Васильковые глаза Луны

Глава 4. Первый ангел

– Ба! – Сергей услышал детский возглас и понял, что ребёнок довольно быстро вернулся к Селиверстовой. – Ты уже скоро? Я соскучилась.

На экране было видно, как Эмма наклонила голову. Оператор взял ниже, и все увидели прижавшуюся к бедру топ‑менеджера «Силикон Сапиенс» ту самую десятилетнюю девочку. Сбоку к паре подошёл Кремнин.

– Конечно‑конечно, можешь забирать свою ненаглядную бабушку, – сказал он. – Думаю, со мной все согласятся, что пока теории достаточно. Давайте поблагодарим госпожу Селиверстову и перейдём к развлекательной части. Господа музыканты, прошу на сцену.

Камера продвинулась чуть вперёд, и Сергей увидел довольно внушительный подиум, вписанный в интерьер шаттла – прямо между столом для совещаний и шлюзовой дверью, за которой скрывалась кабина пилотов.

К сцене вышли четверо молодых людей. У двух девушек и одного мужчины в руках были скрипки, а у еще одной молодой дамы – виолончель. Когда они уселись, целую минуту передний, пятый, стул оставался свободным. Потом в кадре возник ещё один музыкант. В руке у того была семиструнная гитара. Чёрные вьющиеся волосы красиво спадали на его плечи, а широкий ворот рубашки был расстёгнут достаточно низко, чтобы обозначить сильную грудь.

– Мы споём старую песенку. Давным‑давно её исполняла группа Gypsy King. Называется она Trista pena1[1].

Входившая в этот момент во второй салон Эмма почему‑то вздрогнула и стала обеспокоенно озираться. Её взгляд мазнул и по Сергею, но его новое тело было ей незнакомо.

– Бабушка, ты чего? – стала дёргать её за рукав внучка.

Что та ответила, Сергей не услышал. Прозвучал гитарный перебор, потом мелодию подхватили скрипки. Таксист вдруг понял, что тоже знает эту песню – по той своей, прошлой, жизни. Но в таком исполнении никогда не слышал.

Эмма усадила внучку и перед тем, как самой занять место, снова осмотрела салон. Их с Сергеем взгляды вновь пересеклись, на секунду дольше, чем могли бы, но потом разошлись, как не увидевшие друг друга в тумане корабли.

Она его не узнала. И немудрено. Когда‑то они встречались – он в теле мужчины за пятьдесят, ей было едва больше двадцати. Настоящих, а не в «обратной перемотке» силами современной медицины2[1].

Когда она села, он встал и прошёл в хвост корабля. Захотелось сделать хоть что‑то, чтобы не сидеть в такую минуту на месте. Подмывало подойти, назваться, обнять и закружить её в танце – как во время их последнего свидания. Что это было? Что‑то чувственное – точно не вальс, может, сальса? Он помнил смутно. В памяти остался лишь запах её тела, прикрытого одной лишь его сорочкой. Он зажмурился и сжал кулаки.

Но подходить было нельзя. Она ему не поверит. А ребёнок, скорее всего, просто испугается.

Когда струнный квинтет перестал выводить романтичные рулады, тоненький детский голосок неожиданно громко прозвенел в тишине:

– Бабушка, а почему у нас на крыле ангел сидит?

Сергей со своего места увидел, как Эмма повернула голову к внучке, ласково улыбнулась, прижала её к себе и объяснила:

– Настенька, люди не могу видеть ангелов.

– Почему?

– Нельзя считать себя достойным увидеть ангела. Демоны могут выдавать себя за них, и чтобы не оказаться в их власти, не стоит верить никаким видениям.

Девочка решительно мотнула головой, отчего её локоны взлетели белым облачком, и снова указала пальчиком в иллюминатор.

– Но я его вижу! Он настоящий! Только… полупрозрачный какой‑то. Словно ему плохо. Может, болеет?

Эмма мягко рассмеялась, погладила внучку по головке.

– У тебя чистая душа, может быть, ты и правда его видишь. Взрослым этого не дано.

– Бабушка, что ты мне, как в воскресной школе, теорию рассказываешь? Ты в окошко погляди! – В голосе девочки послышались нотки нетерпения. – Я его вижу! Правду говорю, он там сидит.

