Кровь событий. Письма к жене. 1932–1954

№ 300. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 24.Ι.48 г.

Родная Наталинька,

только сегодня получил твое первое после моего отъезда из Ленинграда письмо. Ты писала в адрес Музея, но 21-го, когда пришло письмо, Музей был уже закрыт, 22‐го был выходной день, 23‐го я работал в архиве и не был в Музее и только сегодня, наконец, письмо до меня дошло. Я сейчас не живу в Музее – поэтому лучше пиши мне по адресу Анны Осип., а если тебе не хочется пользоваться ее адресом, то пиши – Главный почтамт, до востребования. Мне очень грустно, что у тебя такой хаос дома. Я уверен, что ты не все мне и написала. Должно быть, ты очень плохо питаешься, выбилась из всякого режима отдыха и сна и быстро идешь к растрате и опустошению нервных и физических сил. Вдумайся в то что я тебе пишу: это большая беспечность с твоей стороны так к себе самой относиться. Неужели твое будущее, ближайшее даже, тебе безразлично. Неужели ты пренебрегаешь возможностью спокойной и тихой нашей жизни вдвоем (это теперь очень близко) и хочешь омрачить, хочешь прийти к финишу обессиленной. Должна же быть какая-нибудь организация жизни. С большой горечью читал твое письмо.

Сейчас пойду на почтамт звонить тебе по телефону. В понедельник (26-го) приедет Вл. Дм. с дачи, и мы будем продолжать наши переговоры с Академией по поводу комнаты. На этот раз у меня есть уверенность, что результат будет, хотя ручаться за то, что это будет в феврале или марте, нельзя. Надеюсь, что в феврале ты не только приедешь, но и переедешь (в конце) в Москву. Будь здорова, моя непослушная девочка. Радуюсь и горжусь твоими успехами.

Саня

№ 301. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.I.48 г.

Родная моя Наталинька, пишу едва ли не ежедневно и, вероятно, ты уже равнодушно относишься к моим письмам. Я сужу об этом по твоим редким ответам мне. Сегодня воскресенье. Весь день я провел в исторической библиотеке. Читал Веселовского – Боккаччо, его среда и сверстники, а во вторую половину дня разные книги богословско-философского содержания, от которых «ум заходит за разум». От всего этого моя работа выиграет, но и задерживается этим. Хотя я и продолжаю накапливать материал для книги о библиях и, если говорить о рукописных данных, то уже собрал их на четыре пятых, но к оформлению темы и к изучению литературы еще не приступил. Будет хорошо, если удастся закончить эту работу к маю. Если же это удастся, то тем самым две трети моей диссертации будет завершено. Я решил несколько сузить текст: не «умственные течения в Московской Руси, ч. I-[а]я XVI век», как я предполагал раньше, а «Гуманистические и реформационные идеи в Московской Руси в XVI веке». Разница та, что учение «о самобытии природы» и учение «о правде» сюда не войдут. Диссертация будет состоять из трех частей: 1. Учение о самовластном человеке, 2. Учение о разуме духовном и 3. Просветительское движение в XVI веке. Первая часть будет закончена в ближайшие 10–15 дней, вторая, надеюсь, к маю, третья (постараюсь) к октябрю. На этот раз летом придется взять отпуск месячный, а второй месяц будем отдыхать зимой, после того как пройдет защита. Вот какие у меня планы. А твои планы каковы? Комнату у старушки мне не хочется снимать – слишком мало удобств. Буду держать эту возможность в резерве и займусь подысканием лучшего. Твой переезд в Москву крайне и просто жизненно необходим нам обоим. Через Академию можно обменять комнату, но тут надо действовать очень активно. Я уже настроился на этот лад. Уверен, что при твоем присутствии мы бы все это сдвинули вдесятеро скорее. Приезжай в начале февраля, как ты обещала, обо всем договоримся и займемся практически организацией твоего переезда – на худой конец в старушечью комнату, о которой я тебе писал.

У Ник. Пав-ча температура установилась нормальная – результат пенициллиновых инъекций, но он настолько ослабел, что не может говорить.

