Матабар IX

Кирилл Клеванский

Глава 121

Плыли льдины. Неповоротливые, растрескавшиеся, немного кучерявые своими снежными, искристыми намерзшими локонами. Их гнал весенний ветер, который вспенивал маленькие барашки ряби на быстрой воде канала, облизывавшего предпоследнюю отметку перед страшным словом «НАВОДНЕНИЕ».

После столь снежной зимы, когда даже с помощью военных и корпуса стражей городские службы не справлялись с завалами, Ньюва вновь грозила выйти из берегов. И на сей раз не сварливым, холодным, мрачным тоном, лишь издалека грозящим перехлестнуть гранитные берега, а вполне себе явным предупреждением.

Так что там, впереди, на выходах из каналов и в местах, где черные нити, пронзавшие Метрополию, сливались со своей матерью, несущей воды в Ласточкин залив, без устали трудились баржи. Десятки людей в несколько смен при помощи длинных копий и буров ломали льдины, чтобы не заперли друг друга в узких местах и не начали таять.

Не то чтобы это сильно помогало, но город старался обезопасить себя от очередного бедствия хотя бы так. Хотя бы тем, что мог контролировать. Потому что стоит растаявшим ледяным шапкам на холмах пройти через грунтовые воды, пересечь плывуны и влиться в реку, как горожанам придется вспомнить, почему у каждого в доме хранятся резиновые сапоги с высоким, как у кавалерийских ботфорт, голенищем.

Ардан смотрел на льдины и чувствовал себя так, будто его уже захлестнула черная, тяжелая вода. Прижала ко дну и давила на грудь без всякой пощады или милосердия.

Рядом курил Милар. Сидел в своем уже не совсем блестящем кресле-каталке, с накрытыми пледом ногами, и курил. Порой шумно затягивался и выдыхал серые облачка дыма, мгновенно исчезавшие в темном небе вечерних сумраков, обещавших скорую ночь.

Зажигались городские огни.

Мерцающими светлячками, заявившимися поглядеть на жизнь чванливых обитателей канала Маркова и Центрального района столицы Империи в целом, они вспыхивали вдоль набережных. Порой зажигались за грязными окнами, ожидавшими часа, когда буквально через одно, на каждом этаже и в каждом доме, люди начнут высовываться наружу. Вооруженные тряпками и ведрами, они протрут глаза своих домов и улыбнутся приближающемуся долгожданному теплу.

Арди хотел бы, чтобы и в его жизни все было так просто.

Чтобы он тоже мог протереть веки, ополоснуть лицо водой из канала и, отряхнувшись довольным псом, пойти домой. И, может, будь он полнокровным матабар, все бы так и обошлось. Но…

Люди.

Почему с ними всегда так сложно…

И самое неприятное, Арди сейчас говорил про себя. Во всяком случае – про половину себя.

– Будете засахаренные дольки яблочек? – спросил Эрнсон, протягивая открытую жестяную шайбочку. – Сами с Пламеной делали. Вкусно получилось.

Дин Эрнсон, его жена-красавица (до той степени, что каждый раз при встрече Арди не был уверен, что перед ним не Фае Лета) и их неисчерпаемая любовь к яблокам. В отделе капитана Пнева уже устали шутить на тему дальнего родства счастливого семейства с лошадьми.

Но Дину, сидевшему рядом с Ардом, никто не ответил. Так никто и не сказал хором привычного: «Дин, замолчи». И пока Арди качал ногами в ледяной воде, не способной ужалить его холодом сквозь пелену имени Льдов и Снегов, Дин поджимал под себя ноги и грыз сладости.

Александр Урский придерживал одной рукой кресло-каталку Милара, а другой, двумя пальцами, как-то очень… стильно, словно всю жизнь провел на Бальеро, курил. Такие же сигареты, как и Милар. Они их даже покупали в одной и той же лавке.