Сергей повернулся к иллюминатору и вгляделся во тьму. Действительно, на дальнем конце гигантского крыла шаттла появилось слабое свечение, напоминавшее контуры человеческой фигуры. С крыльями. С такого расстояния этого «призрака» и вправду можно было принять за ангела.

Некоторые пассажиры тоже заинтересовались, повставали с мест и, разглядев это явление, загомонили. Сосед Сергея слева, на бейджике которого значилось: «Николай Петрович Камнев, НИЯУ „МИФИ“, профессор», степенно заговорил, глядя почему‑то на Сергея, а не на девочку или мнемористов:

– Вероятно, это остаточное свечение. Теоретически такое может случаться при сильных геомагнитных бурях. Ускорение нашего корабля тоже породило небольшое электромагнитное поле, вот солнечные частицы и ведут себя так… странно. Да и из атмосферы Земли мы давно вылетели… – последние слова он произнёс и вовсе растерянно.

Старушка, которая ещё недавно зло зыркала на Сергея, вдруг вскочила с места и, слегка растягивая гласные, заголосила:

– Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! И да бежат от лица его все ненавидящие Его.

И снова начала истово креститься и крестить всё вокруг.

– Бабушка, вы чего? – спросила внучка Селиверстовой. – Вы испугались? Это же ангел!

Старуха поперхнулась, потом покраснела, её глаза засверкали яростью, и она заговорила ещё громче:

– Яко исчезает дым, да исчезнут! Братья и сестры! Это не Луна, а души наши в затмении! Говорила я директору – не стоит с Луной шутить. Не дал ей Бог воздуха, значит, не было на то Его воли!

– Лидия Семёновна, – обратился к ней усатый гигант, потом замялся и поморщился. Поначалу казалось, что он хочет сказать что‑то успокаивающее, но потом в его пьяных глазах мелькнула искорка сарказма. – Что это вас на мракобесие потянуло? Гагарин в космос летал – и то Бога не видал. А мы‑то от того места не принципиально дальше.

Старушка повернулась к нему, презрительно сузила глаза и прошипела:

– Окунев, угомонись. Гагарин, может, Бога не видел. Но тот его видел и благословил.

В глазах гиганта мелькнул испуг, правда, он тут же скрылся за маской эдакого Портоса, к которой тот явно давно прикипел. Он поднял руки, сделал большие круглые глаза, вжал голову в плечи и проревел:

– Сдаюсь, сдаюсь!

Сергей ещё раз посмотрел в иллюминатор и увидел, что фигура на крыле стала чётче. И уже можно было разглядеть «голову» и «одежду». Костюм «призрака», впрочем, хоть и выглядел необычно, но на хитон с иконы не походил.

– Я его вижу, Лидия Семёновна. А я уж точно не праведник, – сказал сухощавый крепыш, расположившийся за два ряда впереди Сергея. На его бейджике было написано: «Антон Никитович Филатов, доктор биологических наук». – В Писании, кстати, мне запомнилось, что и Сатана может принимать вид ангела света. А давайте посмотрим, на другом крыле никто не сидит?

Услышавшие его пассажиры разом перекинулись к противоположным иллюминаторам. Шаттл вздрогнул, и Сергею даже показалось, что он покачнулся, как лодка, рыбаки в которой разом облокотились на один борт. Правда, таксист сразу же отбросил эту мысль как невозможную. В космосе качки не бывает. Даже когда включаются двигатели ориентации, вращение бывает медленным и точно не возвратным.

– Верующие есть, а психиатра на борту нету? – ехидно спросил один из мнемористов, явно услышавший «галёрку». – Я недавно видел мнемо про индуцированный психоз. Если один связно описывает свои видения, другие тоже могут начать их видеть. И для этого даже никакого солнечного ветра не надо.

– Ага, мы так развлекались в детстве, – подхватил другой представитель пишущей и снимающей братии. – Говорили какому‑то наивняку, что рядом бегает барабашка или шишига, и он соглашался. То ли просто не хотел ссориться, то ли и правда что‑то начинал видеть. В отличие от нас.

Оба мнемориста громко засмеялись.

