Святые не спят

— Мадемуазель Дюваль?

Между ними повисла секундная пауза.

— Да, — вытолкнула она из пересохшего горла.

— Я прибыл за вами.

Кучер распахнул лакированную дверцу, жест прозвучал как щелчок тюремного замка. Судья вынес приговор.

Селеста шагнула к экипажу, остро ощущая, что мосты за её спиной сожжены.

Кучер придерживал распахнутую створку, уставившись на девушку своим безучастным, стеклянным взором. Этьен, застывший каменным изваянием, наконец нарушил тишину:

— Ты правда уезжаешь сейчас?

Она промолчала. Любой ответ был бы неправильным. Селеста аккуратно перехватила ношу из рук брата и протолкнула саквояж в зияющую темноту кареты. Кожаные сиденья внутри пахли застарелым нафталином и кладбищенской сыростью.

— Я вернусь, — выдохнула она едва слышно.

И сама не знала, кого пытается обмануть этим заверением.

Этьен судорожно сжал челюсть. Он не спорил. Не умолял. Лишь глядел на неё потускневшими глазами — так смотрят те, кто уже познал слишком много горя для своего возраста.

Девушка занесла ногу над металлической подножкой. В это мгновение её рукава натянулся, удерживаемый чьей-то силой.

Селеста обернулась.

Брат приник к ней почти вплотную — вопреки своей обычной отстранённой гордости. Его руки впились в серо-голубую шерсть, словно это был последний осязаемый рубеж, удерживающий весь их рушащийся мир от падения в бездну..

— Недолго… — наконец сорвалось с его сухих губ.

Голос брата прозвучал запнуто, ему самому было не под силу поверить в собственные слова.

Селеста опустила веки, прячась от этой пытки.

— Недолго, — повторила она едва слышным выдохом, словно проверяя, выдержит ли это заверение натиск яви.

Пальцы Этьена медленно соскользнули с ткани. Но он не сдвинулся с места. Ещё мгновение юноша стоял рядом, точно силился зафиксировать в памяти её облик целиком — изгиб скул, шёпот, тепло угасающего дыхания, даже то, как серая мгла ложится на пряди.

Затем резко отвернулся, отчаянно цепляясь за остатки стойкости.

— Иди, — швырнул он в пустоту.

Кучер высидел этц сценку у подножки с непоколебимым, леденящим терпением. Селеста шагнула в зев повозки и замерла на пороге. Она не обернулась. Знала — если поддастся порыву, то навсегда останется на этой мостовой.

Створка захлопнулась. Лязгнул засов. И прежняя жизнь отныне была погребена по ту сторону дерева и железа.

Внутри экипаж больше не казался средством передвижения. Мягкая бархатная обивка туго обступала со всех сторон, и Селесте почудилось, будто она очутилась в утробе какого-то колоссального затаившегося зверя, проглотившего её целиком. Здесь пахло душным нутром левиафана — старой кожей и тленом.

Колесница качнулась и пришла в движение. Донёсся едва уловимый, стонущий хруст, но спустя пару мгновений воцарился штиль. Пространство быстро онемело. Впереди, за стеклом, едва угадывался неподвижный силуэт возницы. Его плечи не вздрагивали в такт ходу, будто сама дорога под копытами перестала существовать. Только капли, лениво чертившие дорожки по мутному стеклу, доказывали, что время ещё не остановилось окончательно.

Дорогие бархатные сиденья должны были дарить уют, но вызывали лишь брезгливый ужас, словно Селеста касалась шкуры чудовища.

Она попыталась уловить хоть что-то.

Ни стука подков.

Ни грохота ободьев.

Ни завывания ветра.

Лишь собственное загнанное дыхание, которое к тому же сделалось чужим, доносившимся из глубокого колодца.

Селеста провела ладонью по стеклу, отчаянно нуждаясь в осязаемом доказательстве реальности. В этот миг прямо над её ухом соткался бесплотный, ровный шёпот:

— Не открывайте окно.

Голос возник из ниоткуда, обдав шею ледяным сквозняком.

