Рассказы о Джей-канале

Левков, обжигаясь о раскаленный металл капсулы и холод мёрзлого пластика, достал из люка мешок с телом Марины и взвалил его на плечо.

– У тебя кровь… – за спиной его остановился подошедший Рощин.

– Я знаю… – не оборачиваясь, сказал Левков. – Иди в пост. Не торчи здесь…

С мешком на плече он зашагал в сторону криогенной, стоявшей метрах в трёхстах левее поста и почти уже занесённой песком. Злил взгляд Рощина в спину – Левков и не оглядываясь знал, что тот стоит и смотрит ему вслед. Все, кто прилетал сюда после гибели Марины, смотрели так. Левкову нечего было стыдится и всё же он торопился, несмотря на немилосердный зной, обжигавший при дыхании лёгкие, и затяжной подъём на сыпучую дюну, преграждавшую путь.

Он почти задохнулся, добравшись до криогенной, и, уложив ношу на песок, привалился к двери, переводя дыхание. Затем выдернул из песка полузасыпанную лопату и принялся торопливо расчищать вход…

Дюна возле криогенной, спавшая несколько месяцев, вновь сдвинулась после того, как умерло дерево, и теперь текла не так быстро, как другие, но всё же успевая почти засыпать вход к тому времени, как он приходил сюда вновь перед вылетом. Разумеется, удобнее было бы расчистить всё вокруг один раз и надолго, благо в ангаре стоял достаточно мощный бульдозер ещё с той поры, когда Полста_Третий только строился, но Левков не делал здесь ничего, что было бы надолго. "Надолго" было бы равноценно сдаче, признанию тщетности попыток вырваться отсюда, а тем самым и бессмысленности всего, что было до этого – его боли… Всего… Это казалось ему попыткой обустроиться здесь, обжиться, хотя, по сути, нелепым было само сочетание "обжиться" и "здесь". Он всё понимал и всё-таки не делал ничего, что было бы надолго.

Совершенно взмокший, он расчистил вход и поспешно втащил в криогенную начавший уже подтаивать мешок, затем, надев висевший в "предбаннике" пуховик, отнёс мешок в морозильник и уложил на полку между канистрами с аварийным запасом горючего. Вернувшись в "предбанник", он почувствовал, что должен передохнуть, сердце было готово захлебнуться стучавшей в виски кровью, да и был повод лишний раз протестировать системы охлаждения, так или иначе, они должны были работать…

Всё было в норме. В сущности, то, что ее заносило, шло криогенной только на пользу – под прямыми лучами всё более разгоравшейся Щербатой она бы давно сдала. Беспокоили разве что швы на стенах в морозильнике, они начали заметно расходиться под напором дюны. Надо было латать…

Левков повесил пуховик на место и, выйдя в жару, зашагал в сторону поста. Рощина на посадочном поле уже не было, но капсула его, отлитая маревом в несколько кусков, стояла на месте. Щербатая висела прямо над головой, на Полста_Третьей было время полуденного сна. Не шевелилось ничто. Замерло и не росло больше зависшее над горизонтом Облако, не двигались даже молодые текучие дюны; кроме дюн не было ничего вокруг, только над постом чернел на фоне раскалённого неба скрюченный ствол пляшущего дерева. Это было время сна и время полётов. С тех пор, как взбесившийся ленточник атаковал на взлёте капсулу Левкова, на Полста_Третью летали, да и сам Левков летал, только в это время. И Рощину следовало торопиться – время это кончалось. Левков зашагал быстрее…

Рощин укладывал кассеты с записями приборов в брезентовую экспедиторскую сумку.

– Время заканчивать, Влад… – сказал, входя, Левков. – И двигатели зря глушишь, я говорил тебе уже…

Он достал аптечку, нашёл в ней пузырёк с перекисью водорода и, устроившись на низенькой скамеечке возле иллюминатора, принялся обрабатывать разбитую руку.

– Да?.. – запоздало и рассеянно отозвался Рощин. Он помолчал некоторое время, затем, отложив ещё неупакованные кассеты, повернулся к Левкову. – Слушай, Паша, ты ведь давно уже живёшь здесь в долг…

– В долг? – Левков поднял голову. – Кому?

– Не знаю. Господу богу, наверно… Судьбе, Каналу… Не знаю. Щербатая вполне обычная звезда для этого скопления, по всем признакам самое малое полтора месяца назад она должна была взорваться. В ней нечему гореть, внутри, понимаешь? Попросту нечему. Во всяком случае, не должно быть.

– А, ты всё об этом… – Левков вернулся к руке. – Ты же знаешь, он не пускает меня…

– Это из-за Марины, – сказал Рощин.

