Дом на мысе Полумесяц. Книга 3. Возвращение домой
- -
- 100%
- +
– Когда-нибудь я научусь понимать ваш английский юмор, сэр.
– Фрэнсис может дать тебе пару уроков, – предложил Сонни. – Скоротаете вечерок, если будет нечем заняться.
Эту шутку Хэнк понял сразу. Его громогласный смех разнесся по всему дому.
После отъезда Фрэнсис Рэйчел приуныла, но новость о возвращении Марка ее подбодрила и отвлекла.
* * *Марк Каугилл с некоторым замешательством осознал, что проводит дома лишь второе Рождество за семь лет. Хотя он, естественно, радовался воссоединению с любимыми Дженни и Эндрю и возвращению в семейное гнездо, те, кто хорошо его знал, понимали, что Марка что-то тревожит. Проделки маленького сына ненадолго его отвлекали, и, в общем, неудивительно, что всякий вернувшийся с войны и ставший свидетелем ужасов, которые пришлось увидеть Марку и тысячам других солдат, ощущал беспокойство, однако домашние подозревали, что причины смятения Марка в другом – в чем-то более личном, о чем вслух он говорить не желал.
Эти причины отчасти вскрылись рождественским утром. Марк и Дженни проснулись первыми – подсознательная привычка тех дней, когда они вместе вставали на ранние утренние пробежки.
– Проверю, спит ли Эндрю, – сказала Дженни, – а ты поставь чайник.
– Да, дорогая, – ответил Марк, пытаясь подражать Хамфри Богарту, что получилось у него ужасно. Когда Дженни проходила мимо, он шлепнул ее ниже спины. – Как же я соскучился, – проговорил он.
Дженни оглянулась с ласковой улыбкой.
– Вчера заметила, – ответила она, – и позавчерашней ночью тоже. И дважды в ночь твоего возвращения. Я бы на твоем месте проверила кровать, может, та уже треснула.
– Хорошая идея. В этой комнате, между прочим, мой дядя Джеймс ступил на скользкую дорожку с нашей горничной Элис. В нашей семье традиция соблазнять служанок и их родственниц. – Марк улыбнулся. – А может, ну его, этот чайник?
Через полчаса они наконец вышли из спальни, держась за руки, как влюбленные дети, которыми были когда-то. За дверью разошлись в разные стороны; перед этим Марк пожал Дженни руку.
Та прошла по балкону к комнате сына и открыла дверь. Эндрю уже проснулся и заканчивал одеваться, когда вошла мать. Она поздравила его с Рождеством и, прислонившись к дверной раме, с улыбкой стала наблюдать за сосредоточенным лицом восьмилетнего мальчика, пытавшегося совладать со сложной для него процедурой завязывания шнурков. Даже мысль о рождественских подарках не могла отвлечь сына от этого важного занятия.
Когда дело было сделано, Эндрю выпрямился и посмотрел на мать.
– Папа проснулся? – Он пока не привык, что папа был дома. Первые несколько лет жизни мальчика прошли почти исключительно в обществе женщин; единственным мужчиной в доме был его дед Сонни, а отец, солдат и герой, наведывался домой лишь изредка.
– Конечно, – рассмеялась Дженни, – и надеюсь, заварил чай. – Она протянула мальчику руку. – Пойдем посмотрим, что там. Может, Санта-Клаус тебе что-нибудь принес?
Держась за руки, они спустились по широкой лестнице и остановились внизу. Судя по всему, Марк даже не заходил на кухню: он стоял посреди коридора, уставившись на картину, занимавшую почетное место на стене у входной двери.
– В чем дело, Марк? – спросила Дженни.
Марк оглянулся, кажется, смутившись.
– Да так, ни в чем, задумался. Потом объясню, когда мама с папой проснутся. Возможно, это покажется вам немного странным. Кому чай? И кто хочет заглянуть под елку?
Елка победила, но Дженни разрешила Эндрю заглянуть лишь в чулок, подвешенный к большой каминной полке. Внутри оказались яблоко, апельсин и шоколадные монетки в золотой фольге – редкое лакомство в эпоху продуктовых карточек. Там же лежала плитка шоколада – еще бо́льшая редкость. Дженни удивилась, увидев шоколадку.
– Ты где ее взял? – шепотом спросила она у Марка и прочитала надпись на обертке. – Никогда не слышала о такой компании. Шоколад «Херши».
– Лежала в посылке из Америки, которая ждала меня дома после выписки, – объяснил Марк. – В Берлине мы познакомились с одним солдатом, американцем, и тот прислал посылку в благодарность.
