Смута. Письма самозванки

Димитрий отпихнул слугу рукой.

– Прибыла, значит, царица? – громко отрыгивая, переспросил он.

– Прибыла, ваше царское величество, – низко кланяясь, подтвердил слуга. – Прибыла. Еще вчера после вечерни.

Димитрий скривил рожу и подошел к зеркалу. Не больно-то он похож на ее прежнего мужа. Да и не видел он его вовсе. Такой же самозванец, как и он. Но баба эта, царица Марина Юрьевна, в его деле ох как нужна. Не зря ее коронный гетман Ян Сапега по дороге в Польшу назад в Россию поворотил. Ох как нужна ему эта баба Марина Мнишек.

Димитрий провел грязной ладонью по щетине.

«Испугается царица, не узнает», – мелькнула в полупьяном мозгу заполошная мысль.

Он попытался думать. Ну а чего ему терять? Назвался царем – полезай на трон. Обратного пути нет. Али царство московское, али плаха!

– Узнает баба, – хрюкнул он от удовольствия. – Сама небось царицей хочет остаться. Первого-то Димитрия растерзали московиты. Недолго царствовал, прости, Господи. – Самозванец повернулся к иконам и истово перекрестился. – Ничего, даст Бог, минует нас чаша сия. Народишко-то, измученный смутой, к нам идет. Не к Ваське Шуйскому. Поляки подсобят, ежели чего. – Шапки Мономаха вот только нет, – осклабился Димитрий.

Он поднял кисти рук вверх и тихонько опустил, словно сам на себя корону московскую напялил.

Войско в Тушинском лагере все больше распалялось. Крики «Царя давай!» становились все настойчивей.

– Федька, неси кафтан, – буркнул Димитрий. – Самый лучший тащи, какой есть.

Загремели крышки сундуков. Служки забегали по избе, приготавливая царя к выходу перед очи всего войска.

– Погоди, батюшка, дай хоть причешу тебя.

В кудрявые волосы самозванца залез костяной гребень.

– Осторожней, вахлак! – выругался Димитрий. – Волосья-то повыдергиваешь, к царевне как выйду?

Служка пожал плечами.

– Васька! – звонко крикнул он одному из младших служек. – Тащи царю шапку.

– Мономаха, небось?! – с издевкой, криво усмехнувшись, произнес Димитрий.

Служка ехидно улыбнулся в ответ, вынимая гребень из головы:

– Будет тебе и Мономаха, коли баба твоя тебя царем признает.

На голову Димитрию водрузили шапку с павлиньими перьями и напудрили опухшее лицо.

– Истый ангел, – усмехнулся Федька, глядя на самозванца. – Глянься хоть в зеркало, батюшка.

Димитрий встал и важно подошел к зеркалу. Склонившись, он долго рассматривал свое лицо и тяжело вздыхал. В дверь несколько раз ударили. Самозванец поднял согнутую в локте левую руку вверх и очертил в воздухе круг. Федька тут же со всех ног кинулся к двери.

– Ну, чего там царь? – пробурчала появившаяся в проеме морда стрельца. – Войско ждет.

Федька ухватил пальцами за нос стрельца и пару раз дернул.

– Скажи, что царь одевается. Велел ждать.

– Так сколько ждать-то? – жалобно пробубнил стрелец.

– Иду уже! – повелительно произнес Димитрий. – Вели войску в шеренгу выстроиться, чтобы до дворца царицы коридор был.

В горнице насмешливо хихикнули.

– И в барабаны обязательно бейте! – добавил царь. – И в литавры дудите! Есть у вас литавры, ироды?

– И барабаны есть, и литавры, царь-батюшка, как же без них, – запричитал стрелец.

– Ступай уже, распорядись! – Димитрий махнул кистью в сторону двери.

Стрелец моргнул глазищами и вылез обратно за дверь. В Тушинском лагере загремели барабаны. От топота ног чуть не выпали стекла в царской светлице.