– Не знаю. Я не пробовал без Марины.

– Так попробуй! – может быть резче, чем ему хотелось, сказал Рощин и тут же мягче добавил: – Ты войдёшь, Паша. Один – войдёшь. Мы просмотрели всё – твой мозг в порядке… Ну, не пустит он мёртвую…

Левков нетерпеливо качнул головой:

– Да нельзя этого, Влад, как вы все не поймёте?.. Нельзя…

Рощин помолчал, глядя на Левкова, затем сказал:

– Ты сходишь с ума. Ленточник тебя не добил, так ты сам себя добьёшь… Ты бы посмотрел на всё это со стороны… Что же ты таскаешь её мороженую?.. Бред какой-то!..

Он с досады резко повернулся и принялся запихивать кассеты в сумку.

С полминуты они молчали, потом Левков спросил:

– Слушай, Влад, тебя не пугает то, что он с нами делает?

– Кто? С кем? – резко спросил ещё не остывший Рощин.

– Канал, с нами.

– То есть?..

– Понимаешь, всегда ведь старались мертвых вернуть на родину, по-разному думали – зачем, но возвращали. А мы превратили Вселенную в своё штатное кладбище. Хороним там, где погибают или умирают, если хороним вообще…

– Не пойму, к чему ты. Канал не пускает мёртвых, ты знаешь…

– Может, мы не сильно стучались? Что ему до наших мёртвых?.. Помоги мне перебинтовать руку… – без всякого перехода сказал Левков и, когда Рощин начал бинтовать ему кисть, продолжал: – Мы нужны ему живые. Для чего, не знаю… Вот смотри. Кинул он нам Вселенную, нате, летайте, мы и бросились. И обожрались ею. Теперь только лакомые кусочки выковыриваем, под интерес… Полегче… – он поморщился, так как Рощин слишком туго затянул повязку. – Саркома шарового скопления интересна, а ленточники и всё прочее – побоку… Мы даже планеты называем по номерам наших постов, где нет поста – безымянная…

Рощин поднял глаза от повязки.

– Ты можешь представить себе ленточника в капсуле?.. – он закрепил бинт лейкопластырем. – Да и куда везти? Где они смогут жить, ты знаешь? Никто не видел ни одного их детёныша. Откуда они берутся и куда уходят?..

– Всё ты правильно говоришь, Влад, – Левков подвигал кистью – повязка не сползала. – Очень правильно. Никто не спорит. Только, понимаешь?.. Убывает чего-то от нас. Чувство такое, что платим мы чем-то в себе за всё это роскошество, которое он нам дал. Он как будто лепит нас под себя. Наверное, такие, как есть, мы ему слишком сложны…

– Каналу? Ну, ты даёшь… – Рощин вернулся к столу и принялся укладывать оставшиеся кассеты в контейнер.

Пришла досада на то, что говорил, и на то, что говорил, и на то, что говорил в пустоту, и Левков некоторое время молчал. Потом поднялся.

– Наверное, ты прав, Влад, я действительно схожу с ума… У меня тут слишком много времени. Целое море времени…

Он не договорил – со стороны дюн донёсся глухой, тоскливый рёв. Потом, через секунду или две, рёв повторился, уже тише. Была в нём недоумевающая тоска когда-то сильного, а теперь немощного существа.

– Это ленточники? – Рощин обернулся к Левкову. – Просыпаются?

– Это один. Умирает.

– Умирает? Ленточник?.. – Рощин зачем-то посмотрел в иллюминатор, как будто надеясь увидеть там умирающего зверя. – Никогда не слышал, чтобы ленточники умирали…

– А они и не умирали до этого. Во всяком случае, в окрестностях поста…

– Щербатая?..

– Скорее всего. Излучение всё более жёсткое… – Левков на мгновение замолчал. – А может, и другое. Тут, знаешь…

Ему хотелось рассказать о дереве и обо всём, что происходило здесь, на Полста_Третьей. Ему хотелось рассказать о том, как три дня назад он был разбужен под утро, когда ветер утих, рёвом ленточника и, выскочив из поста, увидел на вершине дюны ходившего вокруг уже засохшего к тому времени дерева зверя. Тело его во многих местах было поранено и залито тёмной кровью, а он всё ходил и пытался время от времени прижаться, слиться с деревом, но оно словно отталкивало его, и тогда он в отчаянии бросался на дерево всей массой и отлетал, получив ещё одну рану. Затем поднимался и начинал своё кружение вновь, обречённо и почти по-детски обиженно ревя и мотая, словно в недоумении, своей громадной головой, он как будто не мог понять, отчего то, что всегда легко и ласково принимало его, вдруг стало холодным и жестоким… А потом он снова бился о дерево, но оно – мёртвое – не принимало его. Так продолжалось до тех пор, пока ленточник был в состоянии двигаться, а затем он упал и скатился по крутому склону дюны и лежал внизу до самого вечера, изредка поднимая тупую морду и, будто всё ещё не веря, глядя вверх на дерево. От редких ударов его мощного хвоста дюна, словно в испуге, каждый раз чуть сдвигалась, и Левков боялся, что она накроет пост, но всё обошлось. А ночью зверь уполз… И вот теперь умирал, мучительно и долго…