– В благодарность за что?
– За то, что я спас ему жизнь. Застрелил нациста, который собирался выстрелить ему в голову.
Дженни бросила на него предупреждающий взгляд и покосилась на сына, но тот, кажется, был слишком занят.
– Извини, – пробормотал Марк. – Мы обменялись адресами и назвали друг другу свои имена; я рассказал, что у меня маленький сын. До высадки в Нормандии парень служил в Англии и знал, как тяжело тут с продовольствием; обещал, как будет в Штатах, сразу что-нибудь прислать. Видимо, добрался благополучно, я очень рад.
Тут вмешался Эндрю, и выяснилось, что он все-таки слушал.
– Пап, а ты убил того, с насеста?
Марк рассмеялся над тем, как сын расслышал слово «нацист».
– Да, сын, свалился тот со своего насеста, и больше его не видели.
Вокруг них собрались другие члены семьи, и, когда все подарки развернули, Марк пригласил взрослых пройти за ним в коридор. Эндрю остался играть с новым заводным паровозиком.
Марк подошел к картине. Она изображала пейзаж: пикник перед руинами старинного аббатства. Аббатство Полумесяц, в честь которого назвали мыс, находилось примерно в сорока милях от Скарборо. Каугиллы хорошо знали это место: до начала войны они бывали там каждый год, пока талоны на бензин не положили конец увеселительным поездкам. Впрочем, для Сонни эти путешествия не были просто развлечением: он воспринимал их как паломничество, ведь именно воспоминания об аббатстве помогли ему собрать фрагменты памяти и найти дорогу домой из Франции после Первой мировой войны.
– Я хотел, чтобы вы все это услышали, ведь вы все были в аббатстве и знаете папину историю о том, как много значит для него это место и как оно помогло ему не сойти с ума. – Марк взглянул на картину. – Возможно, в этих руинах что-то есть и у нашей семьи с ними особая связь. Я должен признаться, что сегодня я здесь с вами именно благодаря аббатству Полумесяц.
Продолжая говорить, Марк бессознательно касался плеча. Этот жест не заметил никто, кроме Дженни, которая знала, что плечо по-прежнему болит.
– Мы сражались на полях оккупированных стран и наконец дошли до Германии. К тому времени мы понимали, что война почти закончилась, а победа – вопрос времени, и нам осталось лишь подавить последние очаги сопротивления, пока фашисты не сдадутся. Возможно, из-за этого мы расслабились и стали чересчур уверены в себе, но мне кажется, беда случилась из-за другого. Думаю, к тому времени на стороне врага остались сражаться лишь самые непоколебимые фанатики, а поражение усилило их отчаяние. Знаю одно: на развалинах Берлина нас ждали самые ожесточенные ближние бои с момента высадки в Нормандии.
Он замолчал, собираясь с мыслями.
– Говоря «развалины», я не преувеличиваю. То, что сделала с Лондоном операция «Блиц», не идет ни в какое сравнение с тем, что осталось от Берлина и других немецких городов после бомбардировок британской и американской авиацией. Но я отвлекся. Улицы были сплошь завалены щебнем и обломками разрушенных зданий; танки с трудом продвигались, и мы оказались под сплошным пулеметным огнем и прицелами снайперов, спрятавшихся в сгоревших остовах зданий и покинутых квартирах. Любое место использовали как укрытие.
В меня выстрелили из винтовки с противоположной стороны улицы. Сила выстрела отбросила меня на спину. И возможно, из-за боли мне что-то почудилось, но клянусь: я лежал на земле и оглядывался, пытаясь понять, откуда стреляли, и контуры разрушенного здания напротив выглядели точь-в-точь как очертания аббатства на этой картине.
Марк указал на полотно.
– Я четко вспомнил этот пейзаж и подумал: как же я оказался у аббатства Полумесяц? Было ли это причиной или нет, я принялся внимательно разглядывать это здание и увидел место, где прятался снайпер. К счастью, в моем пулемете еще оставались патроны. Я к тому все это рассказываю, что, если бы нацист не укрылся в этом здании, если бы выбрал другое и если бы тот дом не напомнил мне руины аббатства, снайпер, наверное, меня бы добил. – Марк взглянул на Сонни. – Кажется, аббатство спасло мне жизнь, как когда-то тебе, пап.
