- -
- 100%
- +
– Сейчас все иначе, – сказала она, едва сдерживая слезы.
Ган посмотрел на нее долгим взглядом.
– Этого следовало ожидать, – сказал он в заключение и погрузился в работу.
Хизи ждала, не скажет ли он еще что-то, но библиотекарь молчал. Казалось, он ничего не замечал, кроме пера и бумаги. Хизи угрюмо склонилась над несколькими новыми рукописями, достала перо, которое Ган недавно подарил ей, и принялась составлять примечания для указателя. Она то и дело посматривала на Гана, но тот ее не замечал. Хизи стало обидно, и она перешла работать подальше, в глубь библиотеки. Едва она углубилась в работу, как вдруг кто-то кашлянул у нее за спиной. Хизи подумала, что это Ган, и быстро обернулась, желая объясниться окончательно. Но рядом с ней стоял не Ган, а Йэн, и ласково улыбался ей.
– Старик сегодня не в духе, – заметил Йэн.
– Это из-за меня, – призналась Хизи.
Йэн покачал головой.
– Зря он на тебя надулся. Мог бы понять!..
– Нет, – не согласилась Хизи. – Ему не понять. Никто не в силах понять!
– Может быть, я попытаюсь? – участливо предложил Йэн. – Если ты, конечно, захочешь мне рассказать.
Хизи взглянула в добрые глаза Йэна.
– Мне не о чем рассказывать, – сказала она извиняющимся тоном. – Просто… бывало ли с тобой, например, что жизнь вдруг оказывалась совсем не такой, какой ты ее себе представлял?
Йэн задумчиво помолчал, поглаживая подбородок.
– Нет, – сказал он наконец, – я всегда имел верное представление о своей жизни. Бывали, правда, и сюрпризы – иногда приятные, иногда не очень, но я себя хорошо знал.
– Счастливый, – вздохнула Хизи. – Но когда ты растешь во дворце, ничего нельзя знать наверняка. Любой может предать тебя, и никогда не известно, как сложатся обстоятельства. Тебе кажется, что ты знаешь нечто такое, и вдруг… – Она осеклась. – Прости, Йэн. Ты так добр, что слушаешь меня, но мне это не поможет, а тебе потом будет тяжело.
– Не настолько ведь, как тебе, – сказал Йэн.
– Моя жизнь как Река, – продолжала Хизи. – Она течет от верховья к устью, и ее нельзя повернуть. Мне почему-то представлялось, что я всегда буду ребенком, всегда буду прятаться в дворцовых закоулках, где никто не видит меня – как, например, здесь, в этой библиотеке.
Йэн сел за стол напротив Хизи.
– Когда я был мальчишкой, мне хотелось стать таким, как мой отец, хотелось быть старше своих лет. Мне не терпелось вырасти, стать капитаном торгового судна, чтобы совершить путешествие вверх по реке и посмотреть на мир. Но ты совсем другая. Тебе всегда хотелось быть только собой, а я хотел стать кем-то иным.
Йэн помолчал.
– Мой отец настоятельно советовал мне работать для жрецов. Я пробовал отшутиться, но он всерьез уговаривал меня стать архитектором и прославиться постройкой какой-нибудь усыпальницы. «Не надо становиться, как я, моряком, – говорил отец, – ты создан для лучшей доли».
Хизи покачала головой.
– Мне всегда говорили определенно, кем я буду. Меня не ставили перед выбором, но я, к сожалению, этого не понимала.
Хизи попыталась улыбнуться.
– Хотелось бы мне познакомиться с твоим отцом. Я думаю, он бы мне понравился.
– Несомненно, – заверил ее Йэн. – Когда-нибудь, возможно, вы и познакомитесь.
– Не знаю, – с сомнением протянула Хизи и вдруг просияла: – Когда я стану взрослой и буду жить, как вся семья, вместе с отцом, тогда мне позволят покидать дворец… Как бы мне хотелось покататься на лодке!
