Музей волшебств. Том 2

Глава 3. Стенка

С наступлением второго весеннего месяца природа начала преображаться. Солнце недолго, но грело, и снег отступал. Фола делала успехи в обучении. Нового же в записях не находила. Я больше ничего не ждал. От возвращения в свой мир меня удерживало лишь желание доучить Фиолетту. Много времени не требовалось: я делал из неё не бойца, а видимость такового. Умение быстро управляться с сюйжэнь, раскладывая его в две-три основные формы, набор выпадов и навык отражать удары — этого бы хватило, чтобы она чувствовала себя уверенно и могла при случае сохранить себе жизнь или завершить её по своему усмотрению.

Иногда Фола выпрашивала «выходной» от занятий и тащила меня на Ленинградку. Я не понимал, чем её привлекала разномастная толпа, текущая между полосатыми палатками, ящиками с замороженными курами и всяким другим.

— Здесь я могу быть частью общества, — Фола шла спиной вперёд, чтобы смотреть на меня во время разговора, и улыбалась. — Ты, кстати, тоже. Здесь же никому нет дела, кто ты, откуда, зачем. Вот представь, работает человек в школе учителем. Дома — семья, на работе — дети, планы. Все его воспринимают серьёзным-пресерьёзным. Он же как-никак основа будущего поколения. А у него, например, денег не хватает. И тогда он достаёт из шкафа набор советских циркулей и идёт сюда продавать. Кто ему что скажет? Все же понимают, что он не просто так. И не осуждают. Вот и я. Это во дворце я хозяйка музея — самостоятельная, независимая. А здесь всем плевать. Я просто часть этого мира. И ещё здесь можно идеи для экспозиции подцепить. Смотришь, за чем очередь стоит, и сразу понятно, чего людям не хватает. Раньше мне Валерка подсказывал — у него на это чутьё.

Упоминание юнца никак не сказалось. Фола продолжала идти спиной, не обращая внимания на недовольных, которым приходилось её обходить, и улыбалась. Своим мыслям, шуму вокруг, весеннему солнцу, ярче проявляющему веснушки на её лице.

— Мне твой мир не нравится, — поднял я уже не раз обсуждаемый вопрос. — Он лишён изящества.

— Нет, — Фола засмеялась, — тебе не нравится жить в низших слоях этого мира. Оказался бы ты наверху, ты бы наверняка говорил по-другому. И вообще, уверена, через какое-то время твой мир придёт к чему-то подобному.

— Уверена. И почему?

Людей прибавилось, и Фола пошла наравне со мной, жестикулируя руками от возбуждения:

— Сам посуди, большинство обитаемых миров похожи. Просто как будто зародились в разное время. Почти везде одни порядки, законы, идеи. Словно существует единый шаблон. Некая общая судьба для всего человечества.

Фола остановилась у стойки с небольшими картинами, на которых изображались деревья у воды. Оранжевые листья были выложены мелкими камешками.

— Почему ты решила, что судьба неизменна? — спросил я, рассматривая стоявшие на соседнем столе неестественно яркие игрушки. — Судьба меняется по желанию богов. А боги своенравны и вмешиваются, когда захотят. Иначе жизнь напоминала бы фильмы, о которых ты говорила, — начало и конец известны заранее. В этом нет интереса. Жизнь как игра в фигуры: заставляет думать на каждом ходу.

— О-о-о, — протянула Фола, продолжая двигаться вдоль столиков, — если так рассуждать, то наши боги от нас отвернулись. А то давно бы помогли разобраться с проблемами.

— Мой бог помогал мне много раз.

— А мой меня даже не знает. Как и я его. Так что поторопи своего бога подкинуть мне идею, где ещё искать описание колокольцев. Все записи об экспонатах и протоколы перемещений я уже прочитала, и там ни одного упоминания. Как будто юйсян в музей никогда не приносили. Как, кстати, и подделку.

Я хотел сказать Фоле, что она может больше не искать. Что дней через десять я уйду. Но нас отвлёк слегка подвыпивший голос:

— Смотрите, Фолка-затворница пришла!

Высокий и очень худой молодой мужчина в чёрных узких штанах и подобии пиджака, обвешанного значками и нашивками, отделился от небольшой группы людей, стоявшей на противоположной стороне улицы, и, подбежав ближе, сжал Фолу в объятиях. Подобное проявление «дружеских» чувств между мужчинами и женщинами здесь я видел много раз и почти перестал удивляться. Фола прохладно похлопала мужчину по спине пониже длинных волос и сдержанно произнесла:

— Привет, Илюх. Вообще-то, я не к вам.

