Детройтская история. Становление неформальных отношений собственности в депрессивном городе

Предисловие

В 2013 году, когда я занималась исследованием неформального использования собственности в Детройте, мне довелось пообщаться с одним местным жителем, пожарным по имени Крейг. Приведу его слова из нашего тогдашнего разговора: «Мы живем в интересном городе. Если нам удастся справиться с этой бурей, то все будет в порядке – вот увидите через десять лет…» С того момента, как я впервые побывала в Детройте в 2008 году, он, безусловно, сильно изменился, и многие жители, участвовавшие в моем исследовании, смотрели на перспективы своего города с оптимизмом. Период проведения этого исследования – с 2011 по 2016 год – оказался удачным. За то время, что я провела в Детройте вместе с моим партнером, мы стали свидетелями множества неожиданных, но существенных изменений, которые, оглядываясь назад, можно назвать поворотным моментом для города. Детройт пережил банкротство, назначение внешнего управления и избрание первого за четыре десятилетия белого мэра, в центр и примыкающий к нему Мидтаун пришли крупные частные инвестиции, предпринятые тремя белыми миллиардерами, а численность белого населения Детройта увеличилась впервые за 64 года [Aguilar and MacDonald 2015]. Когда мы здесь поселились, местные жители говорили, что город достиг дна, а когда мы уезжали, СМИ принялись превозносить «возрождение» Детройта. Я не планировала посвятить свое исследование джентрификации, однако более масштабный контекст изменений в Детройте раскрывал их значимость по ходу дела. А заодно это означало, что в структурном смысле мы сами, вероятно, выступили агентами джентрификации – хотя, как и большинство жителей Детройта, не намеревались ими быть (см. [Schlichtman and Patch 2014]). Это предисловие я хотела бы посвятить рефлексии над собственным опытом жизни в Детройте и получением знаний об этом городе. Автором стихотворения, которое приведено выше, является мой дорогой друг, ныне находящийся в тюрьме художник Фред Уильямс: он родился и вырос в Детройте, а затем, еще будучи несовершеннолетним, был по ошибке приговорен к пожизненному заключению12. Это стихотворение напоминает мне о том, как много мы – те, кто прибыл в Детройт из других мест, или новые его жители – не знаем о жизни в определенных районах этого города и насколько многому можно научиться от других людей, если мы сами готовы слушать и узнавать новое.

В декабре 2011 года я и мой партнер – два белых аспиранта, прибывших в Детройт с Тихоокеанского побережья, – сняли домик в Хамтрамке (штат Мичиган). Этот небольшой муниципалитет площадью в две квадратные мили находится примерно в четырех милях от центра Детройта и окружен его территорией со всех сторон. К нашему удивлению, оказалось, что арендовать жилье в районах, прилегающих к центру Детройта, нам не по карману – хотя именно там мы и рассчитывали обосноваться. Я с пренебрежением отношусь к вождению машины и всему, что связано с автомобилем, и в Детройте этот момент доставлял мне сложности. Хамтрамк оказался единственным районом, удобным для перемещения пешком, где мы могли позволить себе поселиться с расчетом на предстоящее появление ребенка. Исходя из того, что мы проведем в Детройте еще как минимум несколько лет, мы решили купить здесь дом. При этом мы присматривались к таким вариантам, которые были достаточно дешевы, чтобы мы все равно смогли сэкономить на арендной плате, даже если бы от этого дома пришлось отказаться. Чуть меньше, чем через полтора года, когда нашей дочери был уже год, мы приобрели дом в относительно приличном квартале в районе, который обычно именовался Пиети-Хилл [Набожный холм], поскольку поблизости находилось несколько знаменитых старых церквей. На городских картах, сообщил мне один специалист по градостроительству, наш квартал не относился к какому-то конкретному району13, а в обиходе именовался по-разному. Например, формулировка «чуть южнее Бостон-Эдисон» предназначалась для тех, кто хотел ощущать связь квартала с историческими районами, застроенными приходящими в упадок особняками: некогда эти места славились тем, что здесь жили Генри Форд и легендарный бейсболист Тай Кобб. Формулировка «Норт-Энд» была предназначена для тех, кто не связывал это место с привилегированным статусом и хотел примкнуть к усилиям по организации сельского хозяйства посреди большого города. А для тех, кто рассчитывал извлечь выгоду из проблесков джентрификации в этом районе, существовала формулировка «Рядом с новым центром».