Марк явно собирался добавить что-то еще, но это поняла лишь Дженни: она всегда замечала, когда муж что-то недоговаривал. Они выросли вместе и стали товарищами по оружию, сражаясь бок о бок в Испании во время Гражданской войны; вернулись домой уже мужем и женой. Эндрю зачали в Испании, и Дженни злилась, что социальные ограничения и требования, накладываемые материнством, не позволили ей пойти на фронт и сражаться рядом с мужем в войне, которая недавно завершилась. Супруги были так близки, что Дженни часто угадывала, о чем думал Марк, иногда даже прежде, чем тот сам это понимал. А Марк знал ее душу не хуже, чем ее прекрасное тело, и осознавал, что пытаться что-то от нее скрыть бесполезно.
* * *Глядя на собравшихся за рождественским столом и размышляя о тех, кого они потеряли, Рэйчел Каугилл испытывала сильнейшее душевное смятение. Гибель на войне почти никогда не оставляла места неопределенности. Но помогало ли это пережить потерю? Вот в чем вопрос. В случае с Билли вердикт «пропал без вести, вероятно, погиб» содержал неопределенность. И эта фраза не давала покоя материнскому сердцу. Сведения, полученные военным ведомством, практически не оставляли сомнений, что рядовой Уильям Альберт Каугилл погиб, и родственникам так и сообщили.
Однако в военном ведомстве не догадывались о том, что Рэйчел Каугилл однажды уже приходилось переживать те же самые муки, когда погибшим объявили ее мужа. С тех пор она больше не верила формулировке «пропал без вести, вероятно, погиб». Да и как они могли об этом догадываться: эти чувства были понятны лишь убитой горем матери. Содержащаяся в этой фразе неопределенность не позволяла Рэйчел поставить точку, а внушала надежду.
Пытаясь рационально проанализировать ситуацию, Рэйчел твердила себе, что обманывается, что то, что случилось с Сонни, не может произойти еще раз. Не бывает в жизни такого везения, ведь возвращение мужа было чудом. Но что бы ни твердил разум, материнские эмоции ему противоречили и внушали Рэйчел, что, если бы Билли действительно умер, она, мать, непременно это почувствовала бы и не цеплялась бы за последнюю надежду.
* * *Рэйчел и Джойс устроили великолепный ужин. Сонни достал из подвала вино из своей стремительно уменьшающейся коллекции, собранной еще до войны. Когда Марк и Дженни отправились спать, сначала уложив усталого сына, они тоже уже выбились из сил и к тому же были довольно пьяны.
В постели Дженни решилась и спросила Марка о том, что он недоговаривает.
Тот ласково ей улыбнулся.
– А тебя не одурачишь, – признался Марк. – Не хотел говорить при остальных, да и день сегодня неподходящий. Я решил, что не буду заниматься семейным бизнесом, но не хочу обижать отца и обрушивать на него эту новость. Поговорю с ним, когда почувствую, что момент благоприятный.
– А ты решил, чем будешь заниматься?
– Есть одна мысль, но нужно подготовиться, а для этого понадобится время. Когда я поправлюсь, выйду на работу в «Фишер-Спрингз» с папой и Саймоном и буду работать, пока все не спланирую. Кстати, о подготовке, – Марк обнял Дженни одной рукой и принялся нежно гладить ее по спине, – днем я проверил кровать, и она не треснула, о чем с радостью тебе сообщаю. Нам не о чем беспокоиться.
– Хорошо, а то я уже боялась, что мы проломим потолок и упадем в гостиную прямо на этой кровати.
– Мама с папой будут в шоке.
– Вряд ли. Кажется, они уже привыкли к нашим выходкам.
В гостиной Сонни читал триллер, а Рэйчел слушала танцевальный джаз-банд. Она настроила радиоприемник на американскую волну – радиостанцию из городка Скенектади. Она не знала, где находится этот город, но музыка ей сразу понравилась.
Мигнуло электричество, и новая электрическая люстра слегка дрогнула. Рэйчел посмотрела на потолок, затем перевела взгляд на Сонни. Заметив, что тот оторвался от книги, произнесла:
– Опять они за свое.
Сонни взглянул на часы и улыбнулся.
– И сегодня рано начали. Кажется, Марк хочет наверстать упущенное.
– Такими темпами голодных ртов у нас скоро прибавится.
– А, кажется, я понимаю. Ты заскучала. Не терпится понянчить нового внука?
– И что с того? Эндрю полезно будет завести братика или сестричку.
– Это все прожекты. А сейчас… Почему бы нам с тобой тоже не пойти наверх и не заняться тем же? Не одной же молодежи развлекаться.