– Я порой забываю, Ард, что тебе всего… – Милар на секунду запнулся, выдохнул очередную порцию дыма и чуть заметно улыбнулся – Ардан видел отражение своего напарника в воде. – Девятнадцать лет. Вечные Ангелы, господин маг, девятнадцать лет…

Наверное, для Милара это что-то объясняло, но не для Арди.

– И что ты ответил госпоже Гранд Магистру? – спустя несколько секунд спросил Милар.

Разумеется, Ардан уже рассказал коллегам по службе в Черном Доме о предложении госпожи Велены Эмергольд отправиться… неизвестно куда, чтобы исследовать… то, к чему у Урского и Эрнсона не имелось допуска, а Милар и так понял суть предмета разговора.

– Что подумаю, – коротко сказал Ардан.

Милар с одобрением кивнул.

– Хороший ответ, Ард, тебе действительно надо подумать.

Арди посмотрел на напарника. Тот курил и смотрел куда-то вдаль.

– Я в девятнадцать лет думал о том, как бы сдать этот дурацкий экзамен по езде верхом, – с усмешкой и все таким же взглядом, направленным в пустоту, произнес Милар. – Мне не надо было сражаться со всякими сказочными тварями, валяться в госпитале, носиться по всей стране и… у меня не было прадеда, который утопил бы в крови половину страны… без обид, Ард. Да и всего другого, что тебе пришлось пережить за последнее время.

Арди отвернулся обратно к каналу.

Да, за исключением, возможно, последних полутора месяцев, на протяжении целого года Ардан чем-то напоминал горного козла. Он упрямо взбирался по отвесной скале, нависшей над пропастью. Цеплялся за те тонкие, не толще волоска кошачьей шерсти, спасительные карнизы, которые бы другие даже не заметили. И каждый раз, каждый раз когда он поднимался чуть выше, то не задумывался о том, что произошло, оступись бы он.

В какой-то момент Ардан так привык к голодной пасти бездонной пропасти, что просто перестал обращать на нее внимание. И игра со смертью перестала казаться ему… таковой. То есть трагедия, разумеется, все еще маячила где-то на уголке периферийного зрения, но лишь в качестве едва заметного миража. Далекого призрака, о котором можно не сильно заботиться.

Но вот он прожил полтора спокойных месяца.

Трудился в аптеке. Ездил на лекции. Занимался в лаборатории в Конюшнях своими исследованиями. Ужинал с Тесс. Спящие Духи, он впервые за все время их совместной жизни ни разу не пропустил ужин! Ни разу не явился домой раненым или уставшим, к спящей в постели жене и холодной еде, накрытой алюминиевым куполом.

И… Арду нравилось.

Будь он трижды проклят, если бы сам себе соврал, что ему претила подобная жизнь. Нет, совсем напротив. Он находил ее умиротворяющей, а себя, пожалуй, счастливым. Счастливым внутри внезапно свалившегося на голову покоя.

– Есть такие люди, как Тесс, – продолжал Милар. – Которым повезло знать с малых лет, чего они хотят от жизни, Ард. Есть те, кому везет найти свое призвание где-то по дороге. Раньше или позднее. Есть те, кто не находит вовсе, но такие обычно не ищут. А есть такие, как ты.

– Как я? – переспросил Ардан.

Милар едва заметно опустил подбородок.

– Тебя окружают очень целеустремленные люди, Ард, – продолжил капитан Пнев. – Твоя жена. Иорский и Борис, которые прекрасно знают, чего хотят от жизни. Я всего раз общался с Еленой, но и она тоже выглядит девушкой, понимающей, к чему идет. Лорд Аверский, да примут его Вечные Ангелы. Тот же Аркар. Да и чего уж там – мы трое со стороны тоже выглядим людьми, уже проложившими колею в жизни. Да, парни?

Урский, как обычно, проигнорировал, продолжая курить, а Дин… А Дин оставался Дином.

