Жив

Ужин стоя. Яичница. Телевизор врёт чужим голосом. Кран капает. Кап. Кап. Кап. Три секунды.

Зубы. Тумба. Вечерние таблетки. Чтобы выключиться.

Кровать. Одеяло. Потолок. Трещина. Длиннее, чем вчера. Или мне кажется. Охранник с фонариком делает обход. Проверяет. Запирает.

Свет гаснет.

* * *

Тишина.

Холод.

Металл.

Всё знакомое. Всё привычное. Но сегодня – до того, как начинается страх, до того, как просыпается любопытство – я замечаю другое.

Руки.

Мои руки. Я их чувствую. Впервые за все эти сны – чувствую не только висок с револьвером, а руки. И они – не свободны. Что-то держит запястья. Что-то жёсткое, плоское. Не верёвка. Не наручники. Скорее – ремни. Широкие. Кожаные. Как на старом кресле у зубного врача. Как в фильмах про психиатрические больницы.

Я привязан.

Привязан к чему – не вижу. Спина чувствует что-то твёрдое. Стул? Кресло? Каталка? Не понимаю. Тело не двигается – не потому что боится, а потому что не может. Только голова. Голова ещё моя.

Пытаюсь осмотреться. Глаза привыкают к свету – тому самому, хирургическому, белому. Он идёт отовсюду. Не от лампы – от стен. Стены сами светятся. Или так кажется. Комната белая. Полностью. Пол, потолок, стены – всё белое. Как внутренность яйца. Или как та штукатурка под обоями в коридоре – только чистая, без пятен. Пока без пятен.

Нет. Стой.

В углу. Правый верхний угол. Трещина. Тонкая, еле заметная. Но я её вижу. Узнаю. Та же. Та самая. Кардиограмма.

Она и здесь.

Револьвер у виска. Рука, которая его держит – за спиной, не видно. Только ствол и пальцы. Пальцы – длинные, спокойные. Не дрожат. Им не холодно. Им не страшно. Им – никак.

Я дёргаю запястья. Ремни не поддаются. Дёргаю ещё раз – сильнее. Кожа скрипит. Или кожа на ремнях скрипит. Или моя кожа. Уже не разобрать.

Любопытство. Оно снова здесь. Но не детское, как в прошлый раз. Злое. Раздражённое. Как будто я стою перед дверью, за которой что-то моё, и у меня украли ключ.

Поворачиваю голову. Медленно. Шейные позвонки скрипят – как тогда, как в прошлый раз. Но сегодня я дальше. Чуть дальше. Я вижу плечо того, кто держит револьвер. Плечо – в чём-то белом. Или сером. Халат? Рубашка?

Свет ест контуры. Как кислота – металл. Как время – всё остальное.

Щелчок.

Осечка.

И в этот раз – между щелчком и тишиной – я чувствую не просто знакомое. Я чувствую жалость. Не свою. Чужую. Она идёт оттуда – от руки, от плеча в белом халате, от лица, которого я не вижу. Как будто тот, кто держит револьвер у моего виска, – жалеет меня. Не за то, что я привязан. Не за то, что стреляет. А за что-то другое. За что-то, что я ещё не понимаю.

И это страшнее выстрела. Потому что враг, который тебя ненавидит – понятен. Враг, который тебе сочувствует – это уже не враг. Это что-то хуже.

* * *

Вибрация.

Будильник.

Система. Три года.

Потолок. Трещина. Она длиннее. Это не кажется.