Левкову хотелось рассказать обо всём этом, но он не стал – не к чему было, да и время Рощина уходило, его нельзя было задерживать. А сам Рощин, похоже, и не ждал продолжения, он в задумчивости смотрел в иллюминатор. Левков тоже посмотрел.

За стеной поднимался ветер, и было видно, как чуть сдвинулись и потекли одна за другой будто спавшие до этого дюны. Было в этом согласном, неспешном движении что-то, от чего забывалась и Щербатая, и множество других, больших и маленьких, тягостных и счастливых, фактов и обстоятельств. Было в нём – в нём одном – нечто равновеликое всему окружающему, каким бы это окружающее ни было. Оно – это движение – было непостижимым всеобщим эквивалентом, примиряющим всё и вся вокруг, разумным – Левкову казалось даже, мудрым – эквивалентом…

– Слушай, – неожиданно для самого себя сказал он Рощину, – давай я покажу тебе пляску дерева…

– Пляску чего? – Рощин, всё ещё глядевший на завораживающее движение за окном, не сразу понял.

– Сейчас, подожди… Это пять минут…

Левков торопливо достал из шкафа и сунул в прорезь ретривера кассету. Затем повернул экран к Рощину:

– Смотри… – и сам стал так, чтобы видеть.

На вершине дюны, снизу вверх, чёрным на фоне белесого неба вырисовывался уродливо изогнутый ствол голого, без листьев, дерева…

– Это то, что над постом? – спросил Рощин.

–Да. Смотри… – вопрос показался совершенно ненужным сейчас, и Левков не смог скрыть досады.

Дерево на экране, несколько секунд стоявшее неподвижно, вдруг двинулось. Оно изогнулось, будто переломившись, в другую сторону. Затем ещё и ещё раз. И начался странный, нескончаемый танец – без ритма и порядка, без пластики и красоты, но поглощавший целиком своим неистовым хаосом. Дерево то замирало, то вдруг, словно от внезапной нестерпимой боли, начинало метаться из стороны в сторону, вытягиваясь струной и переламываясь, вновь вытягиваясь и вновь замирая в мучительном изгибе. Оно билось, словно хотело вырвать свои корни из тела дюны и кинуться прочь, как будто немилосердно жёг песок, державший его… Иногда боль как будто утихала, и дерево останавливалось, полное блаженной тишины, и в эти редкие мгновения его, в сущности, столь же уродливые, очертания излучали странное обаяние покоя. А потом оно вновь билось…

Так продолжалось почти три минуты, потом оно замерло, и неизвестно, почему, но стало совершенно – до звона – ясно, что замерло оно навсегда. Последний его старушечий изгиб в сторону поста был уже отталкивающим – это была конвульсия смерти. Дерево умерло, и исчезло, оставив пустоту, заполнявшее всё вокруг ощущение горькой и неистовой жизни… Секунды шли за секундами, но этот нелепый, рваный, мучительный танец так и не возобновился…

– Что это было? – спросил Рощин, когда ретривер вытолкнул кассету.

– Дерево… – чуть растерявшись, сказал Левков. Он много раз видел пляску, и до сих пор ему требовалось время – возможно, даже больше, чем вначале – чтобы прийти в себя, и его немного покоробило то, что Рощин сумел задать вопрос сразу после того, как погас экран. – Это дерево возле поста… – повторил он, помедлив. – Я стал снимать его каждый день, когда заметил, что оно меняется. А вместе получилось вот это… Такие деревья есть ещё, одно примерно в пяти километрах отсюда. Да и дальше…

– Я знаю… – сказал Рощин. – Что с ним было?

– Понимаешь…

Рощин – это было заметно – думал о своём, и вопрос был задан почти равнодушно, но Левков ответил.