– Любит тебя войско, – насмешливо крякнул Федька. – Ишь как исполнять кинулись.

Димитрий покосился на Федьку и злобно буркнул:

– Посмотрим, как они с Шуйским воевать будут.

Самозванец шагнул к двери. У самого порога его остановил окрик Федьки:

– Саблю-то, твое величество, забыл.

Димитрий в ответ лишь вяло махнул рукой.

Войско встретило своего царя пальбой из пищалей в воздух. Выстрелы сотен ружей перепугали все, что находилось близ Тушино.

На башнях Кремля тоже услышали канонаду в лагере самозванца. Стрельцы в карауле испуганно переглядывались между собой, пытаясь понять, что происходит. Бояре, что находились в Грановитой палате, тяжело охали и крестились. Царь Василий Шуйский, сидя на троне, попытался сделать вид, что ничего не происходит, но ближние бояре сумели рассмотреть в его облике и глазах лютый страх перед новым самозванцем.

Димитрий в царском одеянии стоял на крыльце избы. Разве что шапки Мономаха на его челе не было. Но на кой она, царская шапка, на голове, коли царства за ней нет. Вон Васька Шуйский и в Кремле сидит, и шапка при нем, а земелька-то тю-тю.

Самозванец криво ухмыльнулся, глядя на собравшееся в лагере войско. Тут и польские гусары с крыльями за спиной, и вольные казаки, и стрельцы. Были и ходившие под начальством Шуйского. Всех собрал природный царь. Самозванец в какой-то момент и сам уверовал, что он и есть истинный государь, а остальные, что были до него, – самозванцы.

Димитрий провел ладонью по бороде сверху вниз. Так, словно сам c себя свои грехи вниз спустил. Войско затихло, ожидая речей царя. Самозванец поднял руку. По толпе прошел глухой гул.

– Верите ли мне? – прохрипел самозванец.

– Верим! – звонко отозвались польские гусары.

Димитрий облегченно вздохнул и кивнул. Казаки и стрельцы, однако, предпочли промолчать.

– Я – царь московский! – раздирая глотку, заорал Димитрий.

– Царицу Марину приведите! – разнеслись меж стрельцов крики.

– Пусть царица скажет! – заорали казаки.

Лагерь вновь загудел. Казаки и гусары стали переталкиваться меж собой. Стрельцы в красных и зеленых кафтанах гулко гудели, хватались за рукояти сабель и бердышей. С деревянной сторожевой башни ухнула пушка. Из толпы польских гусар, прорываясь, вылез гетман Рожинский. Поправив кафтан и ремень, он встал напротив войска и закричал:

– А ну кончай бузить! Сейчас царица выйдет.

Димитрий наступил на ногу одному из казачьих атаманов:

– За царицей посылали?

Атаман, скривив морду, оскалился:

– Еще час назад.

Димитрий улыбнулся войску:

– Будет сейчас царица. Собирается.

– Поторопи ее! – Самозванец еще сильней вдавил свою ногу в ступню атамана.

Атаман, сжав зубы от боли, прохрипел:

– За волосы вытащу.

Димитрий одобрительно кивнул.

Марина стояла у зеркала. В ее руках находилось второе по счету письмо королю, после того как она оказалась в лагере самозванца. Не дожидаясь ответа на первое, она написала его, где особо подчеркнула свое бедственное положение. Но сейчас все зависело только от нее. Ей нужно лишь признать в этой пьяни, что еще вчера ночью валялась на царской постели, своего бывшего мужа Дмитрия, и многие ее проблемы развеются, как утренний туман в бескрайних полях Московии. Пусть этот Дмитрий не чета предыдущему, но с его помощью она сможет сохранить свой нынешний титул. Она – царица Московии. Законно венчанная. Ей не пристало опускаться до уровня простой польской шляхтички. Марина швырнула письмо на стол.

«Письмо подождет. Может быть, оно и не понадобится…»

Царица накинула черную прозрачную вуаль на лицо и решительно шагнула к двери.