— Почему?

— Не сегодня.

Впереди, на козлах, в той же застывшей позе сидел старик. Были ли эти слова кучера? Или говорил сам этот странный экипаж? Девушка вжалась в сиденье, инстинктивно отпрянув от стекла. Нечто чуждое выталкивало её, не позволяя находиться рядом с окном.

Повозка ощутимо накренилась, словно колесо угодило в глубокую рытвину. Но ни удара, ни скрежета оси, ни всплеска грязи не последовало. Мир окончательно забыл снабжать движение звуками.

Единственное, что нарушало покой — удары собственного сердца. Но даже оно уже сбивалось с привычного ритма, запинаясь в груди.

Селеста снова напрягла слух.

Нет, цокот копыт всё-таки доносился.

Или ей просто отчаянно хотелось в это верить.

Она крепко сдавила ладонями виски, пытаясь списать всё на банальное утомление. Повтори эту ложь про себя ещё несколько раз — и, возможно, разум поддастся.

Селеста опустила взгляд на свои колени, бездумно разглядывая кисти рук. Глухота становилась невыносимой, давящей на барабанные перепонки,

но из темноты впереди неожиданно долетел ровный голос мужчины:

— Вам уже снился этот дом?

Селеста вскинула голову, вглядываясь в спину на козлах.

— Какой дом?

Кучер не торопился с ответом.

Несколько секунд пространство впитывало лишь тяжёлое, размеренное сопение лошадей. Затем старик едва заметно качнул головой:

— Значит, ещё нет.

И вновь оцепенел.

Селеста сверлила глазами его каменный затылок, содрогаясь от подступившего к горлу непонимания, и отвернулась к окну.

Мертвенная мгла всё так же пожирала мир. И именно сейчас девушкой впервые овладело неистовое, паническое желание разглядеть хоть что-нибудь за пределами повозки.

Сперва пелена оставалась монолитной, словно весь земной шар растворили в кипящем молоке. Но постепенно ткань тумана начала истончаться. Из рассеивающегося марева проступили первые уродливые очертания деревьев. Их обнажённые, узловатые ветви переплетались, точно костлявые отростки. Они походили на вздувшиеся чёрные вены; тянулись во все стороны, бесконечно разрастаясь по краям дороги.

Селеста нахмурилась, соображая, в какой момент городская брусчатка уступила место этой глуши. Она упустила миг, когда исчезли парижские дома. Да и существовали ли они вообще сегодня утром?

Ободья колёс с сухим шуршанием въехали на гравий. Вместе с этим движением в капсулу кареты хлынули и другие звуки. Настоящие, земные. Где-то шумно фыркнула кобыла. Ожило лёгкое, скрипучее покачивание рессор.

Грудь Селесты освободилась от удушья, и она шумно выдохнула.

Все вокруг снова обретал правильное, привычное звучание.

За частоколом ветвей постепенно сгущалось нечто грандиозное. Тёмное пятно неумолимо вытягивалось ввысь, заслоняя горизонт. Сквозь зыбкую пелену начали проступать строгие, безупречные линии. Они сходились под прямыми углами, ощетинившись против неба бесчисленными чернеющими провалами.

Шато де Вальруа медленно являло себя взору, словно восставая из могильного забвения.

Прямоугольное изваяние из пепельного, пористого камня, напоминавшего истёсанный известняк старых склепов. Длинный, бесконечный фасад был расчерчен десятками вытянутых проёмов — одинаковых настолько, что взгляд мгновенно терялся, путался в их гипнотическом ритме. Крутая темная кровля со множеством надстроек казалась чернильной клякмой на фоне свинцовых туч. По углам высились башни с коническими шпилями, похожими на наконечники старых копий, а широкая каменная лестница, напоминающая ритуальный алтарь, вела к дубовым вратам.

Ни единой струйки дыма над печными трубами.

Ни одной живой души у парадного входа.

Лишь молчаливое, каменное чудище, которое слишком долго и терпеливо выжидало появление своей жертвы.