Ураган. Книга 1. Потерянный рай

– А что пресса?

– Зарубежная пресса неединодушна. Некоторые из американцев согласны с шахом в отношении того, кого следует винить. Другие говорят, что это все Хомейни, носит чисто религиозный характер и возглавляется им и его муллами. Потом есть еще и такие, кто возлагает вину на левых федаинов или на закоренелых фундаменталистов из «Мусульманского братства», – был даже один чудак, француз, если не ошибаюсь, который утверждал, что Ясир Арафат и ООП… – Он умолк. Радио ожило было на секунду, но тут же опять захрипело. – Должно быть, это из-за пятен на солнце.

– Беда, хоть кровью харкай, – кивнул Мак-Ивер.

Как и Петтикин, он в свое время служил в Королевских ВВС. Он был первым пилотом, который начал работать в «С-Г», а теперь являлся директором иранского отделения компании, кроме того, он был исполнительным директором ИВК – Иранской вертолетной компании – совместным, пятьдесят на пятьдесят, предприятием с обязательными иранскими партнерами, которому «С-Г» передала свои вертолеты в лизинг, компании, которая получала их контракты, заключала их сделки, держала у себя их деньги и без которой никакого иранского отделения просто бы не было. Он подался вперед, чтобы подкрутить ручку настройки, потом передумал.

– Сигнал вернется, Дункан, – уверенно сказала Дженни. – Я согласна, что Каллаган – полный тупица.

Он улыбнулся ей. Они были женаты тридцать лет.

– А ты ничего, Джен. Даже очень ничего.

– За это тебе можно еще виски.

– Спасибо, только на этот раз налей с вод…

«…витель министерства энергетики сообщает, что с новым повышением цен странами ОПЕК на четырнадцать процентов импорт нефти в следующем году обойдется США в пятьдесят один миллиард долларов. Также из Вашингтона передают, президент Картер объявил, что ввиду ухудшающейся ситуации в Иране отряд авианосцев получил приказ направиться от Филипп…» Голос диктора заглушила другая станция, потом обе станции пропали.

В молчании они ждали – ждали очень напряженно. Мужчины поглядывали друг на друга, стараясь скрыть испытанный обоими шок. Дженни подошла к бутылке с виски, стоявшей на буфете. Здесь же на буфете, занимая бо́льшую часть места, стоял высокочастотный радиоприемник: средство связи Мак-Ивера с вертолетными базами по всему Ирану – когда условия позволяли. Квартира была просторной и уютной: три спальни и две гостиные. В эти последние несколько месяцев, после введения военного положения и эскалации насилия на улицах, Петтикин переехал к ним – после развода год назад он теперь жил один, – и это всех замечательно устроило.

Легкий ветерок пошевелил оконными стеклами в рамах. Дженни выглянула наружу. В домах напротив тускло светилось несколько окон, ни один фонарь не горел. Низкие крыши огромного города расстилались под ней до бесконечности. На них и на земле лежал снег. Большинство из пяти-шести миллионов жителей города прозябали в нищете и грязи. Но в их районе, к северу от Тегерана, лучшем районе, где жили иностранцы и преуспевающие иранцы, полиция исправно следила за порядком. Есть ли что-то неправильное в том, чтобы жить в лучшем районе города, если ты можешь себе это позволить? – спрашивала она себя. Этот мир – очень странное место, с какого края на него ни посмотри.

Она разбавила виски, долив побольше содовой, и принесла бокал мужу.

– Будет гражданская война. Мы никак не сможем продолжать здесь работать.

– Все у нас будет в порядке, Джен. Картер не допустит…

Внезапно свет погас, и электрический камин выключился.

– Ч-черт! – пробормотала Дженни. – Слава богу, у нас есть газовая плитка!

– Может, это отключение ненадолго. – Мак-Ивер помог ей зажечь свечи, которые уже были расставлены по местам.

Он бросил взгляд в сторону входной двери. Рядом с ней стояла канистра с пятью галлонами дизельного топлива – их запас на крайний случай. Ему была очень не по душе идея хранить в доме солярку, это никому из них не нравилось, особенно учитывая, что по вечерам они чаще всего были вынуждены зажигать свечи. Но вот уже несколько недель им приходилось тратить от пяти до двадцати четырех часов в очереди на заправочных станциях, и даже когда подходил их черед, продавец-иранец чаще всего давал им от ворот поворот, потому что они были иностранцами. Много раз из бака их машины топливо сливали – никакие замки не помогали. Им еще больше повезло, чем массе других, потому что у них был доступ к топливу на аэродроме, но для обычного человека, особенно иностранца, очереди на заправках превращали жизнь в мучение. На черном рынке цена на дизтопливо доходила до ста шестидесяти реалов за литр – два доллара за литр, восемь за галлон, и это когда удавалось его достать.

