Дом певчих птиц

– К моим друзьям. Развлечешься, получишь массу впечатлений, слопаешь чего-нибудь вкусное, приглядишь за мной. Понятия не имею, чем еще там можно заняться. Алкоголь тебе по малолетству не положен, значит сконцентрируешь внимание на мороженом. – Матвей помолчал немного и добавил с полуулыбкой, точно хотел получить согласие побыстрее: – Ресторан на берегу пруда в центре Москвы, практически на воде, когда еще ты проведешь вечер столь красочно?

Никогда уж точно, но… Я не чувствовала себя комфортно в обществе незнакомых людей, да и не всегда тепло встречают тех, кто приходит без приглашения. Друзья Матвея намного старше меня, я либо буду сидеть в углу, стараясь не привлекать внимания, либо начну слоняться между столиков, изображая вялую самодостаточность.

– Спасибо, вот только…

– Не трусь, я же рядом.

Всего несколько слов, а у меня мурашки побежали по коже. Раз, два, три – и сомнения рассыпались в пыль, уступив место совсем другим аргументам. «Я узнаю, отчего Матвей скрывает свой приезд. Я побываю в ресторане и съем минимум три порции мороженого. И приключения не закончатся прямо сейчас, в эту минуту, впереди еще несколько часов приятной неизвестности…»

Как было написано в одной из книг: «Подростки часто придумывают проблему там, где ее нет. И чем больше о ней размышляют, тем страшнее им становится». Самое лучшее что я могла сделать, это согласиться и не вспоминать о дребезжащих минусах. Авторы люди умные, они плохого не посоветуют. «Не трусь, я же рядом». Как было бы здорово, еще как-нибудь услышать от Матвея эти слова. Просто так.

– Я согласна.

– Молодец. Поедем часа через два. Вернемся, скорее всего, поздно.

– А в джинсах в ресторан пустят?

– Пустят, но предлагаю не отказывать себе в насущном. – Матвей обвел рукой правую сторону этажа и весело добавил: – Выбирай.

Не знаю, что со мной случилось в этот момент, и куда предательски спряталась скромность, обычно живущая в душе. Наверное, во мне проснулась Золушка, не знающая за что хвататься в первую очередь: за ящериц, мышей или тыкву. Витринные окна приглашающе засияли именно для меня, манекены-мужчины приподняли шляпы, манекены-женщины присели в реверансах, а воображаемая красная ковровая дорожка потянулась от белых скамеек дальше, и я смело ступила на нее под одобрительным взглядом Матвея.

Мне хотелось долго выбирать платье, примеряя то одно, то другое, вертеться перед зеркалом и удивляться собственному отражению и тому неравнодушию к вещам, которое вспыхнуло в груди. Но то самое платье оказалось уже третьим, надев его, я поняла, что другого не надо – ни за что и никогда. Вроде простое: до колен и чуть приталенное, серо-голубого цвета, с воздушными рукавами до локтя, с тонкой пристроченной серебристой лентой по подолу. Но сердце стучало как сумасшедшее! Я долго не выходила из примерочной, опасаясь, что Матвей не одобрит выбор, но он утвердил платье сразу, и уже через несколько минут мы стояли на кассе.

– Спасибо, – искренне выдохнула я, и улыбнулась до ушей. Щеки пылали не то от счастья, не то от запоздалого смущения.

– Про туфли не забудь, Золушка. И вообще слушай, что тебе говорит старая добрая фея.

В этот момент я почувствовала по отношению к отцу искреннюю и бескрайнюю благодарность. Если бы не он, я бы не оказалась на страницах прекрасной сказки, где мужественная фея с короткостриженой бородой и голубыми глазами, ростом около метра девяносто, предлагает мне билет на восхитительный бал. И при этом не обещает, что в полночь все вернется на круги своя, и рядом со мной будет только большая оранжевая тыква.

Черные брюки и белая рубашка Матвею удивительно шли, показалось, будто он стал еще выше.

Две верхние пуговицы расстегнуты, рукава засучены – и это та небрежность, от которой глаз не оторвать. И от него вкусно пахло, но, к сожалению, я не могла разобрать составляющие мужского парфюма и наверняка бы ошиблась даже в том, что угадываю лимон.

На метро мы ехали молча, я боялась резким движением нарушить задумчивость Матвея. Интуиция подсказывала: «И тебе сейчас лучше помолчать».

Платье и туфли сидели отлично, и везде, где удавалось поймать отражение, я чуть притормаживала и жадно ловила убегающую картинку. Даже худоба делала меня особенной. И цвет моей любимой тонкой куртки идеально подходил к получившемуся образу.

Звонить бабушке я не стала. Опасаясь, что она почувствует неладное, я отправила очередную смс и отругала себя за вранье. Завтра Матвей уедет, каникулы пролетят быстро, я вернусь, и мы заживем как прежде.

Ресторан походил на белого бегемота, задумавшегося на полпути: то ли ему хочется погрузиться в воду, то ли выйти на берег и обсушиться. По периметру тянулась веранда со столиками и яркими одиночными фонарями, в окнах горел свет, доносилась приглушенная музыка, мелькали гости и официанты. Матвей взял меня за руку и потянул за собой мимо припаркованных машин к узкой дорожке, ведущей ко входу. С незнакомым удовольствием я сжала его пальцы и подняла голову, желая встретить ободряющий взгляд. Но Матвей смотрел прямо и улыбался. Вот только улыбка была наигранной и холодной.

Петербург. Далекое прошлое…

Превратившись в полупрозрачную мышь, Соня метнулась вниз по лестнице. Даже стук сердца сейчас казался оглушительно громким, и хотелось зажать уши ладонями, чтобы не слышать ничего. Влетев в комнату, она взобралась с ногами на кровать, забилась в угол, подтянула колени к груди и обхватила их руками.

Берта ее видела.

Видела!

И что же теперь будет?..

Мысли долго наскакивали одна на другую, то всплывал образ гостьи-незнакомки, то взгляд Берты проникал сквозь стену и обжигал щеку и плечо, то в голове проносились слова Прохора: «Найду и убью, даже не сомневайся!», то ныло в груди, будто там застрял плотный ком. Но самой ужасной была обреченность: нельзя ничего исправить, нельзя сказать, что на втором этаже она оказалась случайно.

«Нужно ждать… Как только гостья покинет магазин, хозяйка придет за мной…»

Если бы Соня могла, она отправилась бы к Хвостику за поддержкой, она бы сказала ему, что совершила непростительную глупость и попросила совета. И пусть бы он лишь пропел в ответ, но это бы поддержало немного, дало возможность сделать глубокий вдох и выдох.

Время прошло довольно много, дверь медленно открылась, и старая Берта зашла в комнату. В ее глазах не полыхал пламенный гнев. Губы не кривились и не дрожали, сдерживая хлесткую брань. На лице застыло ледяное спокойствие. Показалось, будто она сейчас скажет: «Я знала, что так будет».

– Ты ослушалась меня, – произнесла Берта без всяких эмоций и положила руку на спинку стула.

– Да, – тихо ответила Соня, не шевелясь.

– Тебя надо бы наказать, но я не стану этого делать. Как только ты появилась в моем доме, я сразу решила, что не буду торопиться, пусть судьба назначит день и час. И она его назначила.

– Я… я не поняла…

От страха фразы показались Соне путанными, но она уловила главное – ее не накажут, не выгонят на улицу, не отдадут Прохору на растерзание. Как такое возможно?

Берта развернулась и прихрамывая направилась к двери.

– Кажется, я натерла ногу. Новые туфли жмут, – недовольно пробормотала она и громко добавила: – Ступай за мной!