- -
- 100%
- +
– Товарищ старший лейтенант, рота построена.
– Хорошо, сейчас иду, – кивнул Варенков, жадно затягиваясь сигаретой. – Ну а теперь о самом вкусном. Иван, ты в курсе, что два наших бойца сидят на «губе»?
– Уже доложили, – кивнул Иван, заканчивая свою объяснительную размашистой подписью.
– А доложили, за что?
– В общих чертах.
– В общих чертах… – повторил за Вишневским ротный, и в голосе его слышалось мрачное удовлетворение. – А почему в общих чертах? Потому что ты ничего не знаешь! А почему не знаешь? Потому что ты взводом своим не занимаешься! Где твои планы занятий? Где дисциплинарная практика? Все хиханьки-хаханьки с солдатами! Наплевать тебе на взвод! Наплевать на роту! Че ты тогда в армии делаешь, а?
– Мне к объяснительной и рапорт об увольнении приложить? – спросил со спокойной улыбкой Иван.
– Ты уволишься, – кивнул Варенков. – Уволишься. По несоответствию. Это я тебе гарантирую. А пока занимайся делами взвода. У тебя, блин, техника до сих пор не принята! Уже, кстати, целый год прошел.
– А я ее и не приму. Она разукомплектована наполовину. Я не видел акты некомплектности. Поэтому и не приму.
Для ротного вопрос с техникой был больной мозолью, и он решил немедленно переменить тему:
– Мало того, как я уже говорил, во взводе у тебя бардак. Распустил этих гавриков, а нам всем расхлебывай. Теперь вот садись и пиши на них характеристики. Только не надо расписывать, какие они хорошие, исполнительные и знающие уставы…
– Они нормальные ребята и уставы действительно знают, – возразил Иван.
– Если бы знали, не сидели бы сейчас на «губе», – не глядя на Ивана, подал голос Бондаревич, за которым никто и никогда не замечал ни малейшего несогласия с ротным. – Нет, в самом деле, Иван…
– Чья бы корова мычала, – усмехнулся Иван. – Меня мои солдаты в «чипок» за лимонадом не посылают. И не пошлют.
– Да сколько раз объяснять, что я сам туда шел, а они меня попросили! – покраснев и взмахнув руками-мельницами, воскликнул Бондаревич.
Тугодумный и не по возрасту наивный старлей до того момента, как это не подметил Вишневский, всерьез полагал, что не было ничего зазорного в том, чтобы оказывать солдатам мелкие услуги, как-то – купить «по пути» в чайной сигарет, газировки или печенья. Причем иногда одалживая свои собственные деньги. Готовность услужить, неуклюжесть и безотказность Бонда были так явны, что солдаты беззастенчиво использовали старшего лейтенанта. И только после того, как Иван во всеуслышание сообщил об этом в свойственной ему ироничной манере, Бондаревич устыдился.
Но от того, что Бонд перестал бегать по невинным солдатским поручениям, уважения к нему среди солдат не прибавилось. Несмотря на свои подавляющие воображение размеры, старший лейтенант Бондаревич ни голосом, ни манерами не внушал почтения к своей офицерской особе. Более того, солдаты дразнили его даже откровеннее, чем Луцика. Старлей, конечно, на провокации не поддавался, но где ему было найти растерянное вконец уважение?..
– Все, кончили препираться! – поднялся Варенков, раздавив сигарету в пепельнице. – Пошли строиться. А ты пиши, пиши, – кивнул он Ивану. – Потом всю эту бодягу отдашь замполиту.
Так началась эта неделя, которая, как потом оказалось, повлияла на всю дальнейшую жизнь Ивана Вишневского. Но сам он об этом еще даже не догадывался.
* * *Девушку звали Катя. Чудное имя для восемнадцатилетнего белокурого создания с мягким выговором и кошачьими повадками.
Она походила на ухоженный декоративный цветок, который хотелось лелеять и беречь.
И этот цветок по имени Катя рос в соседнем доме, буквально через дорогу от дома Ивана. Вполне возможно, что раньше он видел ее, еще девочкой, когда она бегала по двору с подругами, нянчила кукол и лепила песочные пирожки, но, естественно, не обращал на нее никакого внимания. Однако цветок вырос, распустился и восхитил Ивана своей особенной красотой.