– Поосторожнее с НЗ, – хохотнув, сказал Дункан.

– Мак, может, тебе на него свечку поставить, вспомнить старые добрые времена? – отозвался Петтикин.

– Не искушай его, Чарли! Ты начал что-то говорить про Картера.

– Беда в том, что, если Картер ударится в панику и введет сюда даже немного войск – или самолетов – для поддержки военного переворота, это сорвет крышку с болтов напрочь. Все развопятся, как ошпаренные коты, больше всех Советы, и им придется как-то отреагировать, после чего Иран превратится в запал для третьей мировой.

– Третью мировую, Чарли, мы ведем с самого сорок пятого го… – заметил Мак-Ивер.

Треск в радиоприемнике оборвал его на полуслове, потом вновь зазвучал голос диктора: «…за незаконную разведывательную деятельность. Из Кувейта начальник штаба кувейтских вооруженных сил сообщает, что Советский Союз осуществил поставки оружия Кувейту…»

– Господи! – пробормотали оба мужчины.

«…Из Бейрута передают, Ясир Арафат, лидер ООП, объявил, что его организация продолжит активно содействовать революции аятоллы Хомейни. На пресс-конференции в Вашингтоне президент Картер еще раз повторил, что США поддерживают иранское правительство Бахтияра и „конституционный процесс“ в стране. И наконец, сообщение из самого Ирана: аятолла Хомейни выступил с угрозой арестовать премьер-министра Бахтияра, если тот не подаст в отставку. Он обратился с призывом к народу „уничтожить эту чудовищную монархию и ее незаконное правительство“ и к армии „восстать против офицеров, которыми управляют чужеземцы, и бежать из казарм вместе с оружием“. На Британских островах необычайно сильные снегопады, ветры и наводнения нарушили коммуникации на большей части территории страны, аэропорт Хитроу закрыт, и полеты не производятся. На этом мы завершаем наш краткий обзор новостей. Следующий полный обзор будет передаваться в восемнадцать часов по Гринвичу. Вы слушаете международную службу Би-би-си. А сейчас сообщение от нашего международного сельскохозяйственного корреспондента, „Птица и свинина“. Мы начинаем…»

Мак-Ивер протянул руку и щелкнул выключателем:

– Черт подери, весь мир разваливается на куски, а Би-би-си подсовывает нам свиней!

Дженни рассмеялась:

– Да что бы ты делал без Би-би-си, телевизора и почтового футбольного тотализатора? Сильные ветры и наводнения. – Она подняла трубку телефона, надеясь на удачу. Трубка молчала, как обычно. – Надеюсь, с детьми все хорошо. – (Их сын и дочь, Хэмиш и Сара, уже обзавелись своими семьями и жили самостоятельно, у каждого уже был свой ребенок.) – Крошка Карен так легко простужается, и Сара! Даже в двадцать три года кто-то должен ей напоминать, чтобы она одевалась как следует! Неужели это дитя никогда не повзрослеет?

– Просто ужас, что нельзя позвонить, когда хочется, – сказал Петтикин.

– Да уж. Ладно, пора за стол. Рынок сегодня опять был почти пустой, третий день подряд. Так что выбор стоял между жареной старой бараниной опять с рисом или чем-то особенным. Я выбрала особенное и использовала две последние банки. Я готовлю пирог с говяжьей тушенкой, цветную капусту с сыром, обжаренную в сухарях, песочный пирог с патокой и на закуску сюрприз. – Она взяла свечу и ушла на кухню, закрыв за собой дверь.

– Интересно, почему нас всегда потчуют цветной капустой с сыром в сухарях? – Мак-Ивер смотрел на отблески свечи на двери в кухню. – Терпеть ее не могу! Я ей пятьдесят раз говорил… – Что-то в ночном пейзаже вдруг привлекло его внимание. Он подошел к окну. Из-за отключения электроэнергии в городе не было видно ни огонька. Но небо на юго-востоке теперь отсвечивало красным. – Джалех. Опять, – сказал он просто.