– Может, все-таки дольку? – предложил Эрнсон, вновь протягивая шайбочку.

Милар скривился и повернулся обратно к Арду. Он протянул руку и похлопал по плечу.

– Ты живешь, Арди, в лучшем смысле следующей мысли – как собака, бегущая за подвешенным куском мяса. – Милар вернул руку на плед. – Ну или жил. А тут такая затянувшаяся пауза. Да еще и весьма недурное предложение от госпожи Гранд Магистра. Любой бы засомневался. Так что… дай себе время. Поговори с Тесс. Послушай сам себя. Тот факт, что другие знают, чего ждут и ради чего делают то, что делают, не обязывает тебя сразу сказать себе – «я хочу вот это, вон то, и еще немного другого». И подобное незнание не делает тебя хуже.

Милар улыбнулся и щелчком пальцев, через головы Арда и Дина, метким выстрелом отправил окурок в урну, стоявшую у гранитной лестницы. Может, капитан Пнев и стрелял из револьвера не так метко, как Йонатан или Урский, и уж тем более не так, как Катерина, но! Милар обладал удивительной способностью всегда попадать окурком в урну. Порой даже с самых невероятных расстояний.

Вот что значат годы практики.

– Вижу, я тебя не очень убедил, Ард, – краешком губ улыбнулся Милар. – Ты это…

Урский положил капитану свою ладонь-лапищу на плечо.

– Время такая штука, Ард… – внезапно заговорил обычно молчаливый и скупой на слова Александр. Ветер трепал завязки его банданы, порой обнажая краешки племенных татуировок. – Что оно начинает обладать смыслом, только когда смотришь на него спереди назад. Только обернувшись, начинаешь видеть что-то осмысленное. А впереди, – Александр вытянул руку и позволил сигаретному дыму заструиться перед лицами коллег, давно ставших его семьей, – только туман. И если долго вглядываться в туман будущего, то можно потеряться в нем.

Александр снова затянулся и стряхнул пепел в черные воды канала.

– Когда я сидел в яме Армондского племени, когда бился на их рингах с тварями, химерами и другими пленными, то проклинал тот день, когда записался в ряды Имперской Армии. – Все трое мгновенно повернулись к Урскому. Тот никогда и ни с кем, кроме Милара, не обсуждал своего прошлого. Никогда. Вплоть до сегодняшнего вечера. – Мне казалось, что если бы я не сглупил, не наговорил сгоряча отцу с братьями, то остался бы в родном городе. И не терпел бы все то, что…

Он невольно потянулся пальцами к бандане под шляпой, но тут же остановил руку и опустил вниз.

– Мне было страшно, Ард. И больно. Каждый день. Каждый вечер. И каждую ночь. Когда кости скручивало спиралью, когда рвались мышцы и трескалась кожа от чаев армондцев, которыми они нас пичкали, я молил Вечных Ангелов о смерти, – Урский снова затянулся и ненадолго прикрыл глаза. – А когда они не ответили, я стал молить Того-кто-во-тьме, но и он промолчал. И многие годы я проклинал весь мир, Светлоликого, своего отца и братьев, самого себя, да кого угодно. И жил этими проклятьями. Даже когда сбежал и вырезал всех мужчин их проклятого Армондского племени, я все равно жил одними только проклятьями. Почему? Почему Вечные Ангелы остались глухи к моим мольбам? Почему не забрали меня обратно в Свет и не оборвали бессмысленные страдания, которыми упивались армондцы?

Александр сделал полушаг вперед и навис над черными водами канала. Он опустился на корточки и прислонил ладонь к воде так, что от темной кромки его отделяла лишь едва заметная полоска пространства. Холодная россыпь миниатюрных брызг касалась его кожи.