Тушинский лагерь разразился радостными воплями.

– Вот она, царица московская! – раззявил рот один из казаков, люто бросавший косые взгляды в сторону польских гусар. Поляки, увидев Марину, довольно отвесили поклон. Их нахождение в Тушинском лагере обретало законную форму. Теперь уже поляки довольно скалились в сторону казаков. Некоторые из стрельцов, перешедшие на сторону самозванца, остервенело плевались, не увидев в царице Марине Юрьевне ничего русского.

– Полячка и еретичка, – бубнил один из казаков, поддерживаемый приятелями.

Стрельцы на случай, если между ляхами и русскими возникнет свара, тайком подсыпали порох в замки пищалей и засовывали в ствол тугие свинцовые пули. Казаки крепко сжимали рукояти сабель в ножнах, готовые выдернуть их по первому сигналу атамана. Все были рады и все были готовы к неизвестности.

«Если царица не признает нового царя – что тогда? Сеча? Новая кровь?»

Все напряженно следили за дверями горницы, отведенной царице. Марина распахнула дверь и вступила на резное крыльцо. Бабы – служки и крестьянки, что сейчас составляли двор нового царя Димитрия, – тут же пали на колени, измарав в пыли цветастые юбки.

Учуяв напряжение, царившее в лагере, в крестьянских стайках завизжали свиньи и раскудахтались петухи. На небольшой часовне, специально сколоченной из досок к приезду русской царевны, ударил колокол. Все принялись креститься. Русские – по-своему, поляки – по-своему.

Димитрий, склонив голову, шагал в сторону царицы. Марина осталась стоять на крыльце, задрав подбородок кверху. Сейчас она была хозяйкой положения, и только от нее зависело, признают ли истинным царем этого спешащего к ней самозванца. Димитрий тоже всматривался исподлобья в лицо Марины. Он отметил, что на лицо как баба она не так уж плоха, только своенравна немного. Вон как смотрит, словно железом каленым прожигает его нескладное тело.

«Ничего, управится», – рассуждал Димитрий. Главное, сейчас, сегодня, она узнает его. А не узнает – умрет смертью лютою. Ему терять нечего. Подошлет казаков, чтобы ночью прямо в постели удавили.

Димитрий подошел к Марине. Прежде чем протянуть ей руку, он попытался заглянуть в ее глаза. Он пытался заметить в этих голубых надменных глазах хоть чуточку женского интереса. Но Мнишек отвела взгляд и вместо этого протянула навстречу тонкую ладонь с золотыми перстнями. Димитрий оскалился, но склонил голову и, протянув свою руку, сопроводил царицу с крыльца.

Челядь заерзала, а войско вскинуло ружья вверх.

– Вот царица моя, Марина Юрьевна! – прокричал самозванец на все Тушино.

Марина злобно повела на него глазами и опустила их.

– Признаю мужа моего, царя Димитрия! – выдавила она из себя.

Поляки облегченно вздохнули и принялись палить из пистолей в воздух. Вслед за ними начали стрелять казаки и стрельцы. Со сторожевой башни еще раз звонко выпалила пушка.

– Радуйся, народ православный! – закричал Димитрий. – Радуйся!

В небо полетели шапки. Архимандрит поспешил к супругам, которые после разлуки обрели друг друга, и протянул крест для целования. Димитрий сильно сжал Мнишек за локоть:

– Целуй крест.

Марина дернула рукой.

– Не могу, – сквозь зубы прошипела она.

– Убьют, как смерда, – тихо буркнул Димитрий.

Марина подчинилась и нагнулась ко кресту в руках митрополита.

Князь гетман Рожинский сиял от удовольствия.

– Все идет как надо. Царевна целует крест на глазах у обескураженных поляков. Ну и хорошо, не в Польше же царствует.

– Что там за шабаш самозванец устроил? – прохрипел Шуйский, глядя в сторону Тушино.