– Что ж, – хмыкнул Йэн, – я кое-что в этом понимаю. Но в твоем распоряжении будет королевская барка. Утлые торговые суденышки не для тебя.
– Да, – смущенно согласилась Хизи. – Но королевские барки никогда не ходят вверх по Реке, и на них не доплыть ни до менгов, ни до других чудесных земель. Я, не в пример тебе, завидую твоему отцу.
Йэн пожал плечами.
– Возможно, и так. Но когда-нибудь…
Хизи покачала головой.
– Нет. Это глупая мысль. Знатные не плавают на торговых судах.
Йэн чуть тронул пальцем поверхность стола.
– Нет конечно же… И все же, если ты мечтаешь об этом…
Хизи предостерегающе подняла руку.
– Ты и не представляешь даже, насколько я устала мечтать.
Йэн понимающе кивнул.
– Я все-таки верю, что ты найдешь свое счастье. И если ты хочешь говорить со мной об этом, я охотно буду слушать тебя. И никому не пересказывать наши беседы. – Юноша усмехнулся. – И не только потому, что слова твои должны храниться в секрете. Ты здесь – единственная моя знакомая. Прочие меня не замечают.
– У тебя нет друзей среди архитекторов?
– Нет. – Йэн вздохнул. – Их трудно расположить к себе. Все они прожили во дворце по нескольку лет и воображают себя особами Королевской Крови. Держатся они очень надменно. Вот когда я проживу здесь год-другой, они, возможно, удостоят меня своим вниманием.
– Это плохо, – сказала Хизи.
– Не так уж и плохо, – возразил Йэн. – Изредка я навещаю своего отца.
– Он для тебя то же, что для меня Тзэм и Квэй. Они – мои единственные друзья.
– Тзэм – это тот самый верзила?
– Да. Он наполовину великан. Мой отец приказал его матери выйти замуж за одного из королевских стражников. Ему было интересно, что из этого получится.
– Понятно, – сказал Йэн. – А кто такой этот Вез? Это тот самый юноша, который приходил сюда утром и из-за которого старик сделал тебе выговор? Он твой друг?
Хизи фыркнула и покачала головой:
– Нет, он ухаживает за мной. Такие обычно не бывают друзьями.
– Стыдись, – сказал Йэн. – Какое тебе удовольствие в ухаживании, если юноша не по нраву!
– Никакого, – согласилась Хизи.
– Ладно, – кашлянул Йэн. – Я должен вернуться к своим делам. Но… ты меня порадуешь, если будешь считать своим другом.
– Спасибо, – удивленно согласилась Хизи, не зная, что еще на это можно сказать.
Йэн кивнул и заторопился прочь.
Хизи вновь взялась за составление примечаний к указателю, хотя делала это довольно рассеянно. Ей казалось странным, что друзьями ее могут быть только те, кто не связан с ней родством.
III
БРАТЕЦ КОНЬ
Деревья незаметно сменились кустарниками, кустарники – травами. В течение нескольких дней вокруг расстилались степи, но в одно прекрасное утро Перкар обнаружил, что их обступает пустыня. Пустыня была куда враждебнее, чем степь. Пески подбирались иногда к самой воде, но чаще всего Реку отгораживал от них густой заслон из ив, тополей, дубов и бамбука. Но сейчас они проплывали вдоль ряда олив, сквозь которые легко просматривались бескрайние дали. Раскаленные пески казались Перкару еще более прожорливыми и ненасытными, чем Река. Наверное, бог Реки и бог Пустыни смертельно ненавидели друг друга, раздумывал Перкар, или, напротив, они были союзниками? Или, возможно, двумя явлениями единой сущности, как Охотница и Карак?