Пять месяцев назад, 8 сентября, десятки тысяч людей вышли на улицы, протестуя против введения шахом военного положения. Люди крушили все и вся, особенно в Джалехе, бедном, густонаселенном пригороде Тегерана, где на улицах заполыхал огонь и появились баррикады из горящих автомобильных покрышек. Когда прибыли силы безопасности, неистовствующая, кипящая толпа людей отказалась разойтись, выкрикивая: «Смерть шаху!» Столкновение было жестоким. Слезоточивый газ не дал результатов. Результаты дал автоматный огонь. Число жертв составило от девяноста семи человек по официальным данным до двухсот пятидесяти по свидетельствам некоторых очевидцев и до двух или трех тысяч по оценкам различных воинствующих оппозиционных групп.

В ходе репрессий, последовавших за «кровавой пятницей», было арестовано и брошено в тюрьмы множество оппозиционных политиков, диссидентов и враждебно настроенных лиц – позже правительство признало цифру в тысячу сто шесть человек, – среди которых были два аятоллы, что вызвало у людей еще большее возмущение.

Мак-Ивер глубоко опечалился, наблюдая за заревом. Если бы не аятоллы, подумал он, особенно Хомейни, ничего этого не случилось бы.

Много лет назад, когда Мак-Ивер впервые приехал в Иран, он спросил у своего друга в британском посольстве, что означает словоаятолла.

– От арабского «Аят Аллах», что означает «знамение Аллаха».

– Так это священник?

– Вовсе нет, в исламе священников не существует, название их религии – еще одно арабское слово – означает «добровольное вверение себя Богу», покорность воле Аллаха.

– Что?

– Ну, – сказал его друг с улыбкой, – я объясню, но тебе придется запастись терпением. Во-первых, иранцы – не арабы, а арийцы, и большинство из них – мусульмане шиитского толка, это такая изменчивая, иногда мистическая секта раскольников. В большинстве своем арабы – ортодоксальные сунниты, именно они составляют бо́льшую часть из миллиарда живущих сегодня на земле мусульман; эти секты иногда немного напоминают протестантов и католиков и воюют друг с другом столь же беспощадно. Но обе они имеют общие постулаты веры, что есть только один Бог – Аллах по-арабски означает «Бог», – что Мухаммад, человек родом из Мекки, живший с пятьсот семидесятого по шестьсот тридцать второй год нашей эры, является Его Пророком и что слова Корана, провозглашенные Им и записанные другими на протяжении многих лет после его смерти, исходят непосредственно от Бога и содержат все наставления, необходимые в жизни как отдельному человеку, так и всему обществу.

– Все? Это же невозможно.

– Для мусульман возможно, Мак, сегодня, завтра, всегда. Но «аятолла» – это титул шиитского законоведа, и даруется он единодушным волеизъявлением людей, собирающихся вмечети – еще одно арабское слово, которое, как мне говорили, означает «место встречи, собрания», чем мечеть, собственно, и является, просто местом встречи, ни в коем случае не церковью, – этот титул даруется мулле, сочетающему в себе все те качества, которыми восхищается и которые стремится развить в себе любой шиит: набожность, бедность, ученость, однако только в отношении священных книг, Корана и Сунны, – и умение вести людей за собой, с большим упором на это последнее умение. В исламе религия и политика не разделяются, такого разделения просто не может быть, и шиитские муллы в Иране с самого начала были фанатичными хранителями заповедей Корана и Сунны, фанатичными лидерами и при необходимости сражающимися революционерами.

– Если аятолла или мулла не священник, то кто же он?

–Мулла означает «господин», человек, который ведет молитвы в мечети. Любой может стать муллой при условии, что он мужчина и мусульманин. Любой. В исламе нет духовенства, оно полностью отсутствует, никто не стоит между тобой и Богом, это одна из его прекрасных сторон, но не для шиитов. Шииты верят, что после Пророка землей должен править харизматичный полубожественный правитель, имам, «предстоятель», который выступает посредником между человеческим и Божественным, – именно из-за этого и произошел великий раскол между суннитами и шиитами, и их войны друг с другом были столь же кровавыми, как войны Плантагенетов. Там, где сунниты верят в единодушие, консенсус, шииты готовы признать власть имама, если бы таковой существовал.

– Тогда кто избирает человека имамом?

