За солнцем

Но я смогу. Я посмею, да.

С той ночи минуло полоборота.

Мир изменился.

Как оказалось, старые чары были не так уж прочны и ярки, как виделось с заброшенного рычага.

Между знакомым Анкарату кварталом и соседним нашёлся секретный ход. В пыльной его темноте дрожала вязь заклинаний – но Анкарат вспомнил путь в пещерах, потянулся к ней, соединил свою волю и волю земли. Зыбкая граница развеялась, осыпалась прахом. Гриз подхватил оборванные нити, расплёл, не позволил заклинанию себя залечить. Путь был открыт.

Всё с той стороны оказалось другим. Один край – земля звучала иначе, каменистая, серая – обрывался возле каньонов. Другой отвесно рушился в море. Из тёмных волн влажными клыками ощерились обломки скал. Выросли они здесь не сами – кто-то позвал, потянул вверх, огораживая квартал исполинским частоколом. Люди на этой серой земле жили угрюмые, неразговорчивые. Но найти среди них союзников оказалось легко. Стража не тратила много времени на этот район, и сизые улицы, мастерские и лавки, пути к каньонам – всё контролировали несколько банд. Главарь одной из них, Курд, лобастый, на предплечье – тяжёлая цепь, напал на Анкарата. Не понравилось, что здесь бродит чужак, кто такой, откуда, из каньонов сбежал? Анкарат обрадовался, он любил драться – и чем дольше учился у Цирда, чем больше узнавал движений и связок, тем сильнее мечтал о настоящем сражении, о сильном противнике.

– Хочешь, – крикнул он Курду, – проведём Сделку? Я докажу право здесь находиться, и тогда ты мне поможешь. Со мной и маг есть, он вычертит знаки.

Сделка – магический поединок, свидетели его – земля, небо, солнце и цепь элементов-условий. Одна из немногих вещей, которые мама объяснила когда-то подробно, и в зрачках её вспыхивало священное пламя. «Даже без знаков все твои битвы будут такими», – вот что она обещала.

Но от Сделки Курд отказался, не знал её смысла и правил, сощурился подозрительно: ещё заколдуешь меня, чужак, нет, сразимся без знаков, колдун твой пусть спрячет руки. Эта предосторожность ему не помогла. Меч поймал искру подземного солнца, расколол цепь, и Курд признал Анкарата.

Тогда Анкарат рассказал, откуда он и как здесь оказался. Что на самом деле происходит в кварталах, что все они не просто отверженные, а пленники, и не видят настоящего мира. Пусть и помнил, что всё это только для новых путей воровской сети Кшетани, казалось – чем больше людей узнает, тем горячее, ближе сияет подземное солнце.

Вскоре Кшетани показал карту, на которой были отмечены известные ему ходы: заброшенные и замурованные, пока не обнаруженные и возможные – там, где чары истончились.

– Так легко находите эти ходы, словно у вас нюх на них, как у крыс, – буркнул Анкарат.

Кшетани расхохотался, а Цирд выругался, зыркнул зло – но промолчал. Для их дела Анкарат стал незаменим. Чары перед ним отступали, слабели, а Гриз наловчился распутывать их: ловил нить старого заклинания, тянул и рушил плетение. Магические границы стали зыбки, как надорванная паутина. Анкарат легко находил союзников, ему везло. Скоро убежище стало тесным, Кшетани всё чаще болтал о том, чтобы выкупить дом целиком.

И так-то задачи их были простые: держать связь между кварталами, отвлекать Стражу, охранять товары от тех банд, что не хотели делиться властью. Но даже простые задачи требовали всё больше времени, и дома всё стало сложно. Магия Килча пронизывала воздух острей и тревожней. С самим Килчем Анкарат старался сталкиваться пореже. Иначе точно придётся… что? Врать? Или рассказать о том, что увидел с портового рычага, о чёрных сотах, об огненной клети до самых кварталов? Может, так было бы лучше. Может, услышав об этом, Килч и сам увидел бы, как всё это несправедливо, что их жизнь – только какой-то обломок жизни, может, даже помог бы, рассказал бы настоящую правду о прошлом.