Сзади вынырнул младший Романов. Он пригладил бороду и прищурился.

– Марина Мнишек у вора в лагере. Донес свой человек с той стороны.

Иван Романов повернулся лицом к Василию:

– Вчера ночью прибыла. А сегодня она должна признать в самозванце первого Дмитрия, что народ здесь и кончил.

Шуйский склонил голову и задумался. На его морщинистом лбу проступили капли пота. Яркое солнце било в глаза, заставляло щуриться. Пальба в Тушинском лагере не прекращалась.

– Вор опять пойдет на Москву? – предположил Романов.

– Куды ж ему еще идти, акромя Москвы, – согласился с ним Шуйский.

– В слободах неспокойно, – тихо сообщил Романов.

– Чего там? – буркнул Шуйский.

– Народ волнуется.

– Народ всегда недоволен, – хрипло бросил Шуйский, отворачиваясь от окна. – Причину-то хоть выяснили?

Романов замер.

– Послали соглядатаев. Пусть послушают, разузнают да доложат.

Шуйский кивнул.

– Не мешкай, – хрипло ответил он. – Как узнаешь, сразу перескажи.

Романов поклонился:

– Как велишь.

Шуйский широкими шагами направился к дверям. У самой двери он резко остановился и обернулся:

– Ты-то хоть сам к самозванцу не cобрался?

Романов испуганно дернулся, но собрался и выдавил:

– Плахи-то на Москве еще не разучились делать, для всех самозванцев хватит.

Шуйский кивнул:

– То-то же. Смотри.

Романов остался один.

«Покамест не собираюсь, а там – как Господь даст».

Зырян одернул коня:

– Стой, шельмец!

Конь дернул ухом и нехотя остановился. Впереди показался отряд стрельцов с пищалями на плечах. Стрельцы в красных кафтанах, подпоясанных такими же красными кушаками, ловко вышагивали по пыльной дороге. Позади стрельцов волокли пушки. Зырян насчитал не меньше десятка. Пушки тягали куда-то на запад. Суровые бородатые лица пушкарей были молчаливы и собраны. Некоторые из них прикасались мозолистыми ладонями к колесам лафетов, словно помогая лошадям тащить этот непомерный груз. Позади следовал обоз с ядрами. Нагрузили так много, что телеги скрипели и выли, перекатываясь колесами по дорожным ямам.

– Чего уставился? – сурово крикнул Зыряну один из обозников.

– Да так, гляну – и все, – смущенно ответил Зырян.

– Ну, глянь! – ворчливо ругнулся обозник. – За погляд спросу нет.

– Куда хоть идете? – крикнул Зырян.

– Тебе пошто знать? – огрызнулся обозник.

– Злые больно! – буркнул, обидевшись, Зырян.

– А мы тебе не девки ласками раскидываться.

Зырян отвернулся от обоза. Больше ему никто не ответил. Обоз ушел по делам.

Вдали за безбрежным морем рубленых слободок торчали зубцы Китай-города.

– Неласкова Москва, – проворчал Зырян.

«Ну а чего ей быть с тобой ласковой? – отозвался в голове чей-то голос. – Ты – лихой казак. Разбойник. А она – столица».

Зырян видел Москву однажды, проездом, когда наведался к своему родичу Каравану. Караваном дядьку Митро прозвали за то, что караваны водил по Волге. А деньжат скопил – на вольный Дон не вернулся. В Москве осел. Семьей обзавелся. А вот он, Зырян, так и не определился, кто он – лихой казак, вор или все же православный человек, коему Москва эта – главная из всех городов.

Была еще и Троице-Сергиева лавра. Она поглавней Москвы-то будет. Да только в осаде она, окружена гетманом Сапегой и Лисовским. И ему туда ходу нет.