Перкар, несмотря на подавленность, не мог не испытывать восторга. Как удивительно непохожи все эти земли на его родину! Река здесь чувствовалась как-то иначе. Перкар догадывался, что безжалостное солнце иссушивает силы Речного бога; юноша был рад, что и Реку можно заставить страдать. Хотя солнце не ограничивалось только Рекой, но иссушало силы Перкара и Нгангаты.
Нгангата лежал в тени от оленьей шкуры, которую Перкар наконец догадался растянуть над лодкой на ивовых прутьях. Сын альвы постепенно выздоравливал, хотя порой лихорадка еще возвращалась к нему. Перкар поил его как можно чаще, хотя вода в Реке имела горьковато-солоноватый привкус. Как кровь, подумал Перкар, припоминая свои сны.
Однажды около полудня Перкар заметил, что они приближаются к острову. Он взялся за руль – его можно было повернуть настолько, чтобы высадиться на песчаной островной кромке. Некогда этот остров был попросту вдававшейся в Реку излучиной, но Река прогрызла себе путь, и вода с обеих сторон стала обтекать этот клочок земли. Перкар вытащил лодку в густые камыши, осторожно ступая, опасаясь наступить на длиннющую змею. На всякий случай он пропел песнь богу Змей, чтобы тот не сердился. Ведь они распугали всех его подданных, но едва он начал петь, как вспомнил: здесь надо всем царит Река. Харки, наверное, об этом точно знает.
– Во-первых, – услышал он голос Харки, – я слышу, что боги неподалеку. Они не у самого берега, но в густой траве, наблюдают за нами. Тебе нужно пройти всего несколько шагов – и ты услышишь их шипение. Они говорят об Изменчивом. Он пожирает их.
Перкар и не сомневался в этом, после того как недавно видел Ее. Подняв Нгангату, Перкар побрел в глубь острова, надеясь, что тут не везде заболочено. Шагов через пятнадцать – двадцать он с радостью ощутил, что под ногами у него – твердая почва. Колючки впивались в его босые ноги. Перкар брел, надеясь добраться до середины острова (Ну, подсказал ему голос из сновидений), где виднелись колеблемые ветром деревья, которые напоминали ему папоротники (если они вообще могли напоминать что-либо).
Нгангата слабо шевелился у него на руках, с любопытством оглядываясь вокруг.
– Я пойду сам, Перкар, – предложил он.
Перкар поставил его на ноги и поддержал, когда колени у друга подогнулись. Но Нгангата, стиснув зубы, сделал один-два неверных шага, не опираясь на Перкара. И он продолжал идти, медленно и неуклюже, пока они не достигли деревьев.
Перкар взглянул вперед – и удивился. Густая колючая островная поросль сменилась ровным, утоптанным песком. На дальнем конце площадки стояла хижина, каркас ее был сделан из ив и оплетен тростником. На сколоченных жердях вялилась рыба, под ней тонкой струйкой курился дымок, медленно поднимаясь в небо. У костра сидели старик и собака и с любопытством смотрели на чужаков.
– Диви? Ду Йугаандиин, Шеен? – проскрипел старик. Его пес, рыжий с коричневыми пятнами, поднял голову, прислушиваясь. Перкар протянул вперед руки, показывая, что в них нет оружия.
– Я не понимаю тебя, – сказал он старику.
Язык, на котором обратился к нему старик, не был языком из его сновидений, но и на его родное наречие не был похож. Но вдруг старик, на родном языке Перкара, хотя с чужеземным выговором, произнес:
– Я всего лишь спросил у своей собаки, кто вы такие.
– Хузо, шутсебе, – слабым голосом сказал Нгангата.
– Хузо, шицбёе, – улыбнувшись, ответил старик. – Ну хоть ты умеешь говорить, как надо.
– Меня зовут Перкар, я из рода Барку. А это мой друг, Нгангата.
Старик изумленно покачал головой:
– Какие имена! Я не уверен даже, что сумею повторить их правильно.
Старик – не без некоторого усилия – встал и махнул рукой, приглашая чужеземцев приблизиться.