Или нет. Или вздохнул бы:

– Нечему удивляться. Так уж сложилось.

Анкарат не знал, что тогда сделает, что ответит.

А ещё ему было стыдно. Стыдно за грязную, дурную работу. Килч даже ту судьбу, что хотела для Анкарата мама, не считал такой уж блистательной и завидной. Мечтал, чтобы Анкарат вырос человеком достойным, научился слышать металлы, различать течение магических нитей, сплетать из них элементы. Килч хотел, чтобы Анкарат вырос кем-то похожим на него самого: тем, кто даже в квартале отверженных держится любимого дела, творит магию, чувствует ток жизни. Килч до сих пор не смирился, что такая судьба не нужна Анкарату, а если узнает, чем занят теперь, – это разобьёт Килчу сердце, окончательно разочарует.

Потому за его поручения всё чаще брался Гриз. Анкарат же вставал как можно раньше, наспех завтракал сухим хлебом с орехами, запивал длинным глотком шельфа, убегал в город и возвращался затемно.

Маме это не нравилось. Она чаще появлялась в саду, бродила по комнатам, словно бы потерявшись. Но стоило подойти – жалила взглядом, спешила скрыться. Вернувшись однажды, Анкарат застал её сидящей на ступенях лестницы, меж ритуальных чаш. Огонь в чашах дрожал, метался. Подземное солнце сверкнуло, почудилось вдруг: истончившиеся чары вокруг квартала и стены дома сделали хрупкими. Морской ветер треплет огонь, грохот чужих мастерских, выклики чужих людей – всё стеснилось, приблизилось, из-за всего этого маме тревожно и зябко.

Анкарат подошёл, не зная, как её утешить. Новые подарки она оставляла нетронутыми, новых историй не сочиняла. Больше не спрашивала о клятвах и о судьбе не говорила.

Вдруг мама вскинула взгляд. Взгляд горел – плохим, плохим светом.

– Ты, – сказала она, – зачем пришёл?

Поднялась, пошатнулась. Анкарат подхватил, её пальцы впились в плечо, закаменели. А потом обняла, всхлипнула. Апельсиновый запах смешался с духом вина.

– Зачем уходишь? – Она расплакалась, бурно, до судорог. Анкарат бормотал что-то, пытался утешить, но как только рыдания стихли – оттолкнула. Нетвёрдо шагнула к порогу, потянулась к незатворённой двери. Так бывало и прежде, в самом чёрном её отчаянии, и всегда завершалось всё одинаково: новыми слезами, разбитой посудой, переломанными амулетами Килча и спутанными нитями магии. Но всё равно Анкарат ждал – вдруг случится, вдруг мама сможет покинуть дом, коснуться земли квартала. Верил: если это произойдёт, что-то изменится, всё изменится. Привык к этой вере, а теперь она забилась вдруг горячей: мы столько сделали, мы изменили землю!..

Мама коснулась дверного кольца, постояла мгновение – и рванула дверь на себя, захлопнула с таким гневом, что дом задрожал, загремел, загремела земля под домом.

Не случилось. Всё осталось по-прежнему.

Может, и стоило тогда остановиться. Бросить всё. Новое дело было дурным и нечистым.

Но это дело обещало свободу.

Он не остановился.

В тот день они с Цирдом покинули квартал раньше обычного и отправились в Верхний город. Уже не на улицы бедных ремесленников – выше, на одну из Ступеней, к домам с цветными мозаиками на стенах, площадям и каналам. Здесь чудны́е крыши мелькали в густом колыхании крон настоящих садов, пахло водой, специями, сластями. Мимо мелькали яркие одежды, пурпурные, рыжие, звенела бронза, искрил лунный жемчуг. Прохожие – торопливые и весёлые, живые глаза, точные, смелые жесты – так отличались от людей квартала, что казались почти иноземцами.