С востока дыхнуло запахом гари. Зырян заткнул нос и поморщился. Но сейчас-то, на пути к Москве, определиться ему было не так сложно. За пазухой выпирало письмо польского короля Сигизмунда к царице-самозванке Марине Юрьевне. Нет ему обратной дороги в лихие края. На поклон придется к царю Шуйскому идти. Гербовая печать польского короля уже говорила о том, что царь Василий Шуйский знает цену этим малявкам на добротной шведской бумаге. Стало быть, ему нечего опасаться.

«И хорошо бы грошей за службу», – залетела в непокрытую голову мысль.

Зырян дернул поводья лошади и медленно поехал в город. Москва поражала провинциалов плотностью застроек. Невысокие избы посадских людей подпирали друг друга всеми четырьмя углами. Пробивающаяся сквозь мощенный досками тротуар зеленая трава тут же выщипывалась снующими повсюду козами. Узкие улочки, словно ручейки, устремились к центру Москвы. Находя преграды в виде ручья или оврага, они огибали их, превращаясь в щупальцы спрута.

Зырян заметил, как на крепостной стене забегали стрельцы. Раздались непонятные крики. Кто-то из стражников на крепостной стене орал ему какие-то непотребства, но за дальностью расстояния казак ничего не расслышал.

«Собаки и то громче тявкают!» – отметил Зырян про себя.

Подъехав ближе к Чертольской башне, парень заметил, как в его сторону стражники лихо направили с десяток пищалей.

«Весело встречают!» – злобно ухмыльнулся Зырян.

Из ворот навстречу выехали два всадника. У одного из всадников лицо пересекал шрам от самого уха до косматой рыжей бороды. Одет он был в зеленый кафтан с рядами застежек. На поясе висела кривая татарская сабля. Не русская, не донская, а именно татарская, такая, как у крымчаков-иродов. Бородатый мужик оскалился и зыркнул на казака своими страшными глазищами так, словно хотел высверлить в нем дырку.

– Ты кто таков будешь? – В грудь Зыряну уперлась резная рукоять плети.

– Казак я! – недовольный московским гостеприимством, буркнул Зырян.

– А ты исподлобья-то так не смотри! – вмешался в разговор другой всадник. Одет он был не так богато, но по снаряжению видно, что птица важная. – Будешь так зыркать, – предупредил он, – враз шары выколю.

Бородатый мужик рассмеялся:

– Это он может.

Нагнетать ситуацию бородатый важный мужик вовсе не собирался, так, покуражиться немного хотел.

Зырян был не похож на знатного человека, но и впечатления черни тоже не производил.

– К царю я, Василию, – буркнул Зырян.

– По какому вопросу к царю-то? – Бородатый перестал скалиться.

– Дело личное! – рявкнул Зырян.

– Ну, не огрызайся! – осадил его бородатый.

– Дело у меня к Шуйскому, – повторил Зырян.

Бородатый и его спутник заинтересованно посмотрели на казака.

– Это ж какое у тебя дело к царю, казак? – переспросил бородач.

– Стоящее дело! – насмешливо бросил Зырян.

– Может, связать его, – предложил бородач, – да самим дело стоящее царю представить, а?

Зырян дернул за поводья коня и щелкнул рукоятью сабли в ножнах.

Бородатый весело рассмеялся.

– Да ты не бойся, казак, шутим мы, – усмехнулся бородатый мужик. – Боярин Стрешнев я. Если дело стоящее, к царю проведу. Нет – на конюшню отправлю! – хрипло рассмеялся боярин.

– Я тебе не смерд – на конюшню меня отправлять! – озверело бросил Зырян.

Боярин повел левой бровью, затем правой, словно прикидывая, в каком из стоящих перед ним сундуков злато-серебро лежит. А к сундукам этим этот вот не то казак, не то дворянин какой преградой встал.

– Дело стоящее. Богородицей клянусь! – Зырян перекрестился, глядя на надвратную икону.

– Ну, поезжай тогда за мной… – Бородатый боярин посторонился, пропуская казака вперед.

– А ты, Гордей, оставайся с караулом! – бросил боярин своему спутнику.