Нам требовалось, чтобы дом был сразу пригоден для жизни, поскольку для серьезного ремонта у нас не было ни времени, ни ресурсов (правда, наши представления о «пригодности для жизни» были довольно скромными). Дом, который мы в итоге купили, когда-то был самовольно занят, затем отремонтирован, и на протяжении 15 лет там жила одна белая семья. Затем дом был выставлен на продажу из‑за потери права выкупа закладной – нам удалось купить его за сумму, составлявшую всего 43% стоимости просроченной ипотеки. Предыдущим владельцам так нравился этот район, что они нашли новое жилье в квартале от прежнего, и мы с ними как следует познакомились. Именно так мы получили о нашем доме информацию, которую вряд ли смогли бы добыть каким-то иным путем. Дом был огромным, а из‑за того, что в нем долго жила семья из восьми человек, пришел в запущенное состояние, хотя главные переделки, выполненные прежними владельцами: новые окна и крыша, работающие печь и кондиционер, – по-прежнему держались прилично. Однако краска сильно облупилась, в гипсокартонных стенах появились дыры, а из трех ванных комнат ни одна не функционировала полноценно – душ нам приходилось принимать в подвале. Тем не менее места в доме хватало, чтобы на протяжении нескольких лет принимать в нем кого угодно – друзей, родственников, постояльцев, а порой и приблудившихся собак. Мы шутили, что если места у вас достаточно, то можно принимать гостей всех мастей.

За те три года, что мы владели домом, его рыночная стоимость увеличилась на 258%. Среди детройтцев мы – молодые белые приезжие с хорошим образованием – часто ассоциировались с изменениями, происходившими в городе, и воспринимались как их символы. Кое-кто из местных относился к приезжим наподобие нас с беспокойством, видя в появлении таких людей свидетельство перемен, которые предназначались не для старожилов и не принесут им пользы. Но многие другие мои собеседники воспринимали белых, желающих жить в Детройте, как подтверждение ценности и потенциала города, который они очень любили. Как пояснил в нашей беседе один из детройтцев, если белая семья перебирается в его квартал, там появляются новые возможности: полиция, по словам моего собеседника, не оставит обращения белых без реакции14.

Когда мы покупали дом, немолодой чернокожий инспектор, который всю жизнь провел в Детройте, с улыбкой сообщил нам, как он рад тому, что в город возвращается белая молодежь. «Все вы – пионеры наших дней, вы здесь, чтобы помочь возродить мой город», – сказал он15. Мы неловко улыбнулись, поняв, что эти слова свидетельствуют о проблемной ситуации, сложившейся в городе. Пионеры захватывали землю, доступ к которой появлялся у них благодаря тому, что власти отнимали ее у людей, живших на ней задолго до их появления, однако отношения коренных жителей с этой землей не вписывались в правовые рамки частной собственности, навязанные пришельцами. Пионеры былых времен рассчитывали извлекать выгоду, обосновавшись на этой земле. В дальнейшем нам стало понятно, что аналогичный процесс разворачивался и вокруг недвижимости в Детройте16.

Дома в нашем квартале были в основном обитаемыми, но примерно треть из них пустовала и была как следует заколочена. Вместе с появлением нашей троицы количество белых жителей в квартале достигло шести человек. Затем оказалось, что роль матери нередко может оказаться ценной отправной точкой в ходе исследования. Болтливость и общительный характер моего ребенка помогли мне подружиться с другими родителями в квартале: эти люди имели в Детройте глубокие корни, что позволило мне найти подход к участникам интервью и их личному опыту. А когда я пыталась установить контакт на общественных собраниях и схожих мероприятиях, люди часто говорили, как их достало, что их изучают понаехавшие белые исследователи, – насколько мне известно, до меня здесь побывало несколько таких специалистов. Пока наша дочь была маленькой, мы не могли позволить себе няню, поэтому она была рядом со мной в ходе значительной части полевой работы. Полагаю, что ряд жителей воспринимали меня иначе, чем других наезжавших сюда белых исследователей, с которыми они общались, именно благодаря ребенку за спиной (сначала грудному, а потом и делавшему первые шаги) и наличию собственного жилья в этом городе. Тот факт, что у меня был здесь свой дом, сигнализировал о наличии интересов, укорененности и внимания к городу.