– В этом-то вся проблема. Когда Мухаммад умер – кстати, он никогда не заявлял, что был кем-то, кроме смертного Пророка, хотя и последнего из них, – он не оставил ни сына, ни избранного им наследника,халифа. Шииты верили, что власть должна остаться за семьей Мухаммада, и халифом мог быть только Али, его двоюродный брат и зять, который женился на Фатиме, его любимой дочери. Но ортодоксальные сунниты, следуя исторически сложившимся племенным обычаям, которые соблюдаются и по сей день, считали, что вождем может быть только человек, избранный по всеобщему согласию. Они оказались сильнее, поэтому первых трех халифов выбирали народным голосованием; двух из них убили другие сунниты, потом – долгожданный день для шиитов – халифом стал Али, которого они ревностно почитают как первого имама.

– Они говорили, что он был полубогом?

– Был направляем Богом, Мак. Али продержался пять лет, затем его убили. Шииты верят, что он принял мученическую смерть за веру. Имамом стал его старший сын Хасан, которого потом сбросил с трона узурпатор-суннит. Его второй сын, почитаемый двадцатипятилетний Хусейн, собрал небольшую армию против узурпатора, но был истреблен – принял мученическую смерть – со всеми своими людьми, включая двух малолетних сыновей своего брата и его собственных детей, пятилетнего сына и грудного младенца. Это произошло в десятый день месяца мухаррам в шестьсот пятидесятом году по нашему летоисчислению, или в шестьдесят первом году по мусульманскому, и день мученичества Хусейна до сих пор отмечается ими как день траура.

– Это тот день, когда они устраивают процессии и бичуют себя, вонзают в себя крюки, умерщвляют плоть?

– Да, безумие, с нашей точки зрения. Реза-шах объявил этот обычай вне закона, но шиизм – религия страстная, нуждающаяся во внешнем выражении раскаяния и скорби. Мученичество в шиизме коренится глубоко, а в Иране оно почитается как святое. И борьба с узурпаторами тоже.

– Значит, битва началась. Правоверные против шаха?

– О да. И ведется фанатично с обеих сторон. Для шиитов мулла – единственный посредник в толковании Божественного, что дает ему огромную власть. Он и толкователь, и законодатель, и судья, и учитель. И величайшие из мулл становятся аятоллами.

А Хомейни – это великий аятолла, думал Мак-Ивер, глядя на кровавое зарево над Джалехом. Все дело в нем, и, нравится это кому или нет, все убийства, всю пролитую кровь, все страдания и безумства нужно положить у его порога, оправданны они или нет…

– Мак!

– О, извини, Чарли, – пробормотал он, возвращаясь к действительности. – Что-то я совсем задумался. Что случилось? – Он посмотрел на дверь в кухню. Она была по-прежнему закрыта.

– Тебе не кажется, что Дженни лучше увезти из Ирана? – тихо спросил Петтикин. – Дело, похоже, действительно пахнет керосином.

– Черт, да она не уедет! Я уж раз пятьдесят говорил ей, раз пятьдесят просил ее, но она упряма как мул, дьявол меня возьми, как твоя Клэр, – так же тихо ответил Мак-Ивер. – Черт, она просто улыбается и говорит: «Когда ты уедешь, тогда и я уеду». – Он допил свой виски, бросил взгляд на дверь и торопливо налил себе еще. Покрепче. – Чарли, вот ты бы с ней поговорил. Тебя она послу…

– Как же, послушает, черта с два!

– Ты прав. Эти чертовы женщины! Это чертово упрямство! Все они, черт побери, одинаковы!

Они рассмеялись.

Помолчав, Петтикин спросил:

– Как там Шахразада?

Мак-Ивер на мгновение задумался.

– Том Лочарт – счастливчик.

– Почему она не уехала вместе с ним в отпуск и не осталась в Англии, пока ситуация в Иране не уляжется?

– Куда она поедет? У нее там ни родственников, ни друзей. Она хотела, чтобы он побыл с детьми, Рождество там и все такое. Она говорила, у нее было такое чувство, что если она поедет, то только все взбаламутит и будет всем мешать. Дейрдра Лочарт все еще злится из-за развода, да и потом, у Шахразады здесь семья, а ты знаешь, что такое семья для иранцев. Она не поедет, пока Том не уедет, да и тогда не знаю, поедет ли. Что до Тома, если бы я попытался его перевести, он бы ушел из компании, я думаю. Он останется здесь навсегда. Как и ты. – Мак-Ивер улыбнулся. – Ты вот тут чего торчишь?