Мужчина перевёл взгляд на меня и, немного подумав, протянул руку. Я ответил на его рукопожатие. Захватив мою ладонь, мужчина не спешил её отпускать. Для верности второй рукой он придержал меня в районе локтя и стал расспрашивать.

— А это кто?

— Знакомый, — ответила Фола, явно желая отделаться от собеседника.

— Приезжий?

— Да.

— Класс! Айда к нам, — мужчина лучился добродушием и уже начал тянуть меня в сторону группки людей в чёрных и голубых куртках, среди которых стояли и молодые женщины.

Я перевёл взгляд на Фолу, пытаясь понять, какого действия она от меня ожидает. Размышляя, Фола потёрла лоб пальцами и всё-таки согласилась.

— Ладно, идём. Но ненадолго.

— Пять песен, — всё ещё не выпуская мою ладонь, Илюха растопырил пальцы на второй руке.

— Две, — предупредила Фола, — не больше.

— Уговорила, — мужчина сложил руки на груди, то ли покоряясь, то ли смеясь над уступчивостью Фолы.

— Ты «Металлику» слышал? Костян Чернуха шикарно играет, — теперь Илюха говорил со мной.

— Илюх, можешь считать, он ничего не слышал. На его родине такое непопулярно, — ответила за меня Фола.

— Да ты что! Надо исправлять. А ты говоришь две песни. Как минимум три. Ещё хотя бы «Наутилуса» и «ДДТ» надо, — и воодушевлённый Илюха, оставив нас, побежал к мужчине с острым носом и независимым взглядом; на ремне через плечо у того висела гитара.

Когда Илюха ушёл, Фола, оттеснённая до того его худой, но настойчивой фигурой, пошла ближе ко мне.

— Немного послушаем, хорошо? Им зрители нужны, а время ещё холодное, толпу не соберёшь.

Чем мы будем заниматься в выходной, значения не имело. Я уже пробовал слушать музыку по радио, когда подолгу сидел один. Занятие быстро наскучило: то, что я слышал, не отличалось ни музыкальностью, ни глубиной. Ещё несколько песен ничего бы не изменили.

При расставании Илюха вновь крепко жал руку и просил приходить ещё. Обещал, что подберёт для меня кассеты, чтобы сформировать правильный музыкальный вкус.

— Я же тебе говорю, здесь всё по-другому, — продолжила прерванный разговор Фола, когда мы отошли подальше. — Ребята со Стенки тебя вообще за своего приняли. Как пить дать купились на твои волосы и невозмутимый вид. И, да, признаю, здесь твой чёрный прикид весьма кстати.

Мы так и шли вниз до самой набережной. Фола остановилась только однажды, в самом конце пешеходной улицы, у столика, где продавали кассеты. Она выбрала две. На одной обложке — галочка и арабские цифры 4 и 6, которые я уже знал, на другой — чёрный силуэт женщины с обнажённой грудью.

— Хоть будешь представлять, о чём речь, — объяснила Фола, протягивая мне кассеты.

После рассказала о Стенке — месте, где изначально поминали поэта и певца по имени Цой, а дальше стали собираться творческие люди города. По словам Фолы, её на Стенку отец почти не отпускал. Но знакомых, «тусующихся» здесь хватало. Когда же Фола стала свободна от бдительной опеки, друзья разъехались по другим городам или переросли этап творческого становления, так что делать ей на Стенке нечего. Иногда встречались «старенькие» завсегдатаи, такие, как Илюха, но Фола старалась их избегать. Как она утверждала, по привычке.

Купленные кассеты, являвшиеся сборниками песен той самой группы «Кино» во главе с Цоем, Фола велела прослушать в качестве домашнего задания.

— Раз уж ты здесь живёшь, должен знать, — как наставник Фола была непреклонна. Этот острый взгляд и требовательный тон я знал по экскурсиям, которые она проводила для детей.

Мы шли по каменной, ещё мокрой от недавнего дождя набережной — «набе», как её называли. Солнце клонилось к широкой воде. По пути попадались одинокие люди, шумные компании с бутылками в руках, иногда семьи с бегающими детьми. Встречались парочки. Обнявшись, они стояли у каменных тумб и глядели на реку. Становилось холодно и серо. Я чувствовал, что пришло время сказать о своём решении. Дождавшись, когда поблизости почти никого не было, я произнёс:

— Как только закончу учить тебя, вернусь в земли Лунного двора. Дней через десять или двенадцать. Можешь больше не искать юйсян.