– А сейчас, поворачиваясь назад, понимаю, что сегодняшний я был бы готов вынести вдвое, втрое… нет… в десять раз большее, лишь бы повторить тот путь, что я прошел. – Впервые на памяти Арда на каменном лице Александра появилось нечто, напоминающее улыбку. – Чтобы снова зайти в цветочную лавку и встретить Галину. Чтобы услышать первый плач каждой из наших дочерей. Их первый смех. Впервые прогуляться с ними по осеннему парку и смотреть, как они играют с листьями. В первый раз… – Александр осекся и отряхнул ладонь от влаги. – Если бы я не оказался в том плену, Ард. Если бы не прошел весь дальнейший путь, то никогда бы не встретил свою жену. И у меня не родились бы мои дочери. Искал ли я то, чего хотел? Нет, Ард. Оно меня само нашло. Просто понял я это только обернувшись назад.

Урский выпрямился и вновь взялся за рукоять кресла-каталки Милара.

– Тебе только девятнадцать лет, Ард, – Александр продолжил свой монолог, в котором содержалось больше слов, чем Ард слышал от него за… все то время, что знал молчаливого оперативника. – Твой путь только в самом начале. И сейчас, когда ты оборачиваешься, ты видишь лишь детство и юношество. Но они закончились. И ты потерян. Это нормально. Это по-человечески. Простись с юной порой, Ард. И иди дальше. Живи с мыслью о том, чтобы когда пришлось обернуться назад, ты мог увидеть, что делал все от себя зависящее. Все, на что был способен. Что ты нигде не струсил. Нигде не дал слабины. Не предал ни себя, ни других. И тогда, возможно, я не могу обещать, но верю, что когда ты обернешься в самый последний раз, то увидишь и поймешь свой пройденный путь.

Александр замолчал.

«Я не спрошу, какой итог

Венчал твой путь в краю суровом…»

Все трое смотрели на Урского так, будто заново увидели стоявшего перед ними человека. Александр «Медвежья Лапа» Урский. Один из лучших оперативников Черного Дома. Отменный стрелок и превосходный боец. Отец пяти дочерей и верный муж. А еще, возможно, человек с куда более глубокой душой и пронзительным разумом, чем он хотел кому-либо показывать.

– Но самое главное – не отказывайся от яблочных долек.

– Дин, ты… – уже начали заводиться Александр с Миларом.

– Сперва ты отказываешься от долек, – продолжал Дин, отправляя в рот очередное угощение, – потому что они такие маленькие и незначительные. Ты думаешь, что еще успеешь. Что будет завтра и послезавтра. И ты сможешь попробовать дольку. А затем отказываешься от прогулки с женой. Тоже потому что будет завтра. Да и погода сегодня не очень. Затем ты забываешь про свои хобби и отдых, потому что еще так много дел. И по той же причине виновато улыбаешься друзьям. А затем в какой-то момент понимаешь, что отказался от всего, что не должно было ждать, ради того, что могло и потерпеть. Так что не отказывайся от яблочных долек, Ард, когда тебе их предлагает жизнь. Она не так часто щедра на маленькие радости, чтобы столь безрассудно отметать их в сторону.

И вновь они втроем, только на сей раз с удивленными взглядами, молча смотрели на высокого, по меркам людей, Дина Эрнсона. Вечно беспечного, очень радушного и порой по-детски доброго здоровяка, души не чаявшего в своей жене.

– Вы сговорились, что ли… – проворчал Милар и добавил: – Что за странный вечер.

Он протянул руку к шайбочке и забрал засахаренную дольку яблока. Затем точно так же, сохраняя прежнее каменное выражение лица, поступил и Александр Урский.

Арди же, забрав угощение, смотрел на него и размышлял.

Может быть, аптека, исследования, звуковая система и Большой – тоже были лишь маленькие, засахаренные яблочные дольки. Небольшие радости, от которых он не стал отказываться.

Просто дольки.

И ничего кроме.