Вот пока и все. Кажется, получилось письмо довольно бессодержательное и похоже на предыдущее. Впрочем, если оно схоже с другими по выраженной в нем тоске по тебе, пусть так и будет. Это чувство усиливается и крепнет – очень хорошо, – это живой голос внутренней нашей неотделенности, общности, который требует совместности и во внешней жизни. Все это признак (острота тоски по тебе) душевной зрелости – движения вперед. До скорого свидания, любимая. Боюсь, как бы мои заключительные строки не показались тебе отзвуком тех «богословско-философских занятий», от которых, как я написал выше, «ум за разум заходит». Но для меня эти строки живая жизнь, как и для тебя, конечно. Целую, родное мое маленькое, беспомощное, любимое существо.

Саня

Написал письмо Нат. Вас. Толстой. Ответа не получил. Обижен.

№ 302. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.I.48 г.

Родная Наталинька,

вчера не писал, т. к. был очень занят: много работаю над рукописями и даже не без огонька. Поздно вечером зашел к Н. Пав-чу. Его не видел. Ему немножко лучше. Затем был у художников и остался у них ночевать. Сегодня с утра поехал на работу, а сейчас снова к рукописям. У нас в Москве будут исполняться «Колокола» Рахманинова. Я взял себе билет на 30-ое янв. 29‐го выступает Образцов, если удастся, то может быть пойду. Слышно ли у тебя что-нибудь нового – я имею в виду командировку? Как работа? Не удалось ли тебе купить галоши?

Пиши, приезжай! Крепко целую. С.

№ 303. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 28.I.48 г.

Ласковая моя девочка,

вчера отослал тебе телеграмму в ответ на твое письмо от 25-го. Оно меня обрадовало душевным теплом, которое оно излучало, и хорошим состоянием твоего духа. Я тоже верю, что у тебя накопилось много мыслей и опыта для того, чтобы перешагнуть какой-то порог в твоих исследованиях. Ты это, конечно, сделаешь. Большая страсть всегда вознаграждается. Я очень в это верю. Пусть тебя не смущает самореклама некоторых твоих коллег. Не надо, во имя большого самолюбия, тратить внимания на треск и суету, питающие мелкое. Как об этом говорит древнерусская письменность, «и память их погибе с шумом». Я думаю, что бог удачи, которого ты призываешь, снизойдет. Я думаю, что он снизойдет тогда, когда мы устроим нашу общую жизнь и не будем расстрачивать себя, своей души на одиночество, тревоги, сомнения. К сожалению, это придет не сразу. Комнату, о которой я писал, я пока не снимаю. Подожду тебя. Посмотрим и подумаем. Уж очень там много неудобств. Имею ее пока в запасе и ищу новых возможностей. Что касается академической комнаты, то она будет. Все зависит от срока перевода институтов в Ленинград. Он определен на 1 марта, но, конечно, задержки вероятны и даже неминуемы. Нам надо перебиться некоторое время. Каковы бы ни были неудобства, связанные с этим «перебиванием» (какое ужасное словообразование!), они будут с лихвой перекрыты нашим общением. Я много и довольно успешно занимаюсь. Результаты работы я еще никому не показывал, но, кажется, мне удалось показать и доказать, что фигуры Петрарки и Боккаччо, а с другой стороны Федора Курицына, протопопа Алексея и др. поняты не только общим, но и одним и тем же, тем же самым потоком культурно-исторического движения. Границы этого движения оказываются не только очерченным западной, южной и серединной Европой, но простираются и на европейский восток и останавливаются только у границ Азии. Речь, следовательно, идет не о наличии изолированных и сосуществующих лишь во времени очагах новоевропейской, т. е. гуманистической культуры, но и о цепной связи их друг с другом и активном живом обмене веществ между ними. Это и есть мой вывод в самом широком, но потому и в самом неопределенном выражении. Самая же мысль принадлежит не мне, она принадлежит Николаю Павловичу Сидорову, который советовал мне поискать среди умственных течений Византии источников одинаково «напояющих» (др. русск. слово) гуманистическую мысль Мирандолы и русских свободомыслящих XVI века, что я и сделал. Его здоровье плохо. Хотя температура под влиянием пенициллина упала, но головные боли продолжаются почти что с прежней силой, а физическая слабость не дает ему говорить. Все же 25 с[его] м[есяца] Николай Павлович продиктовал дочери и просил передать мне: «Сегодня, первый раз, сквозь всю головную боль, прорвалась мысль о протопопе Алексее и др. как мне показалось (деятелей?) крупного национального и исторического значения. Больше объяснить сейчас не могу». Мне больно до слез…

Целую тебя, родная Наталинька. Пиши! Приезжай! Жду!