Цокот каблуков стих, словно по щелчку выключателя. Я повернулся, ожидая увидеть недоумение. Меня встретил полный ярости и обвинения взгляд.

— Сдурел?!

Это была та Старцова, которую я вёз как пленницу. Непримиримая и ранящая каждым словом. Меня заранее огорчало, что наша встреча не оставит в ней ничего, кроме разрушения, и всё же я начинал злиться под стать ей:

— Следи за словами.

— Не собираюсь! Психи мне не указ. Я полтора месяца ломаю голову, как вытащить тебя из передряги, а ты сдаёшься?

Фола говорила слишком громко. Понимая, что ссора на улице, на глазах у всех, недопустима, я приблизился, стараясь сдерживать «красную энергию».

— Ты не можешь найти. И я тебе в тягость. В ночь, когда мы говорили в министерстве наказаний, я знал, что, доверяясь тебе, могу проиграть. Я не виню тебя.

— А я тебя виню!

Потеряв над собой контроль, Фола ударила меня в плечо. Это не был удар раздосадованного ребёнка, это был удар, призванный нанести ущерб. Я окончательно разозлился: она плохо учится, если не понимает, что так поступать нельзя. Схватив за запястье, я увёл замахнувшуюся на меня руку вниз и в сторону. Фола вскрикнула и, подчиняясь моему движению, развернулась спиной. Я схватил её за шею и заставил замереть, чтобы урок запомнился.

— Ты ничему не учишься, — уже не скрывая своего настроения, проговорил я так, чтобы слышала только она. — Я предупреждал, чтобы не нападала без крайней необходимости, не подстрекала того, кто заведомо сильнее. Верно оценивай противника и свои силы, не позволяй гневу управлять тобой.

Закончив урок, я отпустил Фолу, давая ей возможность уйти, накричать на меня или попробовать ударить ещё раз, если осмелится. Вместо этого она развернулась, обвила мою шею руками и, глядя в глаза, проговорила тихо, но отчётливо:

— Ты тоже ни черта не слушаешь. Сказано было не привлекать внимания. А теперь у нас проблемы. Те господа в форме у меня за спиной заметили твою выходку. Так что обними меня и изобрази влюблённого Ромео. Пусть думают, что мы просто немного повздорили.

Сказав, Фола потянула меня к себе, заставляя пригнуться, и положила голову мне на плечо. Кончик её носа касался моей шеи. Бросив короткий взгляд в сторону людей, о которых говорила Фола, я зарылся лицом в пушистые волосы и обхватил упругое напряжённое тело. Как мне не хватало таких прикосновений к женщине: свободных от контроля и причин. Меня дурманил её запах. Явившаяся с побережья Туманной реки, Фола и пахла рекой — природной свежестью, приключением и опасностью бурных течений. Я сбежал рукой по грубой ткани короткой куртки и нырнул под её край в районе талии. Пальцы сами скользили по платью, напрочь утратив приличия. В ответ руки Фолы расслабились. Одна уверенно легла поверх плеча, вторая делала дорожку по шее от воротника куртки к месту, где волосы собирались в хвост, и обратно. Но как только Фола посчитала, что опасность миновала, упёрлась ладонями мне в грудь и надавила, заставляя отстраниться. Я по-прежнему держал упрямицу в объятиях и только отогнулся, чтобы было удобно говорить.

— Не переусердствуй, Цзо, а то я сама поверю, — глаза Фолы блестели лукавством.

Мне хотелось перехватить её губы, попробовать на вкус её дыхание. Но не здесь. И не когда я не уверен, отвечает она на мою ласку или ищет возможности для нового удара. Возможно, более болезненного.

— Кто такой Ромео? — спросил я, чтобы изменить поток мыслей.

Фола высвободилась из объятий, поправила платье и бодро зашагала в сторону музея, подхватив меня под руку.

— По дороге расскажу, а если найду книгу, могу почитать. Тебе понравится, любитель поэзии. Но предупреждаю: чтобы при людях так больше не делал — могу и в еду что-нибудь подсыпать. Пойдём, а то совсем холодно.