Здесь ждали новые люди, новое дело.

И земля горела ещё сильней.

Всё вокруг казалось от солнца – подземного и небесного – чистым, просторным, вольным. Анкарат жадно слушал, смотрел. И заранее тосковал.

Что же там – гремело в висках, – что же там, в Старшем Доме? Как звучит солнце, о чём говорит земля?

Новые люди назначили встречу не на складе, не в пропахшем перебродившим вином подвале, а в настоящей чайной. Высокий, просторный зал осыпали блики витражных окон, в центре журчал, высоко вскидывал струи фонтан, вокруг витал запах мяты, живых цветов. Привкус утреннего шельфа вдруг стал противным и резким, по языку зазмеилась жажда. Цирд отдал плату за вход улыбчивой девушке в лазурном платье – льняные локоны, светлые губы, серебристая искра в глазах, чужестранка, – строго бросил Анкарату:

– Хватит глазеть, – и потянул вглубь зала.

Устроились они в тенистой беседке, сплетённой из живых ветвей кивары. На ветвях горели жёлтые ягоды. Анкарат сорвал одну, бросил в рот – она лопнула на языке, растеклась сладко и жгуче. Потянулся за следующей, Цирд одёрнул:

– Перестань, выдашь нас. Это для красоты, не еда.

Светловолосая чужестранка принесла высокий кувшин с красным чаем, расставила чашки. Склонилась так близко, что лёгкие локоны коснулись лица Анкарата, – девушка повела плечами, любопытные жемчужные глаза блеснули совсем рядом, вышитый вырез платья заскользил по светлой груди, прозрачным веснушкам.

– Как тебя зовут? – спросил Анкарат.

Улыбнулась, вдохнула, как будто хотела вышептать имя, как тайну, – но Цирд заворчал, заторопил, и чужестранка исчезла. Вскоре явился отец Кшетани, Ариш, – в новом доспехе, на поясе новые ножны, лоб перетянут шнурком-амулетом с дорогим красным камнем. Он привёл новых людей.

Новые люди оказались совсем уж разряженными, чванливыми. И огромными – крупные лица, широкие плечи, тяжёлые, вязкие движения. Откуда-то издалека? Будь рядом Гриз, он запомнил бы имена, спросил бы о чём-нибудь важном. Но Гриз остался дома: Килч велел ему следить за мастерской, закончить срочные заказы, а сам ушёл по каким-то делам. Это не давало покоя. Что, если Килч сам пошёл в каньоны? Такое, конечно, случалось когда-то, но теперь мир изменился.

Чай оказался такой ледяной – даже в лоб отдавался холод, такой пряный – запах дразнил, щекотал нос. Но жажда сушила только сильней, вкус шельфа не уходил.

Плеск фонтана переливался и пел, новые люди забрасывали Цирда вопросами, то гудели вполголоса, рассказывая детали плана, то хохотали – рокочуще, густо. Надо было слушать внимательно – что-то про живую руду и самоцветы, что-то про металл, усиливающий волю, – но Анкарат скучал. Очередное дурное дело, совсем не то, о чём Цирд говорил на рычаге, совсем не то, для чего Анкарат согласился им помогать. Снова. Чтобы не злиться, крутил по столу чашку, взбалтывая в стекле красные лепестки, высматривал чужестранку в зале.

Вновь возвращался мыслями к дому.

И вдруг увидел Килча.

Сперва приметил только знакомые знаки по кайме капюшона высокого путника. А потом капюшон упал, и Анкарат понял: это Килч, здесь! Бросил плату в медную чашу, подал знак кому-то в глубине зала.

Анкарат вскочил.

Как же так? Мерещится? Или – откуда? Всё-таки выяснил, где Анкарат пропадает? Ищет?