Впервые он решил заговорить с ней в электричке. Именно решил, а не решился. Потому что слово «решился» предполагает длительные размышления и робкие сомнения. А сомнений задорное сердце Ивана не испытывало или испытывало крайне редко.
Он пробрался к ней поближе, чуть толкнул ее, вежливо извинился, посетовал на бесцеремонных пассажиров и тут же, очаровательно улыбаясь, предложил познакомиться.
Девушка любезно, но холодно ответила на попытку, по-видимому, веселого, но и явно нагловатого молодого человека обрести в ее лице друга (наивная!). Она отвечала ему со сдержанным кокетством, не забывая соблюдать дистанцию.
Как оказалось, девушка Катя жила с мамой, папой и сестрой. Училась она на курсах бухгалтеров. Любила читать, гулять с друзьями по городу и вязать.
Иван, которому в принципе на данный момент было совершенно наплевать на ее увлечения, изображал внимание, интерес и полное единодушие взглядов. К концу поездки Катя, абсолютно этого от себя не ожидая, выложила молодому, симпатичному военному всю информации о себе и дала номер своего телефона.
На станции «Луговина» военный выскочил из электрички и ухитрился еще помахать ей фуражкой в окно, чем вызвал ухмылки пассажиров. Катя смутилась и постаралась сделать вид, что махания предназначались совсем не ей.
Сам же Иван был вполне доволен собой. Он был уверен в одной простой истине, заключавшейся в странном предпочтении, оказываемом девушками нагловатым молодым людям.
К слову, никто не приходит в восторг от мямлей, не способных заполнить собственной персоной все паузы и промежутки. Мямли, пусть даже тысячу раз положительные со всех точек зрения, всегда внушают девушкам беспокойное чувство незащищенности. А девушки так себя чувствовать страшно не любят. Им подавай круговую кирпичную кладку, стену, броню, за которой так приятно прятаться от мелких и крупных проблем.
Иван был именно из разряда такой кирпичной кладки. Оттого и бит был по молодости лет. Его инстинкт защитника срабатывал в самых банальных ситуациях. Иван явно не принадлежал к хлипкому поколению, предпочитающему индифферентно отворачиваться от безобразной сцены приставания каких-нибудь подвыпивших подонков к смертельно испуганной девушке. И именно в такие моменты становилось понятно, кто чего стоит. Особенно это касалось друзей.
Однажды два его товарища просто-напросто незаметно слиняли, когда стало понятно, что драки из-за двух попросивших о помощи девушек не избежать. На следующее утро, когда Иван сидел с распухшими губами дома, один из друзей позвонил ему и признался, что сдрейфил. Признался просто, без обиняков и самооправданий. Попросил прощения. Второй же при встрече с иронией поинтересовался, кто это так разрисовал Ивану физиономию. Этого нарочито разыгранного непонимания, за которым скрывались обыкновенная трусость и ничем не подкрепленная бравада, Иван ему не простил. Мелкая, безобразная, уживавшаяся с совестью трусость противна всегда, а для Ивана в особенности. Он с пониманием относился к слабостям других, но терпеть не мог, когда эти слабости рядили в фальшивую самоуверенность. И имя этого второго парня Иван навсегда вычеркнул из списка своих друзей.
Что касается Кати… Он еще не знал, свяжет ли их что-то в будущем, но приложить определенные со своей стороны усилия все же решил. Он чувствовал себя полным задора и той самой курсантской изобретательности, которая иногда выручала, а иногда ставила под угрозу судьбу…
* * *Гауптвахта части располагалась на большом пустыре, прямо за автопарком, закрытая от всех взоров высоким забором. Впервые Иван шел по дорожке к караулке без ощущения дискомфорта, сопутствующего каждому заступлению в караул, и глухой тоски от того, что на целые сутки выбываешь из привычной жизни и имеешь дело только с четкими инструкциями и милостью различных проверяющих. На этот раз и утреннее солнце казалось более приветливым, и голоса птиц веселее, и краски вокруг ярче. Ивану дышалось легко и свободно. В отличие от тех, кому пришлось сидеть за этим забором.
Вход на территорию караулки преграждали большие железные ворота. Рядом с ними примостилась открытая кирпичная будка, в которой стоял полевой телефон. При приближении Ивана за забором послышался нестройный и бодрый лай многочисленных собак, которых добросердечные бойцы кормили своей часто малосъедобной пайкой.
Сняв трубку, Иван крутанул ручку и проговорил:
– Смольный! Всю геволюцию пгоспите!