Саня

№ 304. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

30.I.48 г.

Родная Наталинька,

вчера как-то нелепо сложился день – не удалось тебе написать. Хотя мои служебные обязанности сокращаются в связи с тем, что в ближайшие дни мы завершим упаковочные работы, но возникают всяческие новые хлопоты. Дело в том, что в связи с освобождением нами занимаемого помещения Академия Наук не имеет никакого другого помещения, которое она могла бы нам предоставить взамен. В работе нашего отдела никто не заинтересован, кое-кому он колет глаза и шокирует, особенно своим прошлым, и вот возник проект о переводе нас в Ленинград. Проект этот, конечно, никого из нас не устраивает и дело это может иметь для всех нас далеко идущие последствия. Поэтому вновь письма, переговоры, беготня. Шейнман болен, у него чуть ли не инфаркт. Вл. Дм. так устал от всех дрязг и хлопот, что не проявляет должной энергии, и мне опять приходится вертеться волчком, позабыв о связях Петрарки и Боккаччо с русскими свободомыслящими. Да, «покой нам только снится».

Ты же не принимай слишком близко к сердцу эти обстоятельства. Я в Ленинград не поеду и так или иначе останусь здесь, в Академии или где-либо в другом месте, не знаю, но скорее всего в Академии, где ко мне все хорошо относятся и ценят.

Каждый вечер, возвращаясь домой, смотрю на полочку, куда кладут адресованные мне письма, но полочка пуста, и мне становится пусто и не по себе.

Будь здорова, родная. Целую тебя нежно и много.

Сегодня иду в консерваторию слушать «Колокола» Рахманинова. Иду один и с болью буду ощущать твое отсутствие. Целую еще и еще. До следующего письма.

Саня

№ 305. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Москва, 1 февраля 48 г.

Родная Наталинька,

сегодня опять неудачно пытался связаться с тобой по телефону. Звонил примерно в 1 ч. 30 м. дня и никто не подошел на мой звонок. Вечером опять пойду на почтамт, авось на этот раз вечер окажется мудренее утра. Пока же продолжу письмо, вчера отосланное неоконченным. Я возвращаюсь к беседе с Николаем Павловичем. Уже когда я уходил, он обратился ко мне довольно для меня неожиданно: – «А я-то собирался Вас ругать, ну и ругать, да вот болезнь помешала». – «За что, Николай Павлович»? – «Во-первых за резкость, за пыл, вы вот так и рветесь в бой, например, ваше письмо о Тихомирове213, если вы не убрали тех мест, которые я не мог принять, то что же получилось. Жаль, что нет с вами Натальи Владимировны, она бы осадила вас». – «Я убрал эти места из письма». – «Ну и хорошо сделали. Да ведь я вам скажу, что Тихомиров даже поступил благородно вот в том случае, когда отверг вашу статью. Он, вероятно, защищал своего покойного учителя Голубинского214, о котором Вы, небось, понаписали критику». – «А еще за что ругаете, Николай Павлович?» – «Ну уж это совсем интимное, только не обидитесь?» – «Нет, конечно». – «Вам не надо писать стихи. Я старался припомнить как-то то, что Вы написали, ничего не мог вспомнить. У ваших стихов нет устойчивого бытия. Они мимолетны, не остаются. Помните у Фета, – Николай Павлович процитировал на память стихотворение, я его не помню о листке засохшем, упавшем, но преданном вечности в песнопеньи, – или вот у Пушкина – «В багрец и золото одетые леса»! Это вечно. А вы, очевидно, подпали под влияние этого, как его, Наталья Владимировна у меня о нем спрашивала?» – Пастернака? – «Да, Пастернака».