– Коллеги, давайте подойдём к вопросу рационально, – снова заговорил ядерщик Камнев, полноватый мужчина с густой бородой, густо прошитой седыми нитями. – Известно, что некоторые световые явления возникают вследствие естественных процессов, таких как электрофизиологические процессы в нервных клетках…

Но договорить он не успел. Его «лекцию» прервал новый молитвенный возглас Лидии Семёновны. Старушка закатила глаза и заговорила, так растягивая гласные, будто собиралась перейти на пение:

– Яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога!

Шаттл вдруг резко содрогнулся, откуда‑то сверху послышался неприятный свист, крылья затряслись, и освещение погасло.

В салоне воцарилась гробовая тишина. Лишь через двадцать секунд биолюминисцентные лампы зажглись слабеньким желтым цветом, оберегая глаза пассажиров, проведших так много в кромешной тьме. Люди недоумевающе оглядывали друг друга. Один из мнемористов встал и побежал в туалет.

– Может, и правда… – услышал Сергей голос усатого буяна Окунева, – он это… три года нас собирал?

Теперь этот баламут не очень походил на себя. Ещё недавно бывшее красным его лицо резко посерело. Он вжался в кресло, пальцы, стискивавшие подлокотники, побелели, а сам он, кажется, уже и протрезвел.

– Пока вы спорите, ангел‑то исчез! – крикнул один из тех мнемористов, которых выделял Кремнин.

Сергей посмотрел на крыло. Призрачной фигуры действительно больше не наблюдалось.

– Коллективное помешательство какое‑то, – неожиданно для других возмутилась та самая спутница спонсора, которая так странно вела себя в его такси ещё на Земле.

Тот взял её на рейс, но почему‑то усадил подальше от себя. И даже не в первом, а во втором салоне. Потрясая дорогущими васильковыми сапфирами в серьгах, Марина строго проговорила:

– Я читала недавно, что в теории психологии коллективного страха любая аномалия воспринимается как угроза. Особенно сильно это проявляется у женщин. И тем более молодых.

Её прервал тихий шелест шлюза, отделявшего салон первого класса. Из роскоши во «второй сорт» выскочила перепуганная стюардесса Вера Синицына.

Не сказав ни слова, она метнулась в хвост шаттла. Через минуту оттуда послышался металлический скрежет. Потом и вовсе что‑то грохнуло, хлопнуло и слегка засвистело. Через миг всё стихло.

Скрипнул динамик, и в салоне зазвучал голос капитана:

– Дамы и господа, просим немедленно занять свои места и пристегнуть ремни. Мы… – он на секунду замялся, а потом продолжил удивлённым тоном, будто не верил сам себе: – входим в зону сильной турбулентности.

Шаттл снова тряхнуло. Над сиденьями засветились таблички, повторившие команду капитана.

– Какой турбулентности? – спросил в пустоту темноволосый мнеморист в красной футболке с принтом в виде головы Че Гевары и в чёрных джинсах, на бейджике которого Сергей увидел имя – Иван Воропаев. Название его мнемо‑канала было написано так мелко, что разглядеть его не удалось. – Мы же в космосе!

Однако сюрпризы на этом не закончились. В динамиках возник женский голос, очень похожий на тот, что принадлежал принимавшей у них билеты сотруднице космопорта. Правда, теперь он был полон не радушия, а паники:

– Какая турбулентность? Мы уже почти на середине пути. Тут не может быть турбулентности. Нас уносит с курса и затягивает в открытый космос!

– Не паникуй. Вера сейчас всё проверит. Наверняка датчик снова барахлит, и никакой аварии нет. Если что‑то серьезное, займется бортинженер, Петя, готовься на всякий случай.

Усач громко икнул, не менее звучно сглотнул и в растерянности уставился на Лидию Семёновну. Та нахмурилась, но промолчала.

Неожиданно со стороны лестницы в багажное отделение, куда ушла стюардесса, раздался истошный женский вопль.

Сергей отстегнул ремни и ринулся на крик. Он никогда не был в таких лайнерах и потому удивился, что в хвостовом отделении, сразу за дверью, обнаружились… лифт и довольно крутая лестница, будто в старом готическом замке.