– Помощник начальника караула сержант Шульцов слушает, – отозвалась трубка.
– Ты не слушай, ты открывай, – сказал Иван весело.
– А, товарищ лейтенант, – обрадовалась трубка. – А чего к нам? Освоить отремонтированную офицерскую камеру? Будем очень, очень рады.
– Я тебе сейчас освою, радость моя, – хохотнул Иван, – если ты сей момент не явишься сюда с ключиками.
– Намек понял, товарищ лейтенант.
Через минуту из караулки вышел улыбающийся контрактник Шульцов, бог знает по каким таким резонам пришедший в армию «с гражданки». Все вроде у него было хорошо. Жил с матерью в собственной квартире. Как коренной горожанин мог найти себе работу повыгоднее, но, судя по всему, любил служить. Служить бескорыстно, держась за одно только осознание своей необходимости здесь.
Шульцова, казалось, ничто не могло смутить. Ни скудная зарплата контрактника, ни хамство некоторых начальников, ни постоянные задержки с выдачей обмундирования, ни бесконечные наряды, ни пресловутая формулировка о «ненормированном рабочем дне». Такая терпимость не могла не вызывать подспудного уважения. Как и чувство юмора Шульцова.
– Здравия желаю, товарищ лейтенант, – улыбался он, открывая калитку.
– Здорово, бездельник, – поздоровался Иван с контрактником за руку. – Федя спит?
– Начальник караула отдыхает после завтрака, – ненавязчиво поправил его сержант, словно говорил об августейшей особе.
– Понял. А начгуб?
– Проводит строевую подготовку с арестованными.
– Ага, даже так… Типичные видовые армейские признаки – хлебом не корми, дай только походить строем.
– Удивительно точное наблюдение, коллега. Два часа без передыху! А чего стоит инстинктивное вытягивание носков в шаге! А оригинальные махи верхними конечностями! Нет, это надо видеть и изучать, коллега.
– Так где они теперь, голубчик? – поддержал Иван его шутливый профессорский тон.
– В естественной среде, конечно же! В естественной среде! – округлив глаза, словно удивляясь недогадливости «коллеги», проговорил Шульцов. – На маленьком, чудном, освещенном палящим солнцем асфальтовом плато. У них самый разгар игрищ. А командные крики вожака – просто верх совершенства!
– Что ж, идемте, идемте, голубчик. Понаблюдаем, – напустив на себя серьезный вид, сказал Иван.
Они прошли здание караулки, повернули за угол и оказались у ограждения, шедшего по периметру небольшого плаца и отделявшего внутреннюю зону гауптвахты от территории караулки. Маленький плац был любовно оформлен специальными квадратными разметками, по которым усиленно вышагивали трое бойцов, двое из которых были Подоляко и Самсонов. Третий боец – маленький, тщедушный веснушчатый паренек по фамилии Чижик старался больше всех.
Боец Чижик из второй роты сидел уже седьмые сутки (из десяти объявленных) из-за своих родственников, приехавших к нему на прошлые выходные целой делегацией. Те с деревенской простотой и настойчивостью, видимо, уговорили его отведать продукцию домашнего винокурения. За встречу, надо полагать. Сколько там Чижик отведал, неизвестно, только по пути к казарме имел он несчастье встретиться на одной дорожке с замом командира части по тылу Логиновым, которого никто никогда не видел отправляющимся куда-либо без своего уазика, но которому взбрело в голову пройтись по лесочку от банно-прачечного комбината до столовой пешком. Сердобольный майор, встретив солдата Чижика, бредущего по лесу к казарме и с шумом извергавшего из себя домашние закуски, выказал теплое участие к его нелегкому состоянию и предложил проводить. Так они и пришли, держась за ручки, к самым воротам гауптвахты.
Старательный деревенский парень, чувствуя свою вину и явно раскаиваясь, был идеальным арестантом. Его ходьба на плацу напомнила Ивану телевизионные кадры, демонстрировавшие смену караула у мавзолея Ленина. Ивановы же филоны тоже старались под бдительным взглядом начгуба, но без всякого энтузиазма.
– Р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, два, тр-р-и! Р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, два, тр-р-и! Подоляко, ножку выше-е! Носочек тяну-у-ть! – командовал прапорщик Юрочкин голосом, бившим по ушам, словно звук низко пролетавшего реактивного самолета. – Чижик, не машите руками, как мельница. Кулачок должен подниматься чуть выше ремня, а он у вас совершает движение чуть ли не до самого подбородка. Рука назад и до отказа, а не в сторону! Р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, два, тр-р-и! Круго-о-м… арш!
