушай, — басит он. — А ты чего это такой дерганый? Висишь тут, крутишься, аппетита нет совсем у рыбы от твоей дерготни.
— Так крючок, — объясняю я. — Чешусь всё время. Неудобно очень.
— Крючок, говоришь? — Сом прищурился. — А наживка-то свежая! Давно таких сочных не видал. Может, попробовать?
У меня аж сердце (или что там у червей вместо сердца) ушло в пятки. То есть в хвост. Только и успел подумать: «Дедушка, прощай! Твоя наука пропала! Сейчас меня сом сожрёт, и никакая лопата не поможет!»
Сом раззявил пасть — такая темнотища, хоть глаз выколи, и...
Хвать!
Раз! И нет Гаврилы.
Тьма. Тишина. Только где-то далеко булькает вода. Лежу я на чём-то мягком и склизком. Вокруг темно, хоть глаз выколи (я уже это говорил, но тут действительно темно). Щупаю вокруг себя — стены какие-то упругие, колышутся. Пахнет рыбой и чем-то кисловатым.
— Эй! — кричу в темноту. — Есть кто живой?
— Тише ты, — раздаётся знакомый голос. — Не ори. Тут акустика плохая, но эхо надоедает.
Я присмотрелся (ну, насколько можно присмотреться в желудке у сома) и обалдел. Рядом со мной лежит тот самый мотыль, который мимо проплывал. Весь обслюнявленный, но живой.
— Ты как здесь? — удивился я.
— А я всегда здесь, — вздыхает мотыль. — Я ж не наживка, я ж личинка комара. По воде летаю, ныряю. А этот старый обжора, — он кивнул куда-то в сторону желудочной стенки, — только и делает, что всех подряд заглатывает. Я уже третью неделю тут живу. Слышал, он даже удочку однажды проглотил вместе с рыбаком. До сих пор икает леской.
— И что теперь делать? — спрашиваю я.
— А ничего, — говорит мотыль. — Жить. Перевариваться будем. Ты как, в первый раз?
— В первый.
— Ну, ничего, привыкнешь. Главное, не дёргайся сильно — меньше укачивает. Вон в том углу, — он показал на тёмный закоулок, — компания головастиков загорает, из ноздрей пузыри пускают. А там, под складкой, вообще опарыш живёт, так он уже с акклиматизацией смирился, песни поёт.
И правда, из дальнего угла доносилось тихое:
— А я в воду упаду-у-у, а я в сома попаду-у-у, а мне всё по барабану-у-у, я ж червяк, а не банкрот...
Голос показался мне смутно знакомым. Я прислушался. Точно! Это же Прохор!
— Прохор! — заорал я. — Ты что ли?
Пение прекратилось. Из темноты выплыло знакомое лицо, только слегка обветренное и с тиной на макушке.
— Гаврила?! — ахнул Прохор. — Живой?! А я думал, ты там, на крючке, в одиночестве скончался!
— А я думал, тебя Петька раздавил! — кричу.
— Так раздавил! — смеётся Прохор. — А потом сом приплыл, усы развесил, Петька испугался, сома и бежать, а я с подошвы в воду упал! И вот, — он обвёл головой вокруг, — в гостях у старого усатого. Третий день тут курортствую. Перевариваюсь потихоньку.
Мы обнялись, как два червяка, которые давно не виделись. Головастики подплыли познакомиться, Прохор предложил спеть хором. И я понял: дед был прав на все сто. Жизнь червиная — она не просто цикличная, она вообще непотопляемая. Ты то на крючке, то в соме, то под лопатой — а всё равно живёшь и радуешься.
Главное — не перевариваться слишком быстро. И помнить: если тебя съели, это ещё не конец. Это просто новый виток эволюции. А там, глядишь, сом на ту же удочку попадётся — и тогда мы все на огород святого Петра и вывалимся. Снова копать, снова философствовать.
Жизнь, она знаете какая? Она как червяк — длинная, скользкая, и всегда можно разделиться надвое, чтобы хватило на всех.
Хрон-поле на полусинтетике
Корабль тряхнуло так, что у Зиг-Зага выпала третья челюсть из седьмого ряда, а Космохряк, который как раз медитировал на кристаллы гармонии, впечатался лбом в пульт и случайно вызвал программу «Галактический гороскоп».
— Мать моя черная дыра! — прохрипел Зиг-Заг, выковыривая себя из углубления в кресле. — Что это было?
— Шестеренка! — трагическим шепотом ответил Космохряк, принюхиваясь. Он был нюхачом и мог определить неисправность по запаху за три парсека. — Пахнет горелой шестеренкой и паникой. Гиперпривод накрылся медным тазом.