– Лучшее место работы, которое у меня было в жизни, когда жизнь тут шла нормально. Летать могу сколько хочу, зимой лыжи, летом парус… Но давай смотреть правде в глаза, Мак: Клэр здешнюю жизнь не выносила. Годами она проводила в Англии больше времени, чем здесь, чтобы быть поближе к Джейсону и Беатрис, ее собственной семье, нашей внучке. По крайней мере, расстались мы мирно. Пилотам вертолетов жениться вообще не следует, если уж на то пошло, слишком много приходится кочевать с места на место. Я родился, чтобы жить на чужбине, таким и умру. Не хочу возвращаться в Кейптаун – я и города-то этого толком не знаю – и терпеть не могу эти проклятые английские зимы. – В полутьме он сделал глоток пива из своего бокала. – Иншаллах, – произнес он с непреложностью. – Если будет на то воля Аллаха. – Эта мысль доставила ему удовольствие.

Телефон внезапно затрезвонил, заставив их обоих вздрогнуть. Уже много месяцев телефонная связь работала с перебоями – последние несколько недель она вообще сделалась невозможной и почти отсутствовала: линии накладывались одна на другую, номера соединялись не те, гудок в трубке пропадал, потом без всякой видимой причины все вдруг начинало работать, это длилось день или час, затем так же необъяснимо телефон замолкал, будто накрытый саваном.

– Ставлю пять фунтов, что это по оплате счетов звонят, – сказал Петтикин, улыбаясь Дженни, которая вышла из кухни, как и они, пораженная звуком телефонного звонка.

– Это что за пари, Чарли!

Банки бастовали и были закрыты вот уже два месяца в ответ на призыв Хомейни к всеобщей забастовке, поэтому никто – ни отдельные лица, ни компании, ни даже правительство – не мог раздобыть наличные, а большинство иранцев расплачивались именно наличными, а не чеками.

Мак-Ивер снял трубку, не зная, чего ему ожидать. Или кого.

– Алло?

– Боже милосердный, эта чертова штука работает, – произнес голос в трубке. – Дункан, ты меня слышишь?

– Да-да, слышу. Еле-еле. Кто это?

– Талбот, Джордж Талбот из британского посольства. Извини, старина, но, боюсь, из унитаза поперло вовсю. Хомейни назначил Мехди Базаргана премьер-министром и призвал Бахтияра уйти в отставку, пока не поздно. На улицах Тегерана прямо сейчас собралось около миллиона человек, и у всех чешутся кулаки. Мы слышали, на базе Дошан-Тапех взбунтовались летчики, и Бахтияр сказал: если они не утихомирятся, он вызывает «бессмертных». – («Бессмертными» называли элитные подразделения фанатично преданной шаху гвардии.) – Правительство ее величества, вместе с американским, канадским и всеми остальными, советует всем иностранцам, пребывание которых в Иране не является необходимым, немедленно покинуть страну…

Мак-Ивер постарался, чтобы его лицо не выдало шока, который он испытал. Прикрыв трубку рукой, он беззвучно зашевелил губами, повернувшись к остальным:

– Талбот из посольства.

– Вчера американец из «ЭксТекс ойл» и иранский чиновник-нефтяник попали в засаду и были убиты «неизвестными вооруженными лицами» на юго-востоке страны, недалеко от Ахваза. – (Сердце Мак-Ивера опять провалилось куда-то.) – Вы ведь все еще работаете в тех краях, да?

– Рядом с теми местами, в Бендер-Дейлеме на побережье, – ответил Мак-Ивер все тем же ровным голосом.

– Сколько британских подданных у тебя здесь, исключая членов семьи?

Мак-Ивер на мгновение задумался.

– Сорок пять. Из общего контингента в шестьдесят семь человек, это двадцать шесть пилотов, тридцать шесть механиков и инженеров, пять человек административного персонала. Для нас это состав, близкий к минимальному.

– А остальные кто?

– Четыре американца, три немца, два француза и один финн – все пилоты. Два механика-американца. Но мы готовы рассматривать их как британцев, если понадобится.

– Члены семей?

– Четыре человека, все жены, детей нет. Остальных мы вывезли три недели назад. Дженни пока еще здесь, одна американка в Ковиссе и две иранки.

– Иранских жен лучше завтра же доставить в их посольства. Вместе со свидетельствами о браке. Они в Тегеране?