Арестанты дружно развернулись и пошагали в противоположную сторону.
– Отвратительно! – морщась, констатировал Юрочкин.
– Да. Хомо армиус оригиналис, – тихо сказал Иван. – Вне всякого сомнения.
– Вы заметили эти характерные для данного вида телодвижения? – подхватил Шульцов. – Какая строгая грация, какое своеобразие!
– Чудно, – согласился Иван.
– Блеск, – причмокнул Шульцов.
– Еще раз убеждаюсь, насколько богата и щедра природа, создавшая такие замечательные экземпляры.
– Да, пусть они живут только благодаря инстинктам и условным сигналам, – с плутоватой искрой в глазах проговорил сержант, – но для природы ведь важен каждый вид.
– И я того же мнения, голубчик. Ах, как идут, как идут! – восхитился Иван. И крикнул в решетку, пытаясь привлечь внимание Юрочкина, словно нарочно их не замечавшего: – Товарищ прапорщик! Выделите мне, пожалуйста, на несколько минут двоих созданий из этой великолепной троицы для изучения. Хочу открутить им бошки и посмотреть, что там внутри.
Скосив в его сторону взгляд, Юрочкин скомандовал несчастным:
– На месте-е-е… Р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, р-р-я-я-з, два, тр-р-и! Стой! Раз-два!
Бойцы замерли, вытянув подбородки. Куртки у всех на спине потемнели от пота.
– Рядовой Шевко! – окликнул начгуб конвойного, томившегося с автоматом в тени здания. – Проведите арестованных Подоляко и Самсонова к месту допроса.
– Куды, товарыш прапаршык? – со скрытой обидой переспросил конвойный, который в данную минуту если куда и хотел двигаться, так только в тихую, прохладную и спокойную комнату отдыха.
– На кудыкину гору! – с армейской четкостью пояснил прапорщик Юрочкин. – А для особо одаренных поясню – к месту для курения. Понятно, рядовой Шевко?
– Так бы и гаварыли… – со скрытым негодованием пробормотал конвойный.
Шаркая подкованными сапогами, он вывел из куцего строя двух бойцов и препроводил их за решетку к лавочкам, расположенным полукругом в тени разлапистого клена. Подоляко и Самсонов с видимым наслаждением опустились на лавочки. Иван подошел к ним, сел рядом и снял фуражку.
– Ну, что, дурики, доигрались?
Оба арестованных угрюмо промолчали.
– Вот так, значит. С родным начальством говорить не желаете?
– А чего говорить? Все всё уже знают, – отозвался наконец более говорливый Подоляко, черноволосый и высокий молодец, чем-то напоминавший цыгана. Блондинистый Самсонов, являвший собой полную физическую и характерную противоположность своему дружбану, продолжал молча затягиваться сигаретой. Он, казалось, не проявлял ни малейшего интереса к предстоящему разговору, а рассеянно смотрел куда-то в сторону Чижика, снова отправившегося в поход по квадратам под руководством начгуба.
– А вы представьте, что я ничего не знаю. Вот случилась со мной такая беда.
– Товарищ лейтенант, вот вы издеваетесь… – с горячностью начал было Подоляко, но Иван с ироничным возмущением прервал его:
– Я издеваюсь? Да я вас до сих пор по головке гладил. Потому что жалко мне вас. До слез. До надрыва моей широкой души. А жалко мне вас потому, что из-за своей лени, дурной тяги к нычкованию и нарушению распорядка дня вы окажетесь в таком переплете, после которого вы, доблестные воины, не скоро попадете домой к своим мамочкам, папочкам и подружкам. И будут они стоять под забором дисбата и лить горючие слезы.
– Да не трогали мы его. Не трогали, – тихо сказал Самсонов.
– А прапорщик Луцик пишет в рапорте, что вы с нецензурной угрожающей руганью толкнули его в грудь, отчего он оступился, упал на спину и получил в результате красивый синий фингал…
– Что?! – хором выкрикнули арестанты так громко, что даже Юрочкин отвлекся от строевых экзерсисов с участием своей жертвы. – Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант, не было этого… Ничего не было… Честное слово!