Как оказалось, та вела сначала в предбанник трюма, где стояли клетки для животных. Почти все они пустовали, лишь в трёх разместились питомцы. Это были овчарка, доберман и пес породы, определить которую Сергей затруднился. Те явно нервничали, и когда таксист сделал первый шаг мимо них, овчарка предупреждающе зарычала.

– Не пугайся, малыш. Я тебя не потревожу, – произнёс Сергей. – Мне просто нужно пройти.

Пес будто его понял и скалиться перестал, но все время, пока мужчина проходил мимо, следил напряжённым взглядом.

Вход в трюм шаттла «Добрыня» находился как раз рядом. Шлюзовая дверь была распахнута настежь, и из помещения слышался жалобный, быстро затихающий женский стон.

– Эй, что там? – за спиной возник Воропаев.

Слабого освещения трюма едва хватало, чтобы разглядеть расставленные по бортам большие коробки, прикреплённые к полу с помощью тканевых тросов. На грани света и тени в центральном проходе сидела какая‑то тень. Именно от неё слушался стон, уже настолько слабый, что был едва различим за шумом работающих где‑то рядом механизмов.

Сергей пошёл вперёд. Тень довольно быстро приобрела черты человека, и через пару мгновений таксист узнал пробегавшую мимо него стюардессу.

– Вера, кажется? – обратился он к ней, но ему не ответили.

Он обошёл женщину и оторопел. Она сидела на коленях и остекленевшими глазами смотрела куда‑то вперёд. Зрачки были как самые дорогие сапфиры – васильковые. Её губы посинели, руки безвольно висели вдоль тела. Рядом с правой стоял термос. Внутри была какая‑то темно‑фиолетовая масса.

Сергей почесал затылок. Где‑то он уже видел эту вещь, но быстро вспомнить не удалось.

– Вера Синицына, – прочитал на бейджике Воропаев. – А это что?

Его рука потянулась к термосу.

– Я бы не трогал, – негромко, но твёрдо предупредил Сергей.

– Почему это? – удивился блогер.

– Сам подумай. Девушка раскрыла эту штуку – и… вот что с ней случилось. Может, в него вмонтирован шокер. Или оружие «чужих».

– Каких «чужих»? Старых фильмов насмотрелся? – ухмыльнулся фанат Че Гевары. – Нету никаких чужих на десятки световых лет вокруг.

Он всё‑таки потянулся за предметом, но тут казавшиеся безжизненными пальцы девушки ожили и сцапали термос. Они сжали его так сильно, что как ни старался Воропаев, вырвать артефакт у него не получилось.

– Вы чего тут застр… яли, – произнёс ещё один мнеморист, появившийся в трюме. Тот был одет более цивильно – в коричневый в клетку пиджак и бежевые джинсы. – Кирилл, – протянул он руку, представляясь.

– Сергей, – пожал её таксист.

– Чего это с ней?

Воропаев нахмурился, повернулся к Сергею и требовательно проговорил:

– Ну, рассказывай, если знаешь. Что с ней такое и что это за штука?

Сергей задумчиво посмотрел на обоих. Догадка мелькнула в его голове, но озвучивать её было пока рано. За их спинами неожиданно сверкнуло, и один из ящиков завибрировал. Секунд пять он издавал неприятные дребезжащие звуки, потом внутри что‑то щёлкнуло и затихло.

Стюардесса шевельнулась, и из её рта вылетело облако пара. Глаза снова стали обычными, карими, а губы порозовели. Её тело мгновенно расслабилось и наверняка осело бы на пол, если бы Сергей не поддержал. Термос выскользнул из женских пальцев и со звоном упал на пол трюма. Несколько капель странной субстанции растеклись по целям между плит.

– Давайте уже отнесём девушку наверх, – предложил Кирилл.

Сергей кивнул. «Грузила» – поножи и пояс – отстёгивать не стали, но, когда удалось оторвать её ноги от пола, тело стало практически невесомым.

Воропаев одновременно с опасением и сожалением посмотрел на заинтересовавший его металлический предмет, а потому догнал их уже около лестницы, закрыв шлюз в трюм. Когда они уже почти поднялись наверх, он склонился поближе к Сергею и тихо, но настойчиво спросил:

– Что ты об этом всё‑таки думаешь?