В это время Елизавета Феофилактовна принесла мужу тарелку бульона, от которого пахло морковью и болезнями далекого детства, я ретировался, чтобы больше не утомлять Ник. Павловича, и тем беседа наша была закончена.

Накануне я был в концерте. Слушал Чайковского, первый концерт для фортепьяно с оркестром, затем рахманиновские «Колокола». Я пошел, откровенно говоря, из‐за последнего. Но впечатление было неожиданным: концерт Чайковского был и остался чудесным (пример «устойчивого бытия»), а «Колокола» я так и не принял. Не люблю церковщины в искусстве. Мне понятны религиозные мотивы в музыке, настроения чистой веры очень проникновенны, но только не церковщина, не внешний ритуал. Вещь живописная, хорош низкий нарастающий гул большого колокола, но даже в живописи мы ценим как раз ее музыкальность, певучесть линий и т. д., а в музыке тем более нужна музыкальность, а не живопись, которая делает музыку натуралистичной. Да и самая идея (не знаю, так ли понял ее?), что вся жизнь наша от свадьбы до похорон проходит под перезвон церковных колоколов, меня не привлекает. Эта философия мелка. Впрочем, я в музыке дилетант и поэтому проще скажу: музыка «Колоколов» меня (за исключением немногих мест) не захватила.

[Сегодня звонил к Елене Ервандовне. Она сказала, что почти не видела тебя, уехала с тобой не простившись. Отчего это так? Я надеялся получить с ней привет. Как же ты, дорогая моя девочка.] Когда я увижу тебя? Приезжай, я буду за тобой ухаживать. Люблю тебя нежно, нежно. Саня.

№ 306. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

2.II.48 г.

Родная Наталинька,

в ожидании твоих писем очень тревожусь. Сегодня добился разговора по телефону после 3‐х неудач и лишь на четвертый раз. Очень волновался. Вопрос о переводе сектора как будто улаживается в желательном для нас направлении. Только что перевел тебе по телеграфу деньги. Обязательно подтверди получение. Целую крепко.

Жду восьмого в Москве!

Саня

№ 307. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

18.II.48 г.

Родная Наталинька,

шлю тебе вдогонку письмо. Уже грущу. Как-то жаль, что время, которое ты провела в Москве, прошло во всяческих делах и спешке и мы, в конечном счете, мало видались. [Сегодня я не ходил в Музей. Был утром в бане и великолепно вымылся, а после со вкусом пил пиво. Дальше поехал в рук. отделение.]

№ 308. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

19.II.48 г.

Родная Наталинька,

открываю этой открыточкой новую полосу нашей переписки. Темпа прошлой полосы ты явно не выдержала, посмотрим, что будет сейчас.

Мне уже грустно. Впрочем, это все одна и та же грусть, которую не может смыть кратковременное свидание, сокращенное к тому же всяческой деловой суетой. К сожалению, мои хлопоты по организационным делам сектора истории религии продолжаются. Это становится моей драмой. Я занимаюсь всем, только не тем, чем я нужен другим и себе. Жду твоих весточек. Люблю. Целую. Твой Саня.

[Как здоровье Анны Захаровны?]

№ 309. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

20.II.48 г.

Родная Наталинька,

только что заказал телефонный разговор с тобой и пишу сейчас в ожидании заказа. Сегодня хорошо поработал, хотя первая половина дня ушла на всякий служебный вздор. Я закончил сегодня в рукописном отделении библиотеки Ленина перевод труднейшего памятника XV века из всех, какие мне приходилось встречать. Разве лишь Лаодикийское послание было таким же твердым на пробу. На днях отделаю перевод и вместе с оригинальным текстом отошлю Николаю Павловичу на взыскательный суд. В общем же сфера моих интересов в науке становится все шире, пласты, где они залегают, все глубже, и я чувствую, как приближается стихия, которая понесет меня в далекие дали и можно лишь угадать направления, но не берега – их не видно и вероятнее всего, их просто нет. Это не только беспомощное состояние, как это может показаться, но и свободное, когда интересы последовательно сменяются, обгоняя один другой, когда сами собой, именно этой стихией выталкиваются все новые и новые темы. Очень важно бывает в науке (может быть, и вообще в творчестве) вступить однажды в водоворот: это достигается все же в зрелости. Вот, как видишь, написалось философское письмо, чего я и не предполагал делать.