– Я не против, если ты не возражаешь разделить постель с бабулей.
– С чего мне возражать? Я и сам уже давно дедуля.
Глава третья
Как и во многих больших домах, в доме на мысе Полумесяц для обогрева и приготовления пищи использовали твердое топливо. Плита на кухне и камины с открытым огнем в гостиных и спальнях потребляли много угля.
После декабрьских снегопадов и холодов угольный подвал на три четверти опустел; показались побеленные стены, обычно скрытые за грудой топлива. В субботу утром, в начале января 1947 года, Рэйчел Каугилл наведалась к торговцу углем, думая, что это будет обычный визит с целью пополнить запасы, и столкнулась с первыми предвестниками грядущей беды.
Торговец углем извинился, не желая расстраивать одну из лучших клиенток, и объяснил, что ничем помочь не может. Рэйчел просила заказать двадцать мешков угля, но выполнить заказ оказалось невозможно.
– Простите, миссис Каугилл, но пока могу продать вам лишь два мешка. Я жду партию, которая должна была прийти до Рождества, но до сих пор не поступила. Мало того, никто не может сказать, когда ее можно ожидать. Честно говоря, похоже, мы здорово влипли с этим новым Национальным угольным советом[6]. Зря они национализировали шахты. Да еще погода – из-за снега отменяют поезда.
Столь подробное объяснение, впрочем, не решало проблему семьи Каугилл, которая столкнулась с реальной перспективой остаться без горячей пищи и возможности обогревать дом. Рэйчел рассказала об этом Сонни, который сидел в гостиной и читал утреннюю газету.
– Угля в подвале осталось дней на десять, насколько я могу судить. Еще два мешка обещал продать торговец; хватит в лучшем случае на две недели, если не удастся найти нового поставщика, но наш сказал, что поставки задерживаются у всех.
Сонни задумался.
– Есть идея, как продержаться чуть дольше. Езжай в город и приобрети несколько электрических каминов: их можно использовать как дополнительный источник тепла. Если их, конечно, еще не раскупили, ведь эта мысль наверняка пришла в голову не только мне. – Сонни постучал по газете. – Правда, тут пишут, что если поставки угля в электрокомпанию прекратятся, то и от каминов не будет толку. А у нас остались керосиновые лампы?
– Да, я отнесла их в погреб после того, как провели электричество. А что?
– Давай проверим, остался ли керосин. Говорят, с электричеством скоро будут перебои; возможны временные отключения.
– Что? Сначала продуктовые карточки, теперь отключения электричества… Какой-то абсурд!
Сонни попытался ее успокоить.
– Электрокамины обойдутся нам недешево, зато мы сэкономим уголь для плиты. Если получится, купим по камину в гостиную, столовую и каждую из спален. Будем включать их, только когда в комнате кто-то есть; так, может, и не обанкротимся, – улыбнулся Сонни.
Рэйчел улыбнулась его шутке. Она приблизительно представляла размеры семейного состояния и понимала, что не так-то просто будет пробить в нем существенную брешь.
– Это все хорошо, – ответила она, – но, если мы не сможем готовить на плите или греть воду для мытья, электрокамины вряд ли помогут. Вокруг плиты все вертится, а она очень прожорлива.
– Согласен, поэтому у нас должен быть план Б. Например, мы могли бы раздобыть дров и топить плиту дровами. Это не так удобно, зато мы не замерзнем, не будем голодать и сможем помыться.
– А в твоей старой мастерской разве не полно дерева? – спросила Рэйчел.
Сонни в ужасе уставился на нее.
– Это хорошие дубовые доски, их нельзя пускать на дрова!
За ужином проблему обсудили с семьей. Дженни предложила возможное решение.
– Если нам нужны дрова, – неуверенно произнесла она, – мы могли бы обратиться к хозяевам крупных поместий и спросить, не продадут ли они нам древесину. Папа, помнишь, ты говорил, что ехал в Брэдфорд и видел из окна поезда, как рубили лес?
Дженни уже давно начала называть свекра папой: оба даже не помнили, как это произошло. Сонни и вправду был ей как родной отец, не меньше, чем собственному сыну, а ее отец погиб, когда Дженни было всего несколько недель от роду.
Сонни задумался о том, что она сказала.
– Наверное, попробовать стоит. Вот только к кому обратиться?
– К Джонни Меткому Стрелку! – внезапно воскликнул Марк.
Все уставились на него.
– Что? – спросила Дженни.