– Ох, чуть не забыл, – сказал он, – Джойн Хин и я. Не хотите ли чаю?
Перкар заколебался, но Нгангата кивнул, выражая согласие. Они подошли к хижине. Перкар шел неспешно, Нгангата еле ковылял рядом. Старик ненадолго скрылся в хижине и вынес оттуда медный чайник. Наполнив его водой из дождевого стока, он бросил туда горсть трав и добавил в костер хвороста. Ходил он, прихрамывая на обе ноги, но двигался быстро, будто проворный паучок.
– Скоро будет готово, – сказал старик, вновь занимая свое место, – присядьте, пожалуйста.
Перкар и Нгангата уселись, скрестив ноги. Старый рыжий пес окинул их одобрительным взглядом из-под полуприкрытых век и задремал.
– Меня зовут Йушене, по крайней мере звали так когда-то в молодости. Это значит: «С душою волка». Прозвали меня так за храбрость в битвах.
Старик захихикал, как будто рассказал веселую шутку.
– Потом меня стали звать Гаан, потому что я был шаманом. Это и значит: «шаман». А теперь все зовут меня стариком. Когда я приходил в твою страну на заработки, меня там звали Братец Конь. А вы можете называть меня как угодно.
Перкар поневоле улыбнулся над забавными речами старика.
– Почти все имена твои для моего уха подобны чиханию, – сказал Перкар. – Можно я буду называть тебя Братец Конь?
– Зови, я буду доволен. Мне всегда казалось смешным это мое имя: ведь возникло оно по ошибке. Я не слишком хорошо говорю на твоем языке, но меня однажды спросили, как зовут моего коня. Я не знал, как сказать: «Обгоняющий Псов, мой троюродный брат по отцу», и я сказал им, что он мой троюродный брат. Но получилось просто: «брат». Пока я понял, в чем ошибка, кличка пристала ко мне. Но она мне понравилась, и теперь я считаю Обгоняющего Псов своим братом.
– Значит, ты из племени менгов? – спросил Перкар. – Я слышал, что вы считаете лошадей своими родичами.
– Менги? Да, так нас называют. Наше настоящее имя Шен Дун, Южный Народ. Но чужеземцы называют нас народом менг.
– Менги – главное племя в общем объединении племен, – пояснил Нгангата. – С этим племенем вы обычно воюете.
Старик кивнул:
– Да. Но я никогда не воевал с племенем скотоводов. И потому, я надеюсь, мы не будем ссориться.
Перкар покачал головой:
– Нет. Много лет назад менги напали на дамакуту моего отца. Но я не держу зла против храбрых воинов.
– Что ж, это хорошо, – ответил Братец Конь. – Нам с Хином было бы стыдно, если бы пришлось убить вас обоих.
Глаза старика весело блеснули на квадратном, темном лице. В волосах его еще сохранились черные пряди, хотя Перкару не доводилось встречать человека более обремененного летами.
– Давно ли ты живешь на этом острове? – спросил Перкар, не желая больше говорить о войнах и сражениях.
– Мы с Хином живем тут уже пять зим. Но не хочешь ли ты спросить, почему я тут живу?
– Конечно, хочет, – сказал Нгангата.
Перкар покорно кивнул.
– Это трагическая история, – начал Братец Конь. – Я вам, наверное, еще не говорил, что я – глубокий старик?
– Не помню, – сказал Перкар.