Глава 4. Юлия

Позже я попробовал ещё раз убедить Фолу, что оставаться дольше не стоит. Но ей владело упрямство. В её понимании я не мог уйти, не истратив надежды до конца. В вопросе денег Фола считала, что она мне должна и расплачиваться ей ещё долго — одна покупка её жизни у чиновника округа Во чего стоит. В конце концов, спорить я перестал. Это решение принадлежало мне, но до назначенного срока я мог не тревожить Фолу упоминанием о нём.

Возможно, чтобы не давать погружаться в размышления, Фола разрешила уходить из музея днём. Я бесцельно гулял по городу, иногда заглядывал на Стенку, где меня музыкально образовывали и задавали вопросы, на которые я отвечал уклончиво. И всё-таки мучительное бездействие дней не шло ни в какое сравнение с ночами. Я стал плохо спать.

Закончив упражнения, я отпускал Фолу готовиться ко сну, а сам задерживался надолго. Когда возвращался к стоявшей у шкафа раскладушке, Фола уже не просыпалась: слишком выматывалась. И я лежал, глядя в тёмный потолок, слабо освещённый ночником, слушал, как она дышит, изредка переворачивается, и не мог уснуть, осознавая, насколько она близко. Стены моей тюрьмы поднимались всё выше. Как предрекал энши, я выстраивал их день за днём, разговор за разговором, прикосновение за прикосновением. Радовало, что, когда я уйду, у меня не останется времени сожалеть — моя тюрьма рухнет вместе со мной.

Примирившись с неизбежным, я уже не ждал от судьбы ни подачек, ни подвохов. Но кто я такой, чтобы решать за неё?

В тот вечер, вернувшись с прогулки, я сразу заметил, что свет в окнах выставочного зала не горит. Фола не закрывает музей так рано, и я забеспокоился. Но в комнате на цокольном этаже обнаружил совсем не то, о чём успел подумать, летя по ступеням. Рядом с Фолой на кровати сидела дева с неестественно белыми волосами, забранными в высокий хвост, слишком выразительным макияжем и грубым смехом. Верх её одежды оставлял приоткрытым низ живота, и свободные рукава просвечивали из-за обилия дыр. И всё-таки гостья не мёрзла, хотя в комнате было прохладно. Я подозревал, причиной тому крепкое вино, запах которого витал в воздухе.

— О, сожитель пришёл, — произнесла дева и засмеялась, сгибаясь над табуретом, который сейчас использовался как стол.

— Тихо ты, — Фола толкнула гостью в плечо, и по несобранности движения я понял, что Фиолетта пьяна.

— Точно, Фолка, так не знакомятся, — подняла указательный палец дева, после провела рукой по хвосту, разглаживая волосы, и встала.

Я ещё раз внимательно оглядел пришедшую. Большие яркие глаза, подведённые полные губы, крупные серьги, розовая кофточка, открытая полоса тела и короткая юбка, переходящая в чёрные прозрачные колготки. Гостья была выше Фолы и немного больше в теле. Движения уверенные и в то же время женственные. Обогнув табурет со стоящими на нём бутылкой и тарелками, гостья подошла ко мне и протянула руку, повернув тыльной стороной вверх.

— Юлия, — нежно произнесла дева с хорошо различимой насмешкой в голосе.

Мой взгляд Юлия встретила стойко, пожалуй, даже с азартом, будто пыталась понять, на что я способен. Я посмотрел на Старцову: есть ли ей что сказать мне. Фола поспешно взяла бутылку и наклонила её над одной из чашек.

— У, какой сердитый, — сменила тактику Юлия. — Ладно, я всё равно знаю, как тебя зовут. Цзо, верно?

Мне было неприятно слышать своё личное имя из уст женщины, которой я его не доверял. Но Юлия, или Юлька, как её звала Фола, о таких тонкостях могла не знать. Другое дело, что она не понимала: так себя вести не стоит. Дева обошла вокруг меня, словно осматривала. Пробежала длинными розовыми ногтями от одного плеча к другому, а после закрутила мои волосы вокруг своих пальцев. По просьбе Фолы я собирал волосы в низкий хвост и оставлял свободными на спине, чтобы не слишком выделяться, но дотрагиваться до них я не разрешал.

Фола вовремя опомнилась.

— А вот так делать не стоит, — отставив кружку и поднявшись с кровати, произнесла она.

— Почему? Покусает? — сейчас голос Юльки звучал весело. Освободив волосы, она положила руку мне на плечо и оставила. Дева смотрела мне в лицо с вызовом.