– Простите, думал вслух. Вспомнил одного парня, с которым мы служили во Франции в одном отряде. У него еще была сложная двойная фамилия, никто не мог ее запомнить; мы звали его просто Джонни Меткий Стрелок, он был отличным снайпером. Так было намного проще.
– Интересно, – саркастически ответила Рэйчел, – но я не вижу связи. Если, конечно, ты не планируешь написать мемуары, и тогда мы сможем пустить их на розжиг.
– Прости, мам. Я не договорил. Семье Джонни принадлежит большое поместье здесь недалеко. Уверен, я могу к нему обратиться, и, если у них найдется лишняя древесина, он наверняка согласится продать ее нам по старой дружбе. Останется лишь придумать, как привезти ее сюда.
– Может, позвонишь ему прямо сейчас? – предложил Сонни.
Марк покачал головой.
– Нет, пап. Подожду до понедельника. В выходные они на охоте. Помню, Джонни не умолкая жаловался, как скучает по охоте на куропаток. Мол, это даже веселее, чем убивать нацистов. Судя по его рассказам, в охотничий сезон он и его семья пропадают в лесу.
– Хорошо, допустим, друг Марка продаст нам древесину и мы доставим ее сюда. Она должна просохнуть, – заметила Рэйчел.
– Ты права, нельзя топить свежим деревом, – согласился Сонни.
– Давайте я хотя бы попробую узнать у Джонни про древесину, за спрос денег не берут. Больше идей у меня нет.
– Хорошо, Марк, будем надеяться, у тебя получится, – ответил Сонни.
В понедельник утром Марк позвонил приятелю.
– Не родись красивым, а родись счастливым, а, Марк? Кажется, это про тебя. Тебе повезло, – ответил Джонни в ответ на просьбу Марка. – Прошлым летом наш лесник вырубил много деревьев. Лес надо прореживать: это для него полезно, да и куропаток лучше видно на охоте. А те деревья стояли как раз на нашей любимой охотничьей тропе, и из-за них куропаток было совсем плохо видно. В этом сезоне у нас много высокопоставленных гостей, осенью приедут еще, и охотничьи угодья должны быть в хорошем состоянии.
Что до древесины, ее более чем достаточно; нам столько не нужно. Лес просох, мы попилили его на бревна. Как раз то, что вам надо. Мы уже обеспечили дровами все постройки на территории поместья и отдали много в соседнюю деревню; по правде говоря, нам эти бревна девать некуда. Вы просто пригоните фургон и забирайте, сколько нужно. Я даже найду вам четверых крепких ребят помочь с погрузкой. – Джонни Меткий Стрелок смущенно кашлянул. – Я знаю, что тебе, как истинному йоркширцу, будет неприятно это слышать, но, боюсь, за дрова придется заплатить.
– Я и не ждал, что ты мне их подаришь, Джонни, – усмехнулся Марк. – Сам знаю, что вам, аристократам, теперь приходится несладко и надо экономить каждое пенни. Скажи, сколько с меня, и я привезу деньги.
– Смотря сколько вы заберете – цена за фут, поэтому заранее не скажу. Не волнуйся, я тебе доверяю, пока в твоих руках нет ружья. Стреляешь ты хуже некуда.
Марк вернулся в гостиную и сообщил об успехе переговоров. Его мать, Дженни и Джойс тем временем обсуждали тетю Конни. Рэйчел взглянула на сына.
– А мы говорили о том, как твоя тетя похудела и осунулась, когда мы видели ее в последний раз. Может, нам и показалось, но мы редко встречаемся, и любые изменения бросаются в глаза. Мне кажется, она так и не оправилась толком после смерти Майкла и гибели мальчиков. Конечно, есть еще Маргарита и внуки, но они в Америке, и в большом доме одной Конни, должно быть, очень тоскливо, особенно теперь, когда даже за садом приходится ухаживать самой. Тяжело горевать в одиночку. Когда твой отец пропал, я справилась лишь потому, что мне нужно было за тобой ухаживать.
– А по-моему, ты зря переживаешь, мам. Тетя Конни – крепкий орешек. Но если волнуешься, позвони ей. И у меня хорошие новости. Хорошие для тебя и плохие для Дженни, – добавил Марк.
– Это еще почему? – удивилась Дженни.
– Потому что тебе придется в кои-то веки потрудиться. – Марк едва успел пригнуться, Дженни запустила в него диванной подушкой. – Кидаешься как девчонка, – усмехнулся он.
– Так что за новости? – вмешалась Рэйчел, пока не началась потасовка.
Марк рассказал о телефонном разговоре с Джонни.