– Завтра утром по этому адресу, – Милар протянул Арду короткую записку. – Дагдаг сотворил какого-то колесного монстра, на котором тебе предстоит потренироваться. Урский с Дином уезжают в неотложную командировку уже этим вечером, так что выбора у нас, кроме тебя, не остается. Моя реабилитация еще не завершена и водитель из меня сейчас так себе. Так что… извини, господин маг, столько времени, сколько тебе дала на размышления госпожа Гранд Магистр, у нас нет. Есть только эта ночь.

Ардан забрал записку.

Стихотворение неизвестного мага глядело на Арда с пожелтевшей страницы, прикрепленной к внутренней стороне обложки гримуара. Кривоватые буквы, написанные дешевыми чернилами, которые за десятилетия выцвели до призрачной синевы, все так же различимо складывались в слова. И слова эти каждый раз, когда Ард их зачем-то перечитывал, цеплялись за что-то внутри. За ту самую занозу, о которой когда-то давно, на крыше, в их первый длинный разговор, рассказывала Тесс.

«Судьба лишь спросит: "Как ты жить

Посмел – и как посмел сражаться?"»

Ардан сидел за кухонным столом, подперев щеку кулаком, и смотрел на строки, почти уже не вчитываясь. Мысли были где-то далеко. Плыли, подобно льдинам на канале Маркова. Тяжелые и неповоротливые, они сталкивались друг с другом и расходились, не оставляя после себя ничего, кроме ряби.

За окном скрипнули тормоза. Едва слышно хлопнула дверца, и торопливые шаги застучали каблуками по мостовой. Они поцокали по лестнице, ненадолго замерев, чтобы обменяться парой слов с консьержем. Такой знакомый стук… быстрый и легкий.

Тесс.

Замок щелкнул, дверь распахнулась, и в квартиру ворвалась она. Именно ворвалась. Влетела, как пламя, неожиданно вспыхнувшее в темной комнате. Шарф размотался на лету и полетел на вешалку, пальто нырнуло следом, а перчатки приземлились на тумбочку – и все это одним непрерывным движением, будто Тесс не раздевалась, а танцевала.

Щеки горели от ветра; волосы, растрепанные, рыжие, с выбившимися из-под заколки прядями, лежали на плечах по-весеннему небрежно. В руке она сжимала нотную папку, а на лице сверкала улыбка. Та самая – широкая, открытая, от которой у Арда каждый раз что-то подпрыгивало в груди.

Их взгляды встретились. Через коридор, через всю длину квартиры – от входной двери до кухонного стола. Ард сидел с гримуаром на коленях, с запиской Милара в кармане жилета и с тяжестью в груди, которую не мог унять.

И он почувствовал себя неловко. Потому что буквально видел, как его лицо выдает все его мысли. Милар, Урский, Дин – они ведь увидели. И Тесс увидит тоже. Она всегда видела. И ему было стыдно за то, что его сомнения, его невнятная, размытая тревога испортит ей вечер. Она ехала с репетиции домой, предвкушая очередной совместный вечер. Такая счастливая, такая живая, а он встречал ее такой физиономией, будто вновь завтра должен был явиться на чьи-то похороны.

Тесс прошла по коридору, остановилась в дверном проеме кухни и посмотрела на него. Ее улыбка не погасла, а скорее едва заметно изменилась. Стала немного мягче, чуть-чуть тише и значительно глубже. Так, если верить сказкам дедушки, улыбаются, когда видят человека, которого любят, когда знают, что ему плохо, и не собираются об этом спрашивать.

Пока не собираются.

– Мы идем гулять, – безапелляционным тоном сказала Тесс.

Ард моргнул.

– Сейчас?

– Прямо сейчас, – кивнула она.

– Тесс, – Арди махнул рукой в сторону окна, – на улице ночь.

– Я в курсе, дорогой, – Тесс подняла обратно перчатки, затем подумала и вновь их опустила на тумбочку. – Я только что по ней ехала.

– И ты хочешь по ней еще и ходить?