– Итак, я глубокий старик. Я пережил своих сыновей и дочерей и всех своих сородичей-лошадей. Мои внуки и правнуки, конечно, души во мне не чают, но они не желают возиться с таким дряхлым стариком. Может, они и стали бы возиться, но я-то знаю: это пришлось бы им не по вкусу. Жена моя давно умерла, и я подумал: не жениться ли мне опять, чтобы кто-то приглядывал за мной? Жениться бы я мог даже и на молоденькой, которая пережила бы меня и даже была бы недурна собой. Я уже был наслышан о Шань Дэнь – что значит «Красивый Листик», которая жила в северных предгорьях. Она была известна как дочь Нухинух, богини Лесной Тени. Погодите немного! – Старик поднялся и снял чайник с костра; вода уже кипела. Вновь зайдя в дом, он вынес три фарфоровые чашки. – Это от мастера в низовьях Реки, – сообщил он. Разлив чай по чашкам, старик одну протянул Нгангате, другую Перкару и третью взял себе.
– Вот. Так на чем я остановился?
– Вы собрались посвататься к этой девушке.
Братец Конь кивнул.
– Я взял с собой подарки из тех, что богам по вкусу – пиво, вино, ароматные смолы…
– Вы собирались жениться на богине? – перебил Перкар.
– Ее мать была богиня. А отец – из рода людей-тигров. Итак, я отправился туда, но старуха сказала: нет.
– Богиня?
– Да. Она сказала, я слишком стар для ее милой доченьки. О, она и в самом деле была необыкновенно мила и прелестна, едва минуло шестнадцать. Она еще никогда не видела мужчины. Но мне известна была одна волшебная песнь, которая должна была усыпить Нухинух, а девушку я надеялся уговорить. Она-то была не против пойти со мной – уж очень ей надоело сидеть в горах. Мы с ней как бы заключали взаимовыгодный договор, потому что для брака, она это понимала, я слишком стар. И мы уже пустились бежать, когда Нухинух вдруг проснулась. Повезло же ей!.. Я зачаровал себя другой песнью и улизнул домой, но, подходя к дому, увидел, что богиня дожидается меня там! От некоторых богов и богинь нельзя скрыться нигде, разве что на Реке. Богу Реки они не смеют даже на глаза показаться. Вот я сижу тут, гадаю, долго ли еще старуха будет безумствовать. Еще несколько лет, наверное, придется ждать.
Старик хлебнул чаю.
– Люди приезжают ко мне сюда, привозят подарки. Я говорю всем, что решил стать отшельником, и поселился здесь. Вот меня и расспрашивают о том да о сем. Но вам-то я могу сказать правду, потому что вы не из племени менгов.
Старик лукаво улыбнулся и вновь отхлебнул чаю.
Нгангата чувствовал себя несравненно лучше, как это бывало всегда, когда они высаживались на острове. Допив чай, он спросил, можно ли взять еще. Старик кивком указал на чайник.
– Мои соплеменники, – немного погодя сказал старик, – считали, что я слишком болтлив. А с тех пор как я живу один, я стал еще болтливее. Хин, как видите, не слишком-то разговорчив. Но ему интересно, что привело вас сюда, так далеко от лесов и пастбищ.
Хин тихо поурчал, однако вряд ли в знак согласия со словами старика.
– Для того чтобы это объяснить, – сказал Нгангата, прежде чем Перкар успел ответить, – нужно все с самого начала рассказать о Перкаре. Хину надоест слушать.
– Хину на его веку доводилось выслушивать истории и подлиннее, – заверил их старик.
Перкар взволнованно заерзал, вспомнив недавний разговор с Нгангатой о воспевании героев. Пожав плечами, Нгангата приступил к рассказу.
– Как и в твоей истории, все началось с ухаживания за богиней.