Меня часто спрашивают, как мне удавалось оставаться в безопасности во время моих исследований – как правило, такой вопрос задают люди, живущие не в Детройте и незнакомые с этим городом. Думаю, что нередко он возникает из‑за предвзятого отношения к Детройту и устойчивых стереотипов о насилии в бедных черных районах. В то же время жизнь в Детройте принесла мне множество новых впечатлений и потребовала очень быстро учиться, чтобы сориентироваться в социопространственном окружении, которое сильно отличалось от всех других мест, где мне довелось жить. У меня не было никакой «уличной мудрости», используя термин Элайджи Андерсона [Anderson 1990], которая помогла бы мне ориентироваться в ситуациях и сценариях, изначально для меня непривычных. Об этом стоит сообщить заранее, чтобы читатель сразу имел полное представление о моем собственном опыте, связанном с конкретно этим аспектом полевого социологического исследования.

Дерек Хайра, автор книги о превращении одного из районов округа Колумбия из просто «гетто» в «позолоченное гетто», относит свою формулировку «жизнь на всю катушку» (living the wire) к белым горожанам, которые перебираются в какой-нибудь неблагополучный район ради того, что жить в «культовом черном гетто, где черный цвет кожи, бедность и преступность ассоциируются друг с другом», – это стильно или круто [Hyra 2017: 19]. Для урбанистов термин «гетто» имеет описательный, а не негативно-оценочный характер – им обозначается пространственная концентрация и обособление представителей той или иной социальной группы с доминирующей расовой характеристикой (в случае Детройта это чернокожие американцы) [Massey and Denton 1993]. Хотя отправиться в Детройт меня заставила не его «стильность» (точно так же, как нельзя было назвать стильными и районы, где мне довелось жить в Детройте), исследование Хайры помогает осмыслить мой личный опыт белого человека, недавно поселившегося в городе, где большинство населения составляют чернокожие, в городе с высоким уровнем бедности, насилия и преступности.

Как отмечает Хайра, новые белые жители таких районов и старожилы не только по-разному говорят о насилии и преступности, но и воспринимают эти феномены разными способами. Например, многие белые, поселившиеся в месте, о котором пишет Хайра,

рассказывали о происходивших в их районе угонах машин, перестрелках и вырывании сумок из рук со смехом и шутками. Они говорили о преступлениях так, как будто этим можно хвастаться… как будто они гордились тем, что живут в небезопасном и неблагополучном районе. Казалось, что насилие дает некоторым из тех, кто поселился здесь недавно, право на бахвальство и предоставляет некую интересную тему, которую можно обсуждать на вечеринках [Hyra 2017: 90].

При этом Хайра противопоставляет новых жителей района, «живущих на всю катушку», и старожилов, «живущих на нервах» (living the drama)17, то есть, по определению Хайры, старающихся «тщательно ориентироваться в экстремальных формах городского насилия и справляться с ними» [Hyra 2017: 91].

В Детройте мне довелось узнать много нового и получить значительный новый опыт – все это напоминало впечатления, о которых сообщали отдельные новые обитатели гетто из исследования Хайры, и отчасти было результатом жизни в городе, подвергшемся влиянию сегрегации, с высоким уровнем преступности и бедности. Например, я уяснила, что двери наших старых автомобилей лучше оставлять незапертыми, чтобы любой, кто захочет выяснить, нет ли внутри чего-то ценного, мог это сделать, не разбив окно. Я привыкла ходить по проезжей части улиц, потому что тротуары были слишком шаткими, а в безлюдных районах нельзя было полагаться на то, что машины станут останавливаться на знаках «стоп». Я научилась издалека угадывать звук выстрелов. Теперь я знаю, каково это – нередко оказаться единственным белым в каком-нибудь помещении, в продуктовой лавке или где угодно еще.