Слишком долго он был один. Люди, которые прилетали сюда, обычно старались побыстрее закончить свои дела, забирали кассеты с информацией и улетали, перекинувшись с ним двумя-тремя фразами, хлопнув – некоторые виновато – по плечу… Они даже не глушили двигатели после посадки, как, впрочем, и предписывала инструкция, да и здравый смысл. Можно было просто не успеть подняться – разные модели давали совершенно разное время между срабатыванием нейтринного детектора и вспышкой Щербатой. Некоторые не давали его вовсе… Странно, но в те двадцать семь дней, которые здесь была Марина, Левков почти не говорил с ней ни о дереве, ни о мучивших его предчувствиях. Она была рядом…

То ли это его мозг, истосковавшийся от тишины и однообразия жизни на Полста_Третьей, связывал ничего не имеющие между собой общего события, то ли между ними действительно была какая-то связь, но за всё время пребывания здесь Левкова не оставляло ощущение, что где-то – он не знал, где – за внешней неспешностью и редкостью событий на Полста_Третьей идёт какая-то подспудная, непонятная, лихорадочная работа… Наверно, он просто боялся. Или действительно он сходит с ума?..

– Понимаешь, Влад, дело вот в чём, – торопясь и злясь на себя за эту торопливость, заговорил он. – Это ведь не просто дерево. У него кора больше на кожу похожа и влажная всё время, а когда трогаешь, то под рукой будто дрожь пробегает, почти незаметная. Сейчас этого уже нет, сейчас она действительно кора, сухая и чёрствая. Это после того, как оно остановилось… Вот. А появилось оно возле поста в тот именно день, когда меня сбил ленточник, понимаешь? Раньше его не было. И дюна тогда же остановилась. Помнишь, дюны давили наши посты, этот ведь третий? Так вот, когда я завяз здесь, дюна остановилась, и на ней появилось дерево. Я спрашивал потом у всех, и у "каучо", и у медиков, которые прилетали сюда – никто не заметил, как оно появилось, возились со мной и было не до того… Вот…

Он замолчал, лихорадочно соображая, как рассказать о событиях, возможно, и связанных-то только в его воображении, так, чтобы Рощин ощутил эту связь. Что было-то?.. Тишкин лай "кроликов"?.. Гибель Марины как раз тогда, когда он уже готов был вырваться отсюда?.. Мысли его невольно задержались на том дне.

Он вспомнил, как бежал тогда к посту с мёртвой уже, как оказалось, Мариной на руках по раскалённому и по особенному податливому в тот день песку. И как ревел за спиной тот на беду не вовремя проснувшийся ленточник, и как стояло над постом дерево, ровное и напряжённое, как струна… И как метался он потом, забыв в горячке надеть очки, почти ослепший от песка и света, по дюнам, готовый убить кого угодно у себя на пути… Но ленточников не было ни в тот день, ни на следующий, ни одного. Они появились вновь только тогда, когда боль его сменилась долгой апатией… А дерево все эти дни так и стояло над постом ровное – почти звенящей струной в небо… "Что ещё было-то?.." – он заставил себя идти дальше. Из ночи в ночь один и тот же сон, который вдруг исчез, когда засохло дерево?.. Всё?..

– Да, занятно… – сказал озадаченный, видимо, его долгим молчанием Рощин. – Отчего оно двигалось?

– Двигалось?.. – Левков вдруг понял, что не знает, как рассказать о том, что заботило его, да и не был теперь уверен, что об этом следует говорить. – Это ленточники… – ответил он, уже когда Рощин, похоже, начал терять терпение. – Иногда какой-нибудь из них подходит к дереву… Собственно, подходил, теперь-то уже нет… В общем, ленточники умеют сливаться, что ли, с деревом, там, боком, спиной, как удаётся, а примерно через секунду от дерева, необязательно, от того же места, отделяется другой ленточник. А может, и тот же, не знаю… – он уже жалел, что начал этот разговор, тем более что Рощин вновь отстранению повернулся к иллюминатору. – В общем, это меняет очертания, а когда прокручиваешь, оно движется…

Рощин некоторое время молчал, глядя в окно, затем поднялся.

– Прямо какая-то нуль-кабина для ленточников…

Левков ничего не сказал. Он отошёл к шкафу и положил кассету на место.

– Ты не обижайся, Паша… – Рощин повесил на плечо экспедиторскую сумку. – Наверно, ты прав – мы обожрались Вселенной, но меня больше беспокоишь сейчас ты один. Я пойду… Передать что-нибудь надо?

– Не надо, – не оборачиваясь, сказал Левков.