Вряд ли Нгангата сумел бы сложить песнь об этой истории, как Эрука. Но Нгангата попросту пересказывал события, и делал это ясно и выразительно. То, что он говорил о песнях, было верно. Все ужаснейшие проступки Перкара он свалил на козни богов. Даже свою с Перкаром драку он изобразил как испытание, которое магическим образом способствовало укреплению дружбы. В убийстве старой хранительницы сокровищ был виноват, как изобразил Нгангата, только Апад, но даже Апад не выглядел при этом дурно. Перкар помнил эту сцену, будто бы она случилась вчера: как испуганы и взволнованы были они оба и как Апад то казался безгранично самоуверенным, то терял веру в себя. По словам Нгангаты, Апад был подлинный герой, обманутый волхвованиями злого Лемеи. Как ни странно, Перкар, слушая друга, почувствовал себя несколько лучше. Прежде он старался не думать о своих мертвых друзьях, но теперь Нгангата давал ему право вспоминать их, не терзаясь угрызениями совести. Нгангата совершенно не коснулся недостатков Перкара, а о себе самом упоминал с таким пренебрежением, что у Перкара даже в животе похолодело. Зато об Эруке и Ападе он говорил как о прославленных героях. Такой рассказ был, со стороны Нгангаты, проявлением неслыханного великодушия, но было в нем нечто, заставившее Перкара удержаться от восклицания: «Все было не так!» Великодушно прощая Перкара, Нгангата тем самым наказывал его, и потому надо было снести все – и великодушие, и боль.
– Река несет нас к низовьям по воле Духа Реки, – закончил Нгангата. – Нам неясно наше предназначение, но мы готовы встретить свою судьбу, какой бы она ни была.
Братец Конь слушал с интересом, изредка кивая, очевидно, история показалась ему трогательной. К концу он заметно оживился.
– А знаете что, – сказал он, после того как они поели ухи, – я ведь там был, в этом городе.
– Так, значит, он существует в действительности? – спросил Перкар. Это было не совсем то, что он хотел бы узнать, но, возможно, старик разговорится.
– Да, этот город существует в действительности. Величайший город в мире. Однажды, совсем молодым, я побывал в низовьях Реки с отрядом воинов. Привела нас туда безумная мысль захватить город.
Старик рассмеялся, вспоминая.
– Но, добравшись туда, мы убедились, насколько безумна наша затея. И потому мы отправились в одну из портовых таверн и напились там в компании речников. Они отобрали у нас все, что было, даже мечи сняли. Но как красив этот город! Пугающе красив.
– Да, в моих снах он предстает страшным.
– В этом городе существует только Река, – продолжал Братец Конь. – И больше ничего. В домах не водятся домовые, нет ни богинь – покровительниц очага, ни духов, обитающих в деревьях. Их всех убили. Но и Дух Реки не наделен безграничным могуществом. Он пожирает только тех, кто оказывается рядом. Однако там, в городе, нет никаких богов, только Река.
Старик с сожалением покачал головой.
– Город прекрасен, но мертв. Там живут призраки – и дети Реки.
– Дети Реки?
– Я уже говорил, что там нет никаких богов, – сказал Братец Конь. – Мне дано видеть богов; я видел бога нашего племени Йуша едва ли не с младенчества. Когда я был в Ноле, там я видел только Реку – и еще некоторых людей, которые правят городом. Они напоминали богов.
– Они убили богов, живших в земле и на земле, – пояснил Нгангата. – Река произвела людей, которые выглядят как боги. И они служат Духу Реки.
Нгангата повернулся к Перкару.
– Я тебе однажды говорил, – напомнил он, – что Река все упрощает.
Перкар покачал головой.
– Жители города поклоняются этим полубогам?
Братец Конь кивнул:
– Да, их называют Рожденными Водой.
– Во сне мне снилась девочка, – задумчиво сказал Перкар. – Я хотел помочь ей, что-то сделать для нее. Чем ближе мы к низовьям, тем отчетливее становится этот сон.
Братец Конь нахмурился.
– Об этом я ничего не могу сказать, – проворчал он. – Может быть, не Нол вас призывает, но чары наслала какая-то богиня? Хотя в Ноле нет никаких богинь…
– А как же Рожденные Водой? Ты говоришь, они подобны богам.
– Да, подобны. Они похожи на богов так же, как гнев похож на любовь. Оба чувства сильны настолько, что могут побудить к убийству, и тем не менее они очень разные и имеют разный исход. Я думаю, что в Рожденных Водой говорит и действует Река. Обычно Дух Реки спит. Но сейчас он бодрствует – и это, наверное, вы разбудили его. Но я все же думаю, что его разбудили Рожденные Водой.