Ариш схватил за локоть, усадил обратно. Анкарат выругался, новые люди притихли, переглядываясь и хмурясь.

– Жди, – прошипел Ариш. – Да, мы здесь не просто так. Скоро сам всё увидишь.

Встреча закончилась скомканно и невнятно.

Работу они получили, но новые люди, кажется, остались не очень довольны: Анкарат огрызался, не слушал их объяснений, пропускал их вопросы. И плевать! Для чего эта работа? Чтобы Ариш украсил ножны и пояс? Чтобы Кшетани выкупил чей-нибудь дом, нанял слуг? Пестрота чайной, шепчущий плеск воды, сладкие искры ягод кивары – всё потускнело, как в мутной воде. Чай выдохся и потеплел. Даже подземный свет звучал приглушённо. Анкарат думал даже сбежать, отправиться в город, будь что будет, но – мы здесь не просто так, скоро узнаешь – что это значит?

Новые люди ушли, Цирд смотрел в зал исподлобья. Ариш усмехался – стыло, змеисто. Над столом плыл мертвенный дух мерзкой тайны. Анкарат вдруг понял, что знать эту тайну совсем не хочет. Что-то она сломает, изменит.

Но вот мелькнул расшитый знаками плащ – Килч уходил. Цирд одним глотком опрокинул стакан, Ариш бросил:

– Пора.

Не узнать уже не получилось бы.

Да и глупо это – бояться правды.

Сперва не понял, в чём дело.

Вернулись в знакомый портовый район, днём шумный, исполосованный криками и свистом. Над верфями прокатывались заклятья – громовыми раскатами, вспышками сухих гроз. Казалось, там гремит буря, чудно́ и грозно под ясным небом, возле осыпанных солнцем волн. Анкарат никогда не видел магии такой огромной, такой заметной, хотел подойти ближе, рассказать потом Гризу, подразнить, что всё пропустил, как обычно. Но задержаться было нельзя: Ариш и Цирд торопили.

Пришли в знакомую часть района – полузаброшенную, диковатую. Не скрытые темнотой дома и склады казались совсем утлыми, перекосившимися, обиженными на весь свет. Улицы льнули к квартальной стене, к иссушенной земле за стеной – должно быть, это соседство подтачивало их.

– Что такое-то? – не выдержал Анкарат. – Мы просто возвращаемся?

Лучше бы так и было.

Возле одной из смотровых башен Ариш подал знак Стражнику, тот пропустил их, ушёл.

В смотровой каморке было душно и тесно. Кружилась, мерцала пыль. Низкий стол с позабытой фляжкой и цветными камнями бечета, окна в четыре стороны. Из интересного – только линза для наблюдений в окоёме бронзовых дуг, огромная, словно гонг. Ариш подошёл, повращал дуги, настроил. Подозвал Анкарата – смотри.

В линзе колыхались выгнутые тусклые улицы. Как будто на дне мутной серой воды – той же, что затопила всё ещё в чайной.

Куда смотреть?

Спросить не успел.

Килч шёл торопливо, закутавшись в плащ. Линза высвечивала знаки его плаща и все другие знаки – на амулетах и на ладонях, знаки, поднимавшиеся по позвоночнику, и знаки в земле.

Килч шёл к портовому рычагу.

Тот ожил, узнал, магия потекла от земли вверх, вслед. Килч поднялся на площадку, отбросил капюшон. В стекле линзы его лицо отразилось высохшим, измождённым. Яркий свет магии заливал глаза.

Килч пробежал пальцами по опоре, по ряду знаков – может, тех самых, что в первую ночь вычерчивал Гриз.

Знаки вспыхнули, очертания их горели всё ярче, ярче, сомкнулись, огонь выжжет глаза, выжжет всё, отойди, хватит, сказал Цирд; нет, не хватит, линзу заполнил свет, расплавленный, медный – и протянулся нитью, стрелой, врезался в землю, вспорол её.