Рощин вышел, и вскоре со стороны посадочной площадки докатился вязкий гул двигателей. Они гудели с полминуты вхолостую, прогреваясь, затем уже напряжённый звук их поплыл вверх и стих. Стало слышно, как шуршит по стеклу иллюминатора песок…

Еще с минуту Левков стоял перед шкафом, без всякой цели перекладывая содержимое. Ощущение было тягостное, как будто он рассказал постороннему и праздному человеку о себе что-то, чего рассказывать не следовало никому, нечто, важное для него, но нелепое и смешное на взгляд любого со стороны.

Он аккуратно закрыл дверцы и, отойдя к окну, опустился на скамейку, потирая терпимо саднившую руку. Его охватило безразличие. Многое – всё – из того, что он делал здесь с тех пор, как ленточник сбил его, и что до сих пор было для него непреложно истинным и важным, вдруг потеряло в его глазах и смысл, и цель, и оправдание…

Почти девять месяцев он поднимал каждый день капсулу в воздух, чтобы вновь до крови и рвоты потом по ночам стучаться в Канал и не попадать. Его мозг, повреждённый во время той атаки, постепенно приходил в норму, с каждым разом ему удавалось всё глубже проникать за границу Канала, но никто не мог ему сказать, когда он сможет войти, и он летал каждый день. Он пробовал, давил в себе отчаяние и пробовал. Изо дня в день… Сначала под Щербатой, готовой взорваться в любую секунду, затем, когда все мыслимые сроки прошли, под Щербатой, существовавшей неизвестно, как, и потому – неизвестно, сколько ещё. Он не летал, кажется, всего день или два, когда Марина в первый раз не улетела отсюда, ему вдруг стало тогда неловко перед появившейся тут почти девочкой за свои, как казалось ему, судорожные попытки спастись. Потом понял, что это была глупость, и вновь летал изо дня в день. Зачем?.. Выгадывал дни?.. Он так долго жил в ожидании воя нейтринного детектора, что почти уже и не думал об этом, благо жизнь сама заполняла время между вылетами избавляющей тягостью повседневных забот. Многое на полста третьем, рассчитанное только на срок до предполагаемого взрыва, разрушалось, и ему приходилось раз за разом латать всё тем, что привозилось с Земли…

"Латать и летать…" – пришло ему вдруг в голову, и по странной прихоти сознания именно кричащая нелепость словосочетания вернула его к действительности.

Он посмотрел в окно. Ветер усиливался, и надо было идти ремонтировать зажим к завтрашнему вылету – позже можно было попросту не найти капсулу в круговерти песка и темноте и наутро он такие вещи не откладывал. Поднявшись, он достал ящик с инструментами, фонарь, надел респиратор, очки и вышел из поста.

Щербатая, начавшая уже расплываться в мутнеющем от песка воздухе, клонилась к закату. До того, как густая мгла поглотит всё вокруг, оставалось чуть более двух часов, и Левков заторопился к посадочной площадке…

Песок, разгоняясь над относительно ровным бетоном, цеплялся за стоявшего на краю площадки "дворника" и капсулу и падал вниз, образуя на них пологие склоны, словно размазывая их, пытаясь по-детски прилепить, как пластилиновые фигурки к дощечке…

Левков поспешно, чтобы не набрать внутрь песка, забрался в капсулу и закрыл за собой люк. Включив свет, он первым делом вытер следы крови с пульта и пола. Пятен было немного, по всей видимости, зажим сорвало уже на выходе. Покончив с этим, он принялся за кресло, делая всё неторопливо и тщательно, возможно, даже чуть более неторопливо и тщательно, чем это требовалось, однако, дел, кроме этого ремонта, на сегодня не оставалось, и хотелось как можно больше ближайших минут наполнить реальной, осязаемой целью…

Он почти закончил работу, когда сквозь стенки капсулы в кабину проник – Левков подумал "втёк" – протяжный и безнадежный рёв. Ревел, по-видимому, тот же умиравший за дюнами ленточник.

Левков просидел несколько секунд неподвижно, прислушиваясь, но было тихо, и он вернулся к работе. Рёв, однако, повторился, а потом ещё и ещё раз. Левков попытался сосредоточиться на ремонте и не смог. Торопливо закончив всё, он собрал инструменты и, выбравшись из капсулы, зашагал в сторону заката, туда, куда несло песок и где умирал ленточник.

Левков шагал, не зная, зачем. Он не мог помочь, он даже не знал наверняка, смерть ли это, страдание ли, но, однако же, было совершенно невозможно не идти на этот рёв…

Через сотню или полторы шагов с той стороны, куда он шёл, стал долетать рваный от противящегося ветра лай. Когда-то, в самом начале его пребывания здесь, услышав этот лай, Левков бросался вон из поста навстречу