Зиг-Заг, штурман с щупальцами вместо ушей, забарабанил по сенсорам.
— Давление в гипер-камере упало до нуля. Резонатор хрон-поля выдает какую-то чушь. Мы на подпространственных парусах еле ползем. Придется садиться.
— Куда? — Космохряк выглянул в иллюминатор. Внизу, в грязно-белой облачной мути, угадывалась планета. Обычная, каких много. Зелено-голубая, провинциальная. — Это же какая-то глушь. Сектор 8-12-4. Галактическая дыра. Даже названия нет, один индекс: Земля-3.
— Да хоть Земля-1, — махнул сразу тремя конечностями Зиг-Заг. — Садимся. Пока мы тут зависнем, нас патруль Времени за превышение гравитационного фона оштрафует так, что век не расплатимся.
Корабль, жалобно скрипя, вошел в атмосферу. Автопилот, который тоже пострадал от тряски, решил, что самый безопасный способ посадки — это на крышу какого-то длинного ангара, откуда вкусно пахло маслом, железом и, как ни странно, шаурмой.
Грохот был знатный. Ангар просел, но устоял.
Петрович, хозяин автосервиса «У Петровича», чинил «Ниву». Он как раз пытался объяснить клиенту, что «стук в подвеске — это не стук, а грязь и глина в колесо попала и налипла на диск, щас выковыряю, и поедешь». И тут сверху и прилетело.
Клиент сразу забыл про «Ниву» и, икнув, уехал на маршрутке. А Петрович, кряхтя, вылез из-под машины, отряхнул комбинезон, на всякий пожарный перекрестился (хоть и не был особо верующим, но лишним не будет) и пошел смотреть, что за хлам рухнул ему на крышу, проломив профнастил.
То, что свисало с потолка, на «хлам» тянуло с трудом. Это было нечто огромное, серебристое, с люком, из которого сейчас, шипя и выпуская пар, вывалились двое (или трое, или пятеро, сразу и не разберешь) существ.
Существа были мокрые, испуганные и чем-то напоминали осьминогов, которых скрестили с таксами. У одного щупальца были длинные, у другого короткие, и оба смотрели на Петровича огромными печальными глазищами.
— Йи-и-и-и! — тонко завел тот, что с длинными щупальцами (Зиг-Заг), универсальный переводчик исправно переводил — Туземец! Абориген! Не ешь нас, мы невкусные, мы технари, у нас мясо жесткое!
— Чего? — Петрович почесал затылок. Он принял существ за новых гастарбайтеров, которых обещал прислать знакомый из миграционной службы, но эти какие-то уж очень... щупальцевые. — Вы кто такие? Какого рожна мне на крышу упали? Я за профнастил с вас, хреновы летуны, три шкуры сдеру.
Космохряк, который был нюхачом, уловил главный запах этого места. Это был запах могущества. Запах сварки, солярки и мужской уверенности. Он ткнул Зиг-Зага щупальцем под дых.
— Это мастер, — прошептал он на межгалактическом. — Я чую. У него аура, пропитанная WD-40. Он нам поможет. Только говори с ним уважительно. Скажи, что мы заплатим.
— Денег нет, — брякнул Зиг-Заг, переходя на ломаный русский (переводчик в их головах работал на удивление хорошо, уловив сигнал местных спутников). — Но есть нано-пушнина. И зубы дракона с Венеры-7.
Петрович прищурился. Про нано-пушнину он не понял, а про зубы дракона решил, что мужики просто перебрали какого-то суррогата. Но его профессиональное чутье было задето. Корабль, хоть и странный, был явно сломан. А чинить сломанное было его работой.
— Ладно, — вздохнул он, подходя к агрегату. — Говорите, что стряслось-то?
Зиг-Заг и Космохряк, перебивая друг друга, на тарабарском русском и языке жестов объяснили проблему. Гиперпривод, дескать, не резонирует, хрон-поле штормит, а главная шестерня распределения фазового сдвига, похоже, навернулась.
— А, тьфу ты, — Петрович залез внутрь корабля через люк. Внутри воняло озоном и жжеными проводами. — Механику смотри. Где эта ваша... шестерня?
Ему показали на агрегат, который пульсировал синим светом и противно гудел.
Петрович осмотрел его со всех сторон. Потрогал. Постучал костяшками пальцев. Приложил ухо.
— Ну, ёлки-палки, — резюмировал он. — Так и есть. Шпонка срезалась. Вон она, в масле плавает. А этот ваш... фазовращатель? Он просто разболтался. Вибрация, понимаешь. И крепления слабые. Из какого металла делали? Из фольги? Да у меня «Жигули» семерка и то крепче собраны.