– Именно так!

Ард открыл рот, чтобы возразить. Что поздно, что холодно, что у него завтра с утра… и закрыл. Не потому, что до конца не понимал, что именно у него с утра, а потому что Тесс уже развернулась и пошла в спальню, на ходу расстегивая репетиционную блузку, так что возражать было бесполезно. Когда Тесс принимала решение с такой «прытью», как сейчас, спорить с ней мог только человек, не ценивший свою жизнь. Или спокойствие в этой самой жизни.

Переодевалась она быстро. Разбуженным весенним штормом, как делала почти все, что не касалось музыки. Репетиционная блузка полетела на кресло, юбка оказалась на спинке стула. Из шкафа не глядя были выдернуты шерстяное платье и шаль, и через минуту из спальни вышла другая Тесс. В коротких сапожках, с волосами, заколотыми одной длинной шпилькой. Арди всегда удивлялся, как она умудрялась так лихо закалывать волосы без всякого зеркала.

Ард, пока жена переодевалась, застегнул сорочку, накинул жилет, а поверх – пальто с плащом и погонами Звездного мага. Привычно проверил накопители в кольцах. Так же привычно закрепил гримуар на поясных цепочках. И, разумеется, не менее привычным жестом взял посох.

– Тесс, – сказал он, застегивая пальто.

– М?

– Мне нужно тебе кое-что рассказать, – Ардан отвел взгляд в сторону. – Госпожа Велена Эмергольд. Гранд Магистр. Она сделала мне предложение.

Тесс появилась в дверях спальни, накидывая шаль.

– Какое?

– Уехать из столицы. Оставить службу в Черном Доме. Заниматься исследованиями под ее покровительством. Настоящими исследованиями, Тесс…

Тесс не остановилась. Она не замерла и нисколько не изменилась в лице. Лишь поправила шаль на плечах, подошла к Арду, взяла его под руку и сказала:

– Пошли.

– Ты не хочешь обсудить?

– Хочу, – кивнула она и тут же добавила: – Но на прогулке.

Они вышли в ночь.

Весна.

Ее еще нельзя было увидеть, но уже можно было почувствовать. В воздухе, влажном, чуть пахнущем тающим последним, самым стойким снегом и мокрой землей, пробивавшейся из-под наледи в скверах.

Как и всегда, как и десятки вечеров прежде, они шли по набережной канала Маркова – медленно, не торопясь, держась рука об руку. Их шаги лишь самую малость тревожили тишину. Его тяжелые, чуть неровные из-за хромоты, и ее легкие, частые, в два раза чаще чем у спутника. Ард подстраивался под нее, она подстраивалась под него, и вместе они находили какой-то свой общий ритм, не быстрый и не медленный.

– Расскажи мне про репетицию, – попросил Ард.

– Почему?

Ардан не смог найти нужных слов. Ему в целом просто было сложно говорить.

Тесс чуть сжала его руку.

– Ладно. Но ты будешь смеяться.

– Буду стараться, – постарался улыбнуться Ардан.

– Нет, ты будешь смеяться, – повторила она с улыбкой в голосе. – У нас остались последние выходы «Смерти Царя». Сегодня очередной прогон. И тут второй акт. Самая драматичная сцена. Виолончелист – Густав, ты его видел, такой серьезный, с бакенбардами, – он ведет соло. Длинное, печальное. И зал вроде бы должен рыдать, ну или хотя бы отвлечься от своих очень богатых часов.

– Наверное, должен, – послушно кивнул Ард, стараясь вернуть в голос игривость.

– Наверное, – фыркнула, без всякой обиды на подколку, Тесс. – Слушай дальше… И тут у него лопается струна. Не просто лопается. Она вылетает из колка и хлещет его по носу. По носу, Арди!

– Больно? – прищурился Арди.