Родная девочка, держи меня в курсе твоих успехов, огорчений, вообще дел. Обязательно напиши о результатах облучения – мне это очень интересно и очень хочется, чтобы результаты оказались желанными. Сообщи, если что-нибудь узнаешь от Энгельгардта о перспективах перевода в Москву. Еще раз: очень бы было удачно, если бы он устроил тебя в Академию Наук. Ну пора кончать, карандаш очень слепо ложится на эту бумагу. Настроение весьма среднее. От работы бодрею, но тоскую и жду минуту, когда захочу писать стихи.

Целую крепко.

Саня

№ 310. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

22.II.48 г.

Родная Наталинька,

вчера так сложился день, что не успел написать: на службе я не был и провел десять часов подряд в рукописном отделении над переводом новонайденного памятника о рае духовном, относящегося к последней четверти XV века. Мне тем более интересно было заниматься этой рукописью, что сборник, который ее содержит, был в руках у Ключевского и он обратил внимание на другую статью, которая ни в какое сравнение не может идти с вышеназванной, и к тому же согласился с неверной датировкой времени написания всего сборника, отнеся его на полвека назад по отношению к действительному сроку. Поистине «на всякого мудреца довольно простоты». [Так вот, после этих десяти часов у меня явилась настоятельная потребность в суетном отдыхе, я приехал домой и обратился к Лиле, которая, как тебе известно, не совсем чужда суетности, но она не смогла придумать никакого светского развлечения, а тем временем возбуждение, вызванное работой, улеглось, я почувствовал утомление и отправился спать. Так и не написал вчера тебе. Просто писать уже больше не мог.]

Сейчас половина одиннадцатого утра. Воскресенье. Я отправляюсь на службу для собственных занятий – там тихо, никто не будет мешать и все необходимое под рукой. По дороге зашел на почтамт, чтобы написать тебе письмецо. Я был очень удовлетворен нашим телефонным разговором, – чувствовал в тебе бодрость духа и радовался этому. Все же не переутомляйся, увлекаясь. Все, что сверх меры, – нехорошо – говорит запомнившаяся мне с детства немецкая пословица. Может показаться, что эта проповедь «меры» приспособлена к ограниченному кругозору бюргера, может быть, она возникла в самом деле так, но ведь все дело в том, какова «мера». Мера может быть очень широка, и каждый должен действовать во всю меру своих возможностей. Но безмерие не есть широкая мера. От этого я тебя и предупреждаю, зная твой невоздержанный темперамент. Береги себя, родная. Заботься о себе. Не забывай о хлебе насущном. Кстати, напоминаю, что известий от тебя не получил пока никаких. Крепко целую. Люблю.

Саня.

№ 311. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

23.II.48 г.

Родная Наталинька,

за вчерашний день не накопил материала на целое письмо и потому ограничиваюсь открыткой. Утром написал тебе письмо, затем поехал в Музей и занимался до половины двенадцатого ночи. Только раз оторвался на час, чтобы пообедать. Успел довольно много и вчера же написал Н. П. Сидорову письмо на шести страницах с приложениями на десяти страницах. Материалы эти относятся уже к третьей части моей работы. Это из области учения о духовном разуме.

Возвращался домой с легким и просветленным сердцем, как бывает всегда в те минуты, когда человек делается равным себе самому или, по выражению Николая Павловича, «осуществляет свою ценность». А как ты осуществляешь свою ценность? Радуешься ли своему творчеству? Жду твоих сообщений о себе, успехах и делах.

Крепко целую, родная. Ты моя самая дорогая «ценность».

Саня.

№ 312. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

24.II.48 г.

Родная Наталинька,

[оказывается, ты и в самом деле «собачка», хотя пока что и маленькая.] Уже миновала неделя со времени твоего отъезда, но до сих пор не имею ни одной строчки от тебя. Или ты думаешь, что у меня (в отличие от тебя) так много вольного времени, что мне ничего не составляет писать тебе ежедневно. Ну, хватит тебя ругать. Мне уже стало жалко мою родную Труворочку, которую я люблю всей душой во все свободное и занятое время.