Зырян проехал сквозь ворота Чертольской башни Белого города. Доски в воротах были новые. С самых свежих досок, нагретых летним солнцем, тонкой струйкой сочилась и стекала коричневая смола.

«Торопились, видимо, заменить, – заметил Зырян. – Самозванец в любой момент может на Москву свои войска двинуть. Тут уж не только на Богородицу надейся, но и сам не плошай.

Какой лес на ворота поставили, так и держать будут, если проклятые ляхи пушки к самим воротам не подкатят».

Дозорные с пищалями и бердышами вальяжно прогуливались по кирпичной стене с зубцами, изредка выглядывая то наружу, то внутрь.

«Хороша у стрельцов служба, – думал про себя Зырян, – ходи туда-сюда, вперед-назад да посматривай, что там за стеной делается. Не мое!»

Зырян отчаянно мотнул головой. Бородатый боярин заметил это движение и нагнал его.

– Чего гривой-то машешь? – весело рассмеялся боярин, пристраивая своего коня рядом.

Зырян поморщился:

– Да вот смотрел на стрельцов, что в карауле на стенах.

Боярин прищурился:

– И что высмотрел?

– Не мое! – недовольно буркнул Зырян.

– А чего так? – cгоношился боярин. – Государству люди служат, царю! – добавил он, словно упрекая казака.

Зырян кивнул.

– Опять же, веру православную стерегут… – Боярин ткнул рукой в распирающий косматые облака купол колокольни Ивана Великого.

– А ты чем живешь? – спросил боярин. В его голосе уже звучали ноты раздражения. – Поди, грабил ты деревеньки московские, как многие из ваших казаков.

Зырян не удивился этому вопросу, но не подал виду. У многих людишек московских была обида на переметное казачество.

– Московитов не грабил! – буркнул Зырян. – На турков ходил, не скрою.

Боярин приосанился и заулыбался.

– Ляхов резал! – продолжил Зырян. – Московитов не трогал. Одна вера у нас.

Боярин, довольно улыбнувшись, хлопнул ладонью казака по колену.

– Да ты не серчай, казак! – довольно пробурчал боярин. – Время такое нынче: кто, откуда, зачем, все знать надобно.

Зырян, соглашаясь, кивнул. Впереди показались хоромы Шуйского.

– Небогато нынче царь живет!

Боярин глухо рассмеялся:

– Ты посмотри вокруг.

Вдоль стен Белого города вышагивали стрельцы. Мастеровые, матерясь, затягивали на крепостную стену железную литую пушку. Один конец пеньковой веревки накинули на дульный венок ствола, а второй – на виноградину у лафета.

– Тяни по команде, бесовское племя! – лютовал старик на стене с жидкой бороденкой. Его выпученные от злости глаза были готовы испепелить все вокруг.

– Дед, чего лютуешь? – крикнул боярин.

Старик соскочил, сорвал с себя шапку и низко поклонился.

– Не торопятся злыдни! – проревел он. – А у меня срок.

Боярин махнул рукой:

– Управитесь с Богом.

– Готовитесь к чему? – настороженно спросил Зырян.

Боярин высморкался и дернул поводья:

– Есть к чему готовиться.

– Царю грамотку от польского воеводы отдам, тогда и все узнаем.

Зырян вытащил из кафтана коричневый свиток с гербовым сургучом. Боярин дернулся назад. Конь, споткнувшись, замер.

– Врешь, – недоверчиво покачал головой боярин. – Ох, врешь, казак.

Зырян затолкал свиток обратно в полы кафтаны:

– Говорил же, боярин, Богородицей клянусь, дело к царю.

Боярин восторженно восклицал:

– Ай да казак, ай да казак!

Он вновь дернул поводья и остановил коня.

– А где взял письмо? – спросил он, заглядывая Зыряну прямо в глаза.

– Кто рано встает, тому бог дает. – Зырян весело рассмеялся. – У царя после узнаешь, боярин. Больше ничего не скажу.