– Очень, – засмеялась Тесс. – Густав вскрикивает, роняет смычок, а смычок отскакивает от пола и попадает прямо в ноты Виктору – это наш контрабасист.

– Тот, у которого усы длиннее контрабаса?

– У него нормальные усы, Арди, – в шутку пожурила Тесс. – Так вот, Виктор от неожиданности дергает не ту струну, и контрабас издает звук, который… – Тесс зажала рот ладонью, давясь смехом. – Который больше всего похож на то, как если бы медведь наступил на кошку.

Ард не выдержал и рассмеялся. Тихо, коротко, но рассмеялся – впервые за весь день.

– И? Дальше?

– Дальше хуже. Густав сидит с красным носом, зажимает его платком и повторяет: «Это мой лучший инструмент, это мой лучший инструмент». А Виктор пытается извиниться, но каждый раз, когда начинает говорить, он машинально прижимает контрабас к себе, и тот издает очередной стон.

– Тесс, я бы, наверное, там уже умирал.

– Все и умирали, – продолжала заливисто хохотать Тесс. – Все, кроме режиссера. Тот сидит в первом ряду и пьет воду. Стаканами. Потом достает платок, вытирает лицо, поворачивается к нам и говорит. Спокойно так. Ровно. Как Александр, когда расщедрится на пару слов, – Тесс надула щеки и сделала голос ниже. – «Господа, я полагаю, что в контракте каждого из вас прописана обязанность извлекать из инструментов музыкальные звуки, а не подражать скотному двору».

– В какой-то степени справедливо, – сдерживая улыбку, постарался серьезно произнести Арди.

– И вот Виктор, пытаясь положить контрабас, задевает пюпитр. Пюпитр падает, – Тесс запрокинула голову и позволила ветру чуть разметать волосы. – Ноты разлетаются в сторону. Густав, который в этот момент пытается вставить новую струну, получает пюпитром по колену, роняет виолончель прямо на пол и издает звук, после которого уже смеется даже режиссер.

– Виолончель-то хоть цела?

– Да цела, конечно, – отмахнулась Тесс. – Колено Густава, кстати, тоже. Репетицию-то остановили всего на двадцать минут. Чтобы отсмеяться. И принести новый пюпитр.

Ард слушал и чувствовал, как тяжесть в груди пусть и не уходила, нет, она была все еще там, но отступала. Сдвигалась куда-то на периферию сознания. Как шум улицы, который перестаешь замечать, когда рядом звучит голос, который хочешь слышать.

– А ты? – спросил Ард.

– Арди, я смеялась так, что не могла петь еще минут пять после того, как все успокоились! – с неподдельной радостью воскликнула Тесс. – Режиссер сказал, что если я еще раз хихикну, он заменит меня на Густавову виолончель, потому что та, цитирую, «выражает больше эмоций».

– Жесткий человек, – вздохнул Ардан.

– Замечательный человек, – возразила Тесс. – Он просто устал от нас. А мы устали друг от друга. Конец сезона. Все на нервах. Еще газетчики осаждают все выходы и входы в театр. Люди Бельского их шугают, но… – Тесс покачала головой. – Получается, Арди-волшебник, иногда нужно, чтобы что-нибудь упало, чтобы все вспомнили, что они люди, а не Лей-механизмы.

Они шли дальше. Тесс продолжала рассказывать. О новых аранжировках, о ссоре между первой и второй скрипкой, о том, как флейтистка принесла на репетицию щенка и тот уснул прямо под дирижерской тумбой.

Ард слушал и ловил каждый ее жест.

Плавный поворот головы, легкий взмах руки и быстрый взгляд на спутника, чтобы убедиться, что тот улыбается. Каждый ее жест, даже спустя столько времени, казался Арди маленьким чудом. Он ловил свет фонарей на ее волосах и отблеск смеха в ее глазах; ловил запах весенних цветов, распускающихся у ручья, лавандового крема и чего-то неуловимого, что принадлежало только ей.