– Ты это знаешь точно?
– Нет, но я это чувствую. В городе я был всего лишь однажды, много лет назад. Только недавно я стал размышлять о Реке и о Ноле.
– С тех пор, как ты поселился на острове.
– Нет, только последние несколько месяцев. Ваши приключения навели меня на раздумья.
– Наши приключения?
– Да, они заставили меня задуматься о таком огромном боге, голова которого не ведает, что делают ноги.
Братец Конь отряхнул свои кривые короткие ножки и поднялся.
– Я размышлял о вестях, которые путешествуют от верховий к низовьям реки, будто старый говорун. Мы, сидя тут с Хином, частенько прислушиваемся к его бормотанию.
– И о чем же рассказывает этот старый говорун?
Братец Конь пристально взглянул на Перкара.
– О тебе, конечно.
Перкар нес вязанку хвороста, прикидывая, как долго плыли сюда с севера эти ветки. Высоко над ним звезды таяли в великолепном сиянии Бледной Королевы, и в первый раз за много дней Перкар ощутил едва ли не физическую тоску по родимым пастбищам. Как давно он оставил их? С тех пор прошло уже много месяцев. Жизнь его кончилась, теперь он действовал как герой истории, рассказанной Нгангатой. И история эта, предвидел Перкар, еще не завершена. Разумеется, многое приукрашено, но так украшают мертвецов, одевая в красивые платья, которые, они не носили в жизни.
Перкар уже пошел было к хижине, как вдруг заметил нечто странное на реке, чуть выше по течению. Краешком глаза он не мог отчетливо увидеть, что же это было.
Игра света, рябь на воде. Шевеление. Гладь была подернута рябью, искорки то загорались, то гасли, медленно передвигаясь вниз по течению. Не рыбы ли это, подумал Перкар, или призраки рыб, плывут вниз по реке у самой поверхности воды? Ибо Река была черна с тех пор, как проснулся Дух Реки. Не уснул ли он опять?
Перкар затаил дыхание и замер, прислушиваясь к тихому веянию ветра. Искорки по реке все бежали, но бежали они по самой поверхности. Бугорки опадали, превращаясь в чаши, полные лунного света. Ничего подобного Перкар прежде не видел, хотя что-то это ему напоминало…
– Ты хочешь видеть? – спросил его Харка.
– Видеть?
– Я могу показать тебе, если хочешь.
– Покажи, – попросил Перкар. Холод пробежал у него по жилам, сердце замерло, и он едва не задохнулся от волнения.
По водной глади шли кони. Они были прозрачны, как вода, бока блистали в лунном сиянии, а вместо глаз зияли черные провалы. Но Перкар узнал их. Это был убитый скакун Нгангаты и Медведь, конь Капаки. Капака сидел верхом на коне. Лицо его было гладким и пустым, но Перкар узнал его по тому, как он свободно держал поводья. И это призрачное лицо повернулось к Перкару. Перкар вдруг почувствовал, будто весь он леденеет. Боль его затихла, чувство вины бесследно растаяло, и он бесстрастно наблюдал за своим мертвым вождем.
Капака отвернулся, и все вскипело в Перкаре. Все вернулось: боль, угрызения совести, бесплодная ненависть к себе… Отчаянно застонав, Перкар ударился о ствол ивы, расшвыряв вокруг собранный им хворост. Он метался, пытаясь вновь увидеть Капаку. Но призрак исчез, и лунные искорки погасли. Рыча, Перкар вытащил меч и принялся крушить ветви прибрежных кустов, наконец он отшвырнул меч и колотил по стволу кулаками, пока не изранил руки до крови. Неуклюже обняв ствол дуба, Перкар соскользнул на землю, рыдая.