Глава 5. Избирательное омоложение

Однако рассказ Сергею пришлось отложить. Как только стюардессу подняли наверх, пассажиры повскакивали с кресел и загромыхали к ним – явно ещё не привыкнув к «грузилам».

– О Господи! Что случилось? – разнеслось по салону многократным эхом.

– Врач тут есть? Девушке плохо, – крикнул Сергей, стараясь перекрыть этот гвалт, характерный, скорее, для встревоженного курятника, чем для степенных учёных.

– Врача! Врача‑а‑а! – загалдели пассажиры.

Многократное «ча‑ча‑ча» прошелестело во всем втором салоне, а потом и вовсе убежало в первый.

Однако оказалось, что на рейсе было почти сто пятьдесят докторов наук, но ни одного – медицинских. Лишь через минуту, когда люди чуть успокоились и стали растерянно оглядываться, во второй салон зашёл человек, которого Сергей меньше всего ожидал сейчас увидеть. Это был… Свиридов. Тот самый финансовый воротила, который позвал его на этот рейс.

Он снова был в строгом сером костюме, а из нагрудного кармашка выглядывал уголок белоснежного платка. С дорогим обликом диссонировала только одна деталь – чёрные подержанные «мотоциклетные» поножи, которые мужчина по какой‑то причине не стал прятать под тканью брючин, а наложил поверх них.

Свиридов подошёл ближе, лёгким движением скинул пиджак, завернул рукава рубашки. На его левом предплечье Сергей увидел необычную татуировку – шестиконечный крест со змеёй, обвивающей основание. Вокруг шла надпись: «Ни шагу назад! За нами морг!» Сама наколка была черной, но вот глаза змеи почти такими же, как сапфиры в серьгах его подружки – васильковыми.

– Фельдшер подойдёт? – спокойным тоном спросил он и слегка улыбнулся. – Давайте посмотрю. Может, моих знаний хватит.

Свиридов склонился над стюардессой и прикоснулся двумя пальцами к сонной артерии. Кивнув какой‑то своей мысли, приложил ухо к груди. Потом пальцами пробежался по телу, иногда даже не трогая одежду, но в районе предплечий и бёдер несколько раз неслабо надавил. Стюардесса явно что‑то почувствовала, у неё приоткрылись губы и вырвался лёгкий стон. Свиридов отпрянул, будто художник, желающий посмотреть на свою работу издалека. А потом резко приблизился и… поцеловал девушку в губы.

Стюардесса дёрнулась, кожа порозовела, но глаза остались закрытыми.

– Не сработало, – качнул головой Свиридов и, ухмыльнувшись, подмигнул стоявшей рядом Лидии Семёновне. – А я так надеялся.

– У вас точно опыт есть? – спросил Сергей и кивнул на наколку.

Свиридов опустил взгляд на руку и улыбнулся как‑то особенно тепло. Потом повернулся к Сергею и пояснил:

– Последние дни СВО. Был такой конфликт… очень давно. Мой дед там участвовал, был военным медиком. У него такая же была наколка, и я, когда служил фельдшером, сделал себе такую же. Врать не стану – как залатать дыру от пули, я знаю. Осколок вынуть смогу, жгут наложить. Как из‑под огня вытащить раненого и самому выжить – этому он меня всему научил. Но вот с такими проблемами, – Свиридов кивнул на стюардессу, – сталкиваться не приходилось. Бурят и Мандалорец – наши преподаватели в учебке – наверняка смогли бы. Показывали нам, салагам, правильные точки на теле. Но сколько уж лет прошло…

Он махнул рукой, потом приблизил ее к лицу девушки и поднял той веки. Зрачки всё ещё смотрели в одну точку.

Сергей проследил за её взглядом и понял, что девушка уставилась на Марину, спутницу Свиридова. Скандалистку с васильковыми сапфирами в серёжках. Та была единственной среди пассажиров ближайших рядов, кто остался сидеть в своём кресле. Лицо Марины стало пунцовым, а глаза испепеляли спину финансиста. Внезапно она дернула головой, будто ее ударили, вскочила, заметалась. Сначала рванула в сторону первого салона, но, сделав два шага, остановилась, нахмурилась. Потом опустила плечи, и, не глядя никому в глаза, направилась к трюму. К удивлению таксиста, её гравитационная амуниция не издала при этом ни единого стука, будто спутница Свиридова была опытным космонавтом.