— Пальцы отрубить Или придушит.

Фола сняла с меня руку своей подруги, и, обняв за голую талию, увлекла обратно к месту застолья.

— Жестоко шутишь.

— Если бы. Посиди пока.

Фола вернулась ко мне, намереваясь что-то сказать, но, видимо, не находила слов.

— Побуду во дворе, — высказался я за неё.

Фола не сразу, но кивнула. Вино замедляло реакцию. Сколько раз я наблюдал такое у Чан-Чэнь и других. Подумав, наклонился, придерживая одежду на груди, чтобы случайно не коснуться Фолы при её подруге, и предупредил:

— Кто много пьёт, становится несдержан в разговорах и неловок в бою. Завтра выходного не будет.

Фола сощурила глаза, собираясь возмутиться, но столкнувшись с моим взглядом, промолчала. Вино делало её податливее и добавляло непонятного очарования. Мне стоило провести остаток дня вдали от неё. Я взял из шкафа одежду для занятий и вышел из комнаты, намереваясь вернуться, когда здесь будет властвовать тишина.

— Юлька нормальная, — убеждала меня на следующий день Фола. — Просто перебрала чуток.

Я молча переносил отобранные Фолой вещи в коробку, чтобы поднять их из фонда в зал, и не спорил. Но Фоле почему-то казалось важным, чтобы я разделил её мнение.

— И вообще, у неё проблемы.

— У тебя тоже, — приведённое объяснение казалось мне неубедительным. Проблемами нельзя оправдывать непристойное поведение.

— У меня другие.

Я промолчал.

— Её Володька бросил. Она за ним в Новый Уренгой уехала, а он там шалаву какую-то подцепил, и Юлька побоку.

Историю Юльки и Володьки я уже слышал. И хотя поступок Володьки вызывал некоторые вопросы, Юльку это не оправдывало.

— И поэтому она торопится найти ему замену, привлекая мужчин телом?

— Ты про одежду? — Фола сбивала бумаги ровными стопками, обстукивая их об край стола. — Нет, она всегда так выглядит.

— Тем хуже.

— Цзо, ты не понимаешь! — Фола начала сердиться.

— Тогда не объясняй. Не хочу понимать.

Фола издала звук, напоминающий рычание. Я поднял с пола коробку и вышел, но в дверях развернулся.

— Твой отец прав, тебе не стоит пить. Не представляю, что ты могла наговорить.

— Да почти ничего, — Фола прикусила губу. Я заметил, что щёки её розовеют. — Ничего, что Юльке нельзя знать. Так что не переживай, голова у меня пока на месте.

Я ушёл. У меня осталось неприятное ощущение, будто я влез, куда не следовало.

Хотел я или нет, пришлось делить немногие оставшиеся дни с Юлькой. Когда она не была занята делами, приходила в музей. Какое-то время проводила наверху с подругой, но как только появлялись посетители, Фола отправляла её вниз. Поначалу я вежливо молчал, слушая разговоры, и старался не отвечать на слишком откровенные вопросы. Но так получалось не всегда. Как и говорила Фола, Юлька оказалась вполне нормальной. Вызывающий внешний вид и грубая речь никуда не делись — в первую встречу вино лишь усилило то, что присутствовало всегда. Но подругой Юлия оказалась отзывчивой. И хозяйственной. Теперь она отправляла меня по делам и требовала помощи по дому и на кухне. Фола всегда просила — я предполагал, она смущалась, зная моё истинное положение. Юлия приказывала.

Так, среди мелких забот, музыки и разговоров, я быстро перестал пренебрегать новой знакомой. Среди всех, кого я успел увидеть, Юлия одна искренне любила Фолу и заботилась о ней. На свой манер.

— Фолка говорит, между вами ничего нет, — как-то невзначай начала она, закладывая резаную морковь в сковородку. — Врёт ведь.

— Её слова верны, — обычно я избегал подобных «провокаций», как называла подобные выпады Фола, но сейчас захотел ответить. Должен хоть кто-то знать, что люди напрасно запятнали имя Старцовой.

— Надо же... А может, стоило бы?

Я сосредоточил внимание на картошке, которую чистил. Ответ на этот вопрос необязателен.

— Не хочешь говорить, не надо, — после долгого затишья произнесла Юлька, доставая из шкафчика соль. — Тогда расскажи, где ты так выучил язык? Ты же нездешний, это по всему видно.