Боярин цокнул языком и дернул поводья:

– Приехали уже.

Шуйский стоял у окна, но появление Стрешнева почувствовал сразу.

– Какие вести, боярин? – хрипло произнес царь.

Стрешнев, осторожно переступая сапогами по красному ковру, в тот же миг очутился подле Шуйского.

– Стены укрепляем, – пролепетал он. – Обоз пушек привезли с Новгорода. Шведский король прислал с эскадрой. Две недели назад разгрузились.

Шуйский кивнул.

Небо в Москве затянуло тугими темными тучами, которые, словно беременные бабы на торжище, обступили лавку с деревянными резными игрулями. Сквозь их колыхавшиеся юбки пробивались последние лучи солнца. В воздухе явно пахло хорошей грозой.

Зырян первый раз видел нового царя. Тех, что раньше видел, были самозванцами. А природные цари кончились вместе с Федором Иоанновичем. Годуновы тоже вроде как цари законные были, но не по душе на Руси пришлись.

Шуйский стоял у окна, как громада, возвышаясь над тщедушным боярином Стрешневым. Одет был просто, не по-царски вовсе. На голове – скуфья, расшитая золотными нитями и жемчугом, и атласный халат с двуглавым орлом.

Ни сабли, ни пистолета за поясом не было. А первый самозванец всегда при оружии был. Это он, Зырян, сразу заметил, как первый раз царя Димитрия на Москве увидел. Ездил он тогда в Москву по делу тайному.

Шуйский повернулся к двери.

«Взгляд недобрый», – подумал Зырян.

– Ты кто таков? – недовольно буркнул Шуйский, отворачиваясь.

Стрешнев ухватил царя за рукав:

– Письмо у него от польского короля.

– От кого? – пробасил Шуйский. Взгляд Шуйского переменился. – Брешешь ежели, на кол посажу.

Зырян поклонился.

– Говори, говори, – тайком закивал Стрешнев из-за спины Шуйского.

Зырян грубо смял шапку в руках. Пальцы вонзились в нее, словно когти орла в тушку несчастного кролика.

– Прости, государь, – тихо пробормотал казак. – Ротмистра польского в полон взял и письмо у него отнял.

Шуйский громко расхохотался:

– Ротмистра полонил? Видишь, Стрешнев, мы тут Москву от самозванца оборонять собрались, а тут казак один письмо от польского короля взял.

– Ну и что хочет Сигизмунд? – недоверчиво спросил Шуйский.

Зырян склонил голову и протянул свиток с печатью царю.

– Тебе, государь, вез. Сам не посмел.

Шуйский одобрительно кивнул:

– Это ты умно сделал, казак.

Шуйский сломал печать и развернул свиток.

– Писано на латыни, однако, – хекнул Шуйский.

Стрешнев улыбнулся:

– Ну а на каком языке, государь, им, еретикам, писать, акромя латынского.

Шуйский недобро сдвинул брови и пробежал глазами по свитку. Его морщинистое лицо оскалилось, и царь со злобой швырнул свиток на пол.

– Собирается Сигизмунд в поход на Москву.

Стрешнев переменился в лице. Ладони рук заходили в мелком треморе.

– Куда ему в поход-то. Стар уже, – выдавил боярин.

– Сам явится, собирается! – злобно бросил в ответ царь.

– Так у нас второй самозванец под Москвой стоит со всем войском. Куда уж более, – возразил Стрешнев.

– Писано, что придет Сигизмунд! – буркнул царь.

Шуйский воздел глаза к небу.

– Этого еще нам не хватало, – запричитал Стрешнев.

Зырян молча стоял в дверях, слушая разговоры царя, и нервно мял шапку в руках.

Шуйскому было чего опасаться. Царица Марина Юрьевна признала в новом самозванце своего первого мужа царя Димитрия. С этого момента для всего сброда, что съехался в Тушине под его знамена, он стал законным царем. А то, что на Москве царь есть, сброд этот и поляков мало волнует.