Анкарат развернул линзу к кварталу. Прорехи в линии чар, которые они с Гризом успели создать, затягивались. Преграда тянулась к небу, слитная, яркая. В голове шумел жар, дробился далёким грохотом порта.

– Я предупреждал. – Голос Цирда за гранью шума казался сдавленным, опустелым. – Ты должен быть осторожен.

Ариш добавил:

– Помни: мы доверили тебе эту правду, потому что ты для нас важен. Мы на твоей стороне. А он… ну, ты видишь. Сможешь молчать?

Говорил и что-то ещё – но все слова потеряли смысл. Кровь гремела в висках, заглушала слова, и мир от ярости горел красным.

После Цирд говорил: не упоминай об этом.

Цирд говорил: кто знает, что случится, если откроется правда о том, чем ты теперь занят?

Говорил: сделай вид, что ничего не видел. Постарайся.

И, конечно же, Цирд был прав.

Прав. Нельзя говорить.

Холл пустовал, из-под двери мастерской брезжил свет.

Лучше сразу пойти к себе, не ужинать, ни с кем не встречаться. Утром сбежать ещё раньше. И понемногу…

Дверь врезалась в стену, зазвенели, застрекотали амулеты и знаки, натянулись магические нити.

Гриз чистил инструменты в углу, махнул приветственно, что-то сказал, но Анкарат не услышал.

Килч стоял над рабочим столом, облепленный мраком, понурый. Его плащ, пыльный и скомканный, лежал на скамейке.

Нельзя говорить.

Ярость выжгла всё до черноты.

– Помогаешь им, – выплюнул Анкарат; слова горчили, как неразбавленный шельф, как уголь. – Они выкинули тебя и маму, а ты помогаешь.

Килч вскинулся, отшатнулся, будто бы Анкарат ударил, но не ударил же, нет, нет.

Гриз что-то уронил, по мастерской просыпался звон.

– Ты что, успокойся, – уговаривал Гриз, – пойдём.

Анкарат оттолкнул его, шагнул ближе к столу:

– Зачем? Зачем так? Колдуешь, чтобы разделить квартал, чтобы забрать его силу! – Солнце в земле полыхнуло, сквозь чары – тёмное, нутряное, Анкарат задохнулся, увидел: линии-чары тянут живую силу, бегут от каньонов, сквозь город и вверх, вверх, к Старшему Дому, сосуды – к сердцу, и все, кто здесь, все вокруг… – Убиваешь землю, помогаешь её убивать и всех, кто живёт здесь, зачем?

Килч застыл, смотрел отрешённо и пусто. Словно сквозь слишком огромную боль. Полоснули стыд и вина, но Анкарат стиснул зубы, отбросил их. Плевать! Земле тоже больно из-за того, что делает Килч, она почти что мертва, как и здешние люди!

– Её изгнали, но она отказалась уйти из города, – произнёс Килч глухо, отрывисто. Смотрел на свои руки, сухие, узловатые пальцы. – Я просил, но она отказалась, сказала: останусь, пусть даже так, пусть даже на мёртвой земле, но на земле Старшего Дома… Это было условие, Анкарат. Для тебя, чтобы…

Для тебя, для тебя, для тебя – грохотало, давило.

Рванулся вперёд, пламя пробило грудь, взметнулось, сжигая нити, отразилось в знаках и амулетах, гремело, не удержать!

Гриз схватил его за руку, дёрнул назад: стой, не надо, ведь пожалеешь, остановись!

И Анкарат остановился.

Успел увидеть взгляд Килча – выгоревший, опрокинутый, словно Килч ждал пламени, жалел, что оно исчезло, что всё продолжится. Килч вдохнул, хотел говорить ещё, но Анкарат не стал слушать.

За порогом упала ночь, медленная, безглазая. Облака сомкнулись тяжёлыми сводами, и квартал казался похороненным, замурованным где-то на брошенных тропах каньонов.