– Видите, от меня все-таки есть толк, во всяком случае, когда нужно раздобыть дров. Осталось только найти фургон; Дженни поможет его разгрузить. Лес рубили прошлым летом, он уже просох и готов к использованию. Попрошу отца купить специальное лезвие для настольной пилы. Установим его и распилим бревна на чурбаны нужного размера, а если папа купит еще и топор, я сам порублю дрова, и будет у нас топливо.
– Хочешь сказать, ты купил лес? – спросила Рэйчел. – Большие бревна? Ты еще слаб, ты же их поднять не сможешь.
– Не волнуйся, мам. Джонни сказал, они их попилили и бревна не слишком тяжелые; даже маленькая девчонка вроде Дженни сможет их поднять.
Но у них не было ни фургона, ни талонов на бензин, и Марк задумался, как же они довезут бревна до мыса Полумесяц. Тут Рэйчел осенило.
– Пока наш поставщик угля ждет доставку, его фургон простаивает, – сказала она. – Давай я позвоню ему и спрошу, можно ли одолжить фургон? Уверена, он не откажет, раз ему нечего нам продать.
Марк улыбнулся:
– Верно, мам, надави на жалость. Но скажи, что фургон нужен, пока погода не ухудшилась.
Затея удалась, и торговец углем даже предложил сесть за руль фургона и взять с собой помощника. В качестве платы за услуги Марк согласился поделиться полудюжиной бревен.
Когда они вернулись на мыс Полумесяц, снова пошел снег. Мужчины разгрузили бревна и сложили их под навес рядом с мастерской Сонни, которая располагалась за домом, в помещении старых конюшен. Дженни помогала таскать небольшие поленья. Хотя день выдался очень холодным, а с моря дул резкий восточный ветер, все вспотели, пока работали.
– Теперь осталось распилить бревна на мелкие части и свалить на хранение в угольный подвал, – сказал Марк, когда фургон уехал. – Но это подождет до завтра. И хорошо, что пилить будем в мастерской, а не на открытом воздухе. Не знаю, как ты, Дженни, но я совсем выбился из сил.
– Я тоже, зато рада, что ночью меня никто будить не станет.
– Рада, значит, – усмехнулся Марк, – но до ночи еще далеко. Можем принять ванну.
– Марк! Откуда у тебя столько сил?
– Это все ты, моя дорогая. Ты меня вдохновляешь. Только взгляну на тебя, и сразу учащается пульс.
– Видно, придется мне носить маску.
– Но тогда ты станешь возбуждать меня еще сильнее.
Дженни заворчала, но в глубине души была довольна.
– Принять ванну было бы неплохо. Одну большую на двоих.
Марк подозрительно взглянул на нее. Дженни выглядела совершенно невинно – даже слишком.
– В чем подвох? – спросил он.
– Никакого подвоха, дорогой. Воду надо экономить, сам видишь – топить нечем.
* * *Сильный северо-восточный ветер принес снегопад, начавшийся с колючих льдистых снежинок. Почти невидимые глазу, они вонзались в щеки прохожих тысячами крошечных иголок. Все выходные снег валил не переставая, и, хотя снежинки стали мягче и крупнее, ветер на открытых йоркширских пустошах дул с прежней силой.
Все выходные Конни Хэйг не находила себе места. Из-за бурана она не могла выйти из дома и отважилась выскочить лишь в курятник – покормить кур и собрать яйца. Заодно очень неохотно совершила необходимую вылазку в сарай и теплицу. Конни понадобилось сделать над собой огромное усилие, чтобы войти в сарай, где умер ее садовник, но она должна была это сделать если не для себя, то хотя бы в память о Барти. У нее не было выбора: отопительная система должна была продолжать работать, тем более в такую погоду.
Она выполнила все, что обычно делал садовник, и, закончив дела в субботу вечером, с облегчением закрыла дверь сарая. Вернулась в дом и задумалась, чем еще заняться в выходные. Обычно по субботам она ездила в единственную в Бейлдоне картинную галерею, но бушующая за окном метель лишила ее и этого маленького удовольствия. В местном кинотеатре показывали «Голубые небеса»[7] с Фредом Астером и Бингом Кросби, но из-за непогоды о кино тоже пришлось забыть. Дороги и тропинки в деревне завалило снегом, и их маленькая община оказалась отрезанной от внешнего мира. У Конни остались лишь радиоприемник и библиотечная книга, а неослабевающий снегопад усилил чувство одиночества и оторванности от всего мира.