Перебивая друг друга, они затараторили, словно политики на последних секундах предвыборных теледебатов.
– Стоп, стоп, стоп, – потребовал Иван. – Так значит, вы говорите, что ничего не было. Но почему тогда прапорщик Луцик лупит себя в грудь и утверждает обратное?
– Потому что он… – снова начал Подоляко.
– Стоп! Только без милых нашему сердцу слов. Иначе все будет понятно без дальнейших объяснений. Итак, с чего у него такая жуткая к вам любовь, золотые вы мои?
Оказалось, однажды прапорщик Луцик пришел проводить зарядку, а эти двое спрятались в кладовой. Когда Луцик их обнаружил, они стали убеждать его в том, что старшина приказал им пересчитать белье перед сдачей в прачечную. Луцик вскипел, бросился вызывать дежурного по части, но споткнулся и упал. Солдаты не сдержали смеха, а Луцик от злости пообещал им, что они его еще запомнят.
Вот это уже более походило на правду. Луцик споткнулся, солдаты засмеялись – и зловредному прапору моча ударила в голову.
– С вами уже кто-нибудь говорил?
– Ромашкин, – буркнул Самсонов. – Прибежал, говорит: ну, придурки, сидеть вам до посинения. Наперечислял кучу статей, каких-то приказов, собрал свои бумажки и снова убежал… Мы его не трогали, товарищ лейтенант.
– Ага, военные прокуроры умрут от смеха. Сказка про белого бычка, дорогие мои, – вздохнул Иван. – Никто, кроме того неизвестного солдата и Луцика, не знает, что произошло возле того забора в лесу. Луцик написал рапорт. Вонь поднимется до самых небес. Из-за вашей собственной глупости вас сожрут с потрохами. Шутить с системой не стоит!.. Вот вам по листу бумаги. Прямо сейчас пишите объяснительные на мое имя. Вы хоть и дураки, но тюрьма и людей дурнее вас не исправляла.
* * *Идея пойти в ресторан принадлежала Руслану, тому самому из двоих друзей Вишневского, который сбежал от драки, а потом извинился за это перед Иваном. За прошедшие годы Руслан заматерел и перешел в разряд тех, кому при встрече дружески и иронично говорят: «Привет, бычара!» На поясе у него теперь неизменно болтался пейджер, а на пальце непристойно красовалась большая золотая печатка. Впрочем, впечатление, которое он оставлял, было всего лишь частью правды, дымом, пускавшимся в глаза окружающим.
Надо сказать, что Руслан имел не красящую его привычку переоценивать свои силы, внушать ложное впечатление и изрядно потом страдать от этого. Подвизался он в торговле строительными материалами, но сам из себя ничего финансово не представлял. Хуже всего было то, что Руслан иногда вел себя как раз обратно своему истинному положению – подавал себя как «крутого парня». Вальяжно, со специфическими жестами денежного воротилы.
Просто черт какой-то дернул Ивана согласиться пойти вместе с Катей в ресторан в компании Руслана и его очередной пассии. Высокая и худая девица с манерами аристократки, видимо, скрашивала его тяжкие будни, наполненные ожиданием появления потомства. Жена Руслана находилась на девятом месяце и лежала в больнице. Но на страже семейной морали стояла теща. Потому Руслану приходилось «тыкаться» (как он говорил) по ресторанам и чужим квартирам… Тяжкая доля.
У Ивана было с собой двадцать баксов, поэтому предложил купить закуски, выпивки и посидеть в парке. Это разумное (учитывая финансовые ресурсы) предложение было Русланом решительно отвергнуто. И, как потом понял Иван, размахом тот хотел поразить не столько свою Викторию, которая знала всю подноготную Руслана, сколько Катеньку, этот нежный цветок, оказавшийся рядом с другом. «Все будет путем, – весело шептал Руслан на ухо Ивану. – Я тебе отвечаю. Посидим как люди. Что нам по этим паркам шляться?»
Препираться с безрассудным приятелем на виду у девчонок показалось Ивану смешным и мелким. В конце концов он тоже не был лишен душевной широты и размаха. Мысленно пообещав не заказывать лично себе ничего дорогого, Иван согласился.