— У меня был хороший учитель. Заставлял учить Пушкина. Я слушал записи на пластинках и повторял. Много раз. Очень много раз.

— Получается, кроме Пушкина, из русской классики ты ничего не знаешь?

— Нет.

Юлька повернулась ко мне и, облизав кончик ложки, которой только что закладывала в кастрюлю соль, спросила:

— И что ты выучил?

— «Полтава», «Руслан и Людмила», «Цыганы», «Кавказский пленник», «Каменный гость»...

— Т т т, — перебила Юлька, откладывая ложку. — Хочешь сказать, всё это ты знаешь дословно?

— Почти всё.

— Ты прости, но учитель у тебя тот ещё психопат.

Я улыбнулся, вспомнив энши и его наказания, когда урок был выучен плохо.

— Он заботился обо мне.

Разговор о Пушкине зародил в деятельной душе Юлии желание найти поэму, которую я не знал. Однажды она принесла две толстые книги в жёлтых теснённых обложках и стала зачитывать содержание. Восторжествовав, что обнаружила искомое, она начала «Гавриилиаду».

Через какое-то время зашла Фола, проведать, как у нас дела.

— ... Потупя взор, прекрасная вздыхала, и Гавриил её поцеловал. Смутясь она краснела и молчала, — с непривычки подолгу читать вслух, голос Юлии стал глуше и оттого звучал глубже.

Фола не стала мешать, щёлкнула ручкой плитки под чайником и прислушалась.

— Её груди дерзнул коснуться он. «Оставь меня!» — Мария прошептала, и в тот же миг лобзаньем заглушён невинности последний крик и стон

На этом поэма для меня закончилась. Фола захватила верхний край книги и потянула её из рук подруги. Юлька отпустила.

— Можешь за меня почитать, — голос устал.

Фола полистала книгу. Где-то она останавливалась и вчитывалась, иногда хмурилась.

— Лучше ничего не нашла? — спросила она, захлопывая том, даже не заложив страницы.

— Что не так? Это же Пушкин.

— Значит, не всего Пушкина нужно читать. Забери.

— Какие мы скромные. Кто бы мог подумать, — Юлька перевела на меня взгляд и заговорщически улыбнулась.

В тот же вечер, когда Юлька ушла, Фола сказала, что научит меня читать, чтобы я мог сам выбирать книги. Я не хотел огорчать её и промолчал о том, что эти знания мне уже не понадобятся.

Но через день моё отношение к Фолиной подруге «из каблухи» — как мне объяснили, так в народе называют учебное заведение, где дают узкие знания, — окончательно изменилось. Юлька пришла накрашенная ярче обычного, принесла две бутылки спиртного и, со стуком поставив их на стол, потребовала:

— Выпей со мной. Фолка отказалась.

Поддерживать предложения я не собирался, но выслушав, в чём причина тоски, решил оградить глупую деву от зелья. Попытки отговорить её заканчивались фразой «всё равно напьюсь», и я понял, что лучше здесь со мной, чем где-то и неизвестно с кем. И чем меньше в себя вольёт, тем лучше. Пришлось достать из шкафа две чашки.

Юлька пьянела быстро, а откровенней становилась ещё быстрее. Фола, как назло, принимала группу иностранных гостей и неотлучно просидела в зале до темноты: остановить свою горюющую подругу она не могла. Я пил и слушал, глядя в молодое, но уже такое взрослое лицо, и впервые осознавал, как глубоко может ранить любовь.

Когда Фола вернулась, я заметил её возмущение ещё до того, как она принялась ругаться.

— Вы что устроили?!

— Не ори. Просто поболтали, — не вполне владея языком, оправдалась Юлька.

— Наговорилась, смотрю — лыко не вяжешь. Ночь на дворе, они тут сидят. Мне вставать рано, а теперь ещё тебя провожать. А ты, Цзо, тоже хорош, прекратить это не мог? Или её несдержанность тебя не колышет?

— Задолбала ты, Фолка. Говорю, не ори. Не надо меня провожать. Без тебя обойдусь, — Юлька храбро поднялась из-за стола, но слегка покачнулась.

— Ну да, не надо, — злость как отхлынула, Фола смотрела на подругу со сдержанным пониманием. — Куда ты одна пойдёшь?

— Я провожу, — встав, я поддержал Юльку под руку, помог обуться, забрал со спинки стула джинсовку и набросил гостье на плечи. Фола наблюдала за происходящим молча, как будто не находила слов.