Работа моя идет очень успешно и интересно. Закончил перевод труднейшего и большого памятника. Кажется, это будет действительно вклад в развитие изучаемого мной вопроса. Одно дело кончено, теперь пойду дальше. Если меня пригласят в марте для доклада в Пушкинский дом, то я, может быть, буду читать не о гуманизме, а о новой моей работе, которая называется «Книги Ивана Черного» (из истории реформационных идей на Руси в XV веке). Доклад же о гуманизме сделаю в Москве, здесь он нужнее.

Горячо целую, детка моя дорогая.

Саня

№ 313. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

25.II.48 г.

Родная Наталинька,

получил вчера вечером твое письмо от 22‐го февр. Очень доволен, что собираешься в театр и в гости к Шапоту215 – встряхнись немножко. Я хотя и занимаюсь наукой и даже переживаю очень бурные дни, – потому что нашел исключительно интересные памятники и отослал их на приговор Ник. Павловичу, но все же работаю без легкого сердца. Дело в том, что вся возня административная не только не убывает, но увеличивается, Вл. Дм. болеет и после болезни едет на месяц в санаторий и все дело опять повисает на мне и таким тяжелым камнем, что порой боюсь сорваться вместе с ним. Решил поговорить с Грековым и затем предпринять решительные меры.

Буду писать. Целую крепко. Саня.

№ 314. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

27.II.48 г.

Родная, пишу тебе без надежды написать еще раз.

Береги себя, предайся твоей любимой науке – она спасет тебя от всех страданий души или, по крайней мере, сделает возможной самое жизнь. Целую, благословляю тебя.

Саня.

Не позднее, чем 25/II 48 мне стало достоверно известно, что меня разыскивают сотрудники карательных органов, и что моя вольная (м. б. и вся, т. к. всякое было возможно) жизнь на исходе.

Круг поисков смыкался все туже. Я еще не был уверен до конца, что именно этот день, 27/II 48, будет моим последним днем, но все клонилось к этому, как я успел написать и отправить эту мою последнюю весточку.

12/XII 87 г. А. И. Клибанов

№ 315. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

28.II.48 г.

Родная Наталинька, неизвестность тянется вот уже сутки. Сегодня, вероятно, все прояснится. О чем сказать в такую минуту – о горе, снова к нам явившемся? Нет, лучше сказать о счастье, которое живо и никогда не будет убито. Пусть не покидает тебя сознание, что если бы я мог, я был бы с каждой твоей думой и с каждым движением.

Береги себя, не отчаивайся, помни, как говорил Н. П. – человек должен осуществить свою самоценность. Это – долг.

Целую. Всей душой твой.

Саня.

Написано на квартире В. Д. Бонч-Бруевича уже в качестве арестанта. Трое «в штатском» объявились в квартире В. Д. Б.‐Б. в качестве слесарей-водопроводчиков. В кабинете В. Д. и в его присутствии предъявили ордер на арест.

Меня вывели из его кабинета. В комнате, где находилась секретарь В. Д. (К. Б. Сурикова), я попросил разрешить мне написать несколько строк служебного назначения. Разрешили при условии, что это займет не более трех минут. Я написал эту записку, а К. Б. Сурикова передала ее моей жене.

13/XII [1987] А. И. Клибанов

«Сегодня, вероятно, все прояснится» – это я написал для жены. Мне уже все было ясно.

№ 316. А. И. Клибанов – Н. В. Ельциной

Свердловск, 31.V.48 г.

Родная моя, Коинька! Я сегодня, как и за все время пути, думал о том, чтобы поздравить тебя с[о] днем рождения. Это письмо единственный подарок, который я в состоянии тебе сделать. Деточка моя, я повторю тебе то, что сказал во время свидания: храни себя – это и меня сохранит. Я буду писать всякий раз, когда будет возможность. У меня нет твоей карточки и я не могу сказать, как Пастернак – «я живу с твоей карточкой», но образ твой со мной, с ним я буду жить, а так как все мы смертны, то и последним жизненным вздохом моим будешь ты. Я ни о чем не жалею. Рад, что работал в Москве, рад, что мы путешествовали.