Сергей хотел было её предупредить, что туда лучше не соваться, но в этот момент заговорил Свиридов.

– Какой я балбес… Точно! – вскрикнул он, да еще и хлопнул себя по лбу.

Финансист протянул руку к лицу Веры и сильно сжал кончик её носа. Бедняжка затряслась и… медленно открыла глаза. Грудная клетка приподнялась, и лёгкие заработали в полную силу.

Все вокруг облегчённо вздохнули, а некоторые и заулыбались. Толпа, словно дождавшись финала театрального шоу, начала быстро рассасываться.

– Похоже, всё‑таки обморок, – сообщил Свиридов, а потом поднял голову вверх и прокричал: – Аптечка в этом экскурсионном звездолёте хоть имеется? Если нет, вернусь обратно и уволю весь экипаж к чёртовой матери.

Девушку положили в кресло, она вяло улыбнулась и еле слышно прошептала: «Спасибо».

Свиридов поднял руки и мягко улыбнулся.

– Их благодарите, – он кивнул на Сергея и стоявших за его спиной мнемористов. – Меня бы отругать, на самом деле. Воспользовался вашей беспомощностью. Поцеловал, как спящую красавицу. Да что это я? Вы, Вера, и есть самая настоящая красавица.

Уголки губ стюардессы слегка приподнялись, потом она повернулась к Сергею и вяло кивнула.

– Спасибо.

Однако радость и облегчение таксиста были недолгими. Практически сразу кто‑то сильно ткнул его в бок.

– А вы вообще кто такой? – сказала в левое ухо женщина таким неприятным тоном, что на спине у него вдруг выступил холодный пот.

Это оказалась рыжеволосая дылда в тёмно‑коричневом брючном костюме в тонкую бежевую полоску. Первое, что ему бросилось в глаза – были желтые, далеко не самые здоровые зубы, а ее выдох принес четкий запах ацетона, будто в XXI веке она не нашла лекарств, чтобы компенсировать диабет. Бейджик на груди сообщил, что она официальный представитель компании‑перевозчика на борту.

Взор этой дамы полыхал негодованием, будто она поймала даже не безбилетника, а зайца‑рецидевиста, годами путешествующего на халяву.

– Я пассажир, – спокойно ответил Сергей.

– Понятно, что не пилот, – визгливо рявкнула она. – Как вы попали на эксклюзивный рейс? Как ваша фамилия?

В левой руке у неё появился миниатюрный планшет, в котором она тут же начала скроллить. Сергей назвался. Рыжая так быстро пролистала список пассажиров, будто была не человеком, а синтетиком.

– Вашей фамилии нет! Да и в лицо я вас не помню, а память на лица у меня… отличная! Я лично составляла списки. Вы откуда? Мнеморист? Или из института Кремнина?

– Самозванец! – рявкнул в другое ухо Сергея усатый бугай и едва не проткнул указательным пальцем его щёку. А потом заржал – пьяно и самодовольно. Лидия Семёновна скосила на него суровый взгляд и добела сжала губы. Окунев стушевался и отступил.

Пассажиры оживились, некоторые даже заулыбались. Один из мнемористов включил записывающее устройство и двинулся к Сергею, сразу наговаривая текст:

– Рейс, который обещал стать развлекательным, обернулся трагедией. На шаттл проник неизвестный, и пострадала одна из стюардесс. Организаторы выясняют, виноват ли мужчина в её состоянии и какие ещё неприятности готовит этот перелёт для пассажиров.

После этих слов атмосфера во втором салоне стала снова накаляться. Сергей заметил, что женщины не сговариваясь отступили во второй или даже третий ряд, а вокруг него самого образовалось кольцо из довольно крепких мужчин. И среди них оказались два охранника, возникших непонятно откуда – словно тёмные духи из космических страшилок. Насупленных бровей и сверливших глаз стало так много, что таксист почувствовал себя неуютно.