– Одна – да, другая в Тебризе.

– Тебе бы надо постараться как можно быстрее раздобыть им новые паспорта.

Согласно иранскому законодательству, все граждане Ирана, возвращающиеся из-за границы, должны были сдавать свои паспорта в иммиграционную службу по месту въезда в страну, где те хранились до тех пор, пока их владельцы не изъявляли желания снова отправиться за рубеж. Чтобы выехать из страны, они должны были лично обращаться в соответствующее правительственное ведомство за выездной визой, для чего требовалось действительное удостоверение личности, удовлетворительное обоснование своего желания совершить поездку за границу и, если они путешествовали самолетом, действительный, заранее оплаченный билет на конкретный рейс. Получение выездной визы могло занять несколько дней или недель. Обычно.

– Слава богу, у нас этой проблемы нет, – сказал Мак-Ивер.

– Бога мы можем благодарить за то, что мы британцы, – продолжал Талбот. – У нас, по счастью, нет раздоров ни с аятоллой, ни с Бахтияром, ни с генералами. И все же любым иностранцам здесь может сильно не поздоровиться, поэтому мы официально советуем вам отослать всех членов семей, ноги в руки, не теряя ни минуты, и сократить остальной состав до минимума – на время. Начиная с завтрашнего дня в аэропорту будет не протолкнуться: по нашим оценкам, иностранцев здесь все еще около пяти тысяч, главным образом американцев, но мы попросили «Британские авиалинии» оказать нам содействие и увеличить количество рейсов для нас и британских подданных. Главная беда состоит в том, что гражданские авиадиспетчеры, все до последнего, до сих пор бастуют. Бахтияр приказал выделить военных авиадиспетчеров, но они оказались еще большими педантами и занудами, если такое только возможно. Мы уверены, что нас тут ожидает повторение «исхода из земли египетской».

– О боже!

Несколько недель назад, после месяцев нагнетания истерии и угроз в адрес иностранцев – главным образом американцев, потому что Хомейни постоянно нападал на американский материализм, называя его «Великим Сатаной», – в промышленном городе Исфахане, где размещался огромный сталелитейный комплекс, нефтеперегонный и нефтехимический заводы, заводы по производству боеприпасов и вертолетов и где проживала и работала бо́льшая часть из примерно пятидесяти тысяч американских экспатриантов и членов их семей, бесчинствующая толпа впала в неистовство. Толпа сожгла банки – Коран запрещал давать деньги в долг под проценты, винные магазины – Коран запрещал употребление алкогольных напитков и два кинотеатра – рассадники «порнографии и западной пропаганды», постоянные особые мишени для гнева фундаменталистов, потом набросилась на заводские помещения, забросала четырехэтажный офис компании «Грумман эркрафт» бутылками с «коктейлем Молотова», спалив его до основания. Это послужило причиной «исхода».

Тысячи людей стекались в аэропорт Тегерана, большей частью члены семей экспатриантов, заполнив его до отказа в качестве готовящихся к отлету пассажиров, заняв те немногие сиденья, что там были, превратив аэропорт в зону стихийного бедствия: мужчины, женщины и дети жили и спали, не сходя со своих мест из боязни их потерять, теснота была такая, что невозможно было даже присесть, люди терпеливо ждали, спали, толкались, жаловались, кричали или просто стоически переносили все эти мучения. Расписания не действовали, никому никаких преимуществ, на каждый самолет билетов продано в двадцать раз больше, чем он мог вместить, никакой продажи билетов через компьютеры, только неторопливое их выписывание от руки горсткой надувшихся служащих, большинство из которых не скрывали своего враждебного настроения и отказывались говорить по-английски. Аэропорт быстро запаршивел, люди озлобились, и атмосфера накалилась.

В отчаянии некоторые компании заказывали собственные чартерные рейсы, чтобы вывезти своих людей. Транспортные самолеты ВВС США прибыли, чтобы забрать членов семей военнослужащих, а все посольства тем временем старались приуменьшить масштабы эвакуации, чтобы не ставить шаха, их верного союзника на протяжении двадцати лет, в еще более неловкое положение. Хаоса добавляли тысячи иранцев, стремившихся выбраться из страны, пока это было еще возможно. Недобросовестные и богатые пытались пролезть без очереди. Многие служащие богатели, потом становились жаднее и богатели еще больше. Затем началась забастовка авиадиспетчеров, и аэропорт полностью закрылся.