В ресторане, как только их усадили за столик и принесли меню, Руслан жестом миллионера на отдыхе великодушно передал меню дамам: «Заказывайте!» Иван со смутным беспокойством понял, что это только начало. Дамы, получившие карт-бланш, видимо, решили использовать его на полную катушку. «Ух ты моя прелесть», – сделав губы трубочкой и потрепав своего спутника за полную щеку, довольно произнесла Виктория – и приступила к разграблению. За мидиями в белом вине последовала горбуша, запеченная с сыром, потом куриные окорочка, фаршированные грибами. Вино для женской части и водка для Руслана (решили, что всю честную компанию развезет по домам Иван). Чем дальше, тем больше…
Пьяненький Руслан громко чмокал свою пассию и одновременно пытался объяснить Кате, как он завидует своему Ивану, потому что тот отхватил себе такую девушку… Катя же вежливо смеялась, лениво клевала безумно дорогие блюда и, казалось, не испытывала никакого дискомфорта, находясь рядом с практически незнакомыми людьми.
После первых же решительных атак Ивана она полностью ему доверилась. До этого похода в ресторан они мило погуляли по городу, несколько раз сходили в кино, посидели в кафе за чашкой кофе. И говорили… Впрочем, говорил в основном Иван. Кате было безумно интересно его слушать. Кроме того, ей льстило внимание молодого, обходительного офицера, имевшего машину и квартиру. «У тебя в жизни было и должно быть все лучшее», – говорила ей мать. А Иван Вишневский, сильный, мужественный и уверенный в себе, и был самым лучшим, потому что выгодно отличался от разболтанного поколения «унисекс», в котором напрочь стерлись границы между мужественностью и женственностью.
Парни и девчонки словно бы смешались, стали похожи друг на друга и в одежде, и в прическах, и манерой поведения. Курить, пить пиво, украшать себя фенечками, носить все безликое на размер больше, отвязно тусоваться, фоткаться, жевать резинку без сахара, смеяться над странными преподами в универе, целоваться специально на виду у всех… Короче, двигаться по жизни, не задумываясь о серьезных вещах, – это была их стихия. Но в том-то и дело, что Катенька не могла не задумываться. Так уж ее приучила мама. Из множества ее высказываний о том, как должна устраиваться в жизни молодая девушка, не лишенная привлекательности, у Кати сложилась смутная, но вместе с тем достаточно определенная картина своего будущего – машина, уютненькая квартирка, муж-добытчик, шашлыки в компании друзей на выходные, чашка горячего чая с малиной и заботливо подоткнутый плед, когда она больна, веселые и обходительные обеды с родителями, отпуск с мужем в Болгарии, на худой конец в Крыму, один ребенок…
Дальше было еще более смутно. Ребенка Катя представляла себе в виде хрупкой куколки, которая будет все время спать в своей кроватке, и ее можно с гордостью показывать родственникам и знакомым. А уж мечты о том, как они с мужем катят по дорожке коляску, вовсе приводили ее в тихий восторг.
Иван Вишневский вполне подходил на роль мужа. С чувством юмора, сильный, черноволосый, с глубокими голубыми глазами… Ростом, правда, не вышел, но фигура атлета компенсировала этот недостаток. В нем угадывалось нечто истинно мужское – способность принимать решения и прилагать все силы к их выполнению. Что касается ее самой… Она не была идиоткой и отлично понимала, к чему вели букеты цветов, прогулки, длинные разговоры и ресторанные посиделки. Мужчины, проявляя интерес, полагали, что женщины до последнего момента не догадываются об этом интересе. Как будто женщина слепо идет в ловушку, не понимая, что ее там ждет… Но она отлично знала. И ждала этого момента. Платонические вздохи под луной указывали бы только на то, что мужчина болезненно нерешителен, а с такими людьми связываться не стоило.
Судя по всему, Иван таким недугом не страдал.
Катя исподволь, украдкой наблюдала за ним. Она пыталась представить его в постели: бесстыдство движений этого волосатого скакуна, откровенность поцелуев… Это должно быть что-то неистовое, мощное, повелевающее и одновременно нежное.
Она вспомнила старую песенку про младшего лейтенанта, а также реплику одной киногероини о том, как стать генеральшей, – и улыбнулась, как могут улыбаться только умные, с далеко идущими планами женщины.
Пока Катенька предавалась приятным мечтам, Иван мысленно пытался подсчитать, сколько же Руслан должен добавить к его двадцатке, чтобы расплатиться за шикарно проведенный вечер.
– У тебя сколько бабок? – спросил он тихо, когда девчонкам принесли десерт.