Я узнала о положительных и отрицательных сторонах жизни в районе, который городские власти, по большому счету, игнорировали. Например, наш сосед сделал новый съезд с улицы к себе во двор – для этого, по его словам, не требовалось обращаться за разрешением: просто отбиваешь бетон кувалдой и заливаешь его сам. Из-за того, что многодневные отключения электроэнергии стали слишком частой напастью, наши соседи арендовали генераторы, а чтобы их не украли, привязывали к ним своих собак. Во время праздников наподобие Дня независимости соседи устраивали массовые гулянки на весь квартал, рассредоточиваясь по пустырям и улицам без каких-либо помех со стороны властей. В конце нашего квартала была точка фастфуда, где я впервые увидела пуленепробиваемое стекло, разделявшее работников и посетителей. Как-то раз моему партнеру дали на близлежащей заправке фальшивую двадцатидолларовую купюру. Один наш сосед среди бела дня забрался в дом другого соседа и затем попытался продать нам украденную оттуда ударную установку. Что же касается нашего дома, то он никогда не становился мишенью грабителей – полагаю, потому, что у нас было три крупных и громко лающих питбуля-полукровки, а если заглянуть в окна, то внутри можно было увидеть только подержанные диваны и полки, забитые книгами, – ничего ценного, что могло бы соблазнить кого-то к нам вломиться.

В отличие от некоторых перебравшихся в гетто белых горожан из исследования Хайры у меня было достаточно знаний и саморефлексии, чтобы не жить в Детройте «на всю катушку». Но при этом у меня не было ощущения, что жизнь в Детройте предполагает необходимость тщательно избегать экстремального насилия. Я не «жила на нервах», поскольку насилие не ограничивало мой опыт или повседневную жизнь, как в случае мальчиков из исследования Дэвида Хардинга или у старожилов гетто, описанных в работе Хайры. Кроме того, поскольку я была новым человеком в этих местах, насилие не очерчивало и мой прошлый опыт. Напротив, моим обычным состоянием в Детройте было сочетание ощущений безопасности и неопределенности – последнее возникало из‑за того, что обычно я не чувствовала угрозу от преступлений или насилия, происходивших вокруг. Я постоянно пыталась понять, что именно я должна ощущать или как я должна реагировать – в особенности в тех случаях, когда какие-то ситуации случались неподалеку от нашего дома. Например, однажды утром застрелили нашего соседа, жившего через несколько домов, когда он заводил машину, – детектив, с которым я разговаривала, подозревал, что это было заказное убийство, организованное его женой. Еще одного молодого человека, шедшего по нашей улице, застрелил после ссоры его знакомый. Помню, что в тот солнечный день я услышала выстрел и, замерев на мгновение, чтобы послушать, не раздастся ли еще один, выглянула в окно. Позже мы видели, как подъехала пожарная машина, чтобы смыть кровь убитого. Однажды днем, когда мы играли на улице с соседскими детьми, перед нашим домом резко затормозили пять-шесть полицейских машин, и несколько офицеров безуспешно попытались преследовать через наш задний двор двух молодых чернокожих мужчин. Когда они пробегали мимо меня, оказалось, что эти «мужчины» еще совсем подростки, а один из них был только в носках, без ботинок.

Мое личное ощущение безопасности противоречило тем сведениям, которыми часто пытались поделиться со мной старожилы, предупреждавшие, куда мне следует и не следует ходить или в каких районах лучше появляться с провожатым, чтобы быть уверенным в собственной безопасности. Одна моя собеседница из местных жителей даже отказывалась предоставить мне информацию о другом потенциальном кандидате для интервью, поскольку она полагала, что для меня будет небезопасно пытаться с ним поговорить или отправиться в район, где он жил. Размышления о таких ситуациях наталкивают на вывод, что меня нередко защищало мое привилегированное положение, к тому же ложное ощущение безопасности порой возникало из‑за моей наивности. Как и новые жители неблагополучных районов из исследования Хайры, я не знала, какие сценарии развития событий действительно являются угрожающими, а какие нет, поскольку у меня было слишком мало предшествующего опыта, на который можно было бы опереться.

Один особенно показательный случай произошел во время первого из нескольких интервью с Джеки и ее сыном Джо – оба они были взрослыми героиновыми наркоманами, которые самовольно вселились в дом, где происходила наша беседа. Они попросили заплатить за этот разговор вперед, и после того как я вручила Джо двадцатидолларовую купюру, он вышел из дома и вернулся через несколько минут. После чего продемонстрировал мне маленький черный шарик героина на ладони и спросил: «Хочешь поразвлечься?» Я опешила: от захлестнувшего прилива адреналина у меня было ощущение, что мой желудок куда-то проваливается. «Нет, спасибо», – ответила я и снова повернулась к Джеки, сидевшей за столом напротив. Она никак не отреагировала на случившееся, просто потягивала свой напиток и ждала моего следующего вопроса. Я постаралась взять себя в руки, чтобы мой голос не задрожал, но испытывала ужас. Я изо всех сил старалась продолжить нашу беседу, краем глаза наблюдая за Джо, который вернулся из соседней комнаты. Следующие несколько минут он стоял позади Джеки, время от времени вклиниваясь в разговор. Но вскоре он начал наклоняться вперед самым неловким образом, практически выключаясь от действия наркотика, и при этом стоял на ногах настолько шатко, словно вот-вот кувыркнется. Я перевела дыхание, чувствуя, как сердце возвращается к своему нормальному ритму, и тогда поняла, что Джо можно свалить с ног одним движением моей ручки. В тот момент он не был опасен. Позже, уже вернувшись домой, я рассказала о случившемся своему партнеру, но он лишь посмеялся, поскольку знал о привычках и занятиях наркоманов больше, чем я.

Я сообщаю все эти подробности во избежание любых неверных представлений о том, какую роль в подготовке этой книги играла моя позиция как исследователя: в ходе работы я не пыталась «ассимилироваться» с местными – отчасти в силу разнообразных социальных контекстов, в которые я была включена. Скорее, ситуация выглядела так: одни собеседники были для меня более понятны и комфортны, другие – менее: социальная география Детройта столь же разнообразна, как и его материальные ландшафты. То положение, которым наделяло меня наличие своего дома в Детройте, обеспечивало наилучшую возможность получить представление о взглядах других жителей, чьи интересы были по-разному связаны с городом. Тем не менее я так и не смогла «жить на нервах», поскольку мой предшествующий опыт слишком отличался от опыта многих старожилов. С точки зрения расового и возрастного факторов, у меня было гораздо больше общего с той группой субъектов неофициального использования недвижимости, которую я отнесла к категории людей, присваивающих образ жизни (речь идет о белой молодежи, недавно появившейся в городе), нежели с теми, кто занимался присвоением собственности в рутинном порядке или в силу жизненной необходимости (как правило, это были чернокожие детройтские старожилы). Однако у меня были совершенно иные представления об этом городе, чем у многих других новоприбывших, а кроме того, я не жила «на всю катушку». В более широком смысле в процессе исследования, мне, вероятно, случалось принимать неправильные решения (в части безопасности), однако мне везло – и/или мое привилегированное положение защищало меня в ситуациях, где другие могли оказаться без защиты. Кроме того, я, вероятно, ощущала испуг в ситуациях, которые были совершенно безопасны. Поскольку мои детство и юность в основном прошли в Портленде (штат Орегон) и его окрестностях, я не была готова к жизни в таком месте, как Детройт. Время, проведенное в этом городе – как в период моего исследования, так и после его завершения, – принесло мне новый опыт и расширило мое понимание происходящего. Все это я и попыталась описать, чтобы передать то ощущение, с которым мне действительно приходилось узнавать Детройт для проведения этого исследования. И если вернуться к стихотворению моего друга Фреда, с которого начинается эта книга, то ни я, ни многие из нас действительно не знаем того, что знает он, поскольку мы не обладаем тем опытом, какой есть у него. Однако мы сможем прийти к общему пониманию, если будем слушать и учиться. Именно эта мысль выступает путеводной нитью для всей моей книги: уделяя внимание проблемам таких городов, как Детройт, мы должны учиться у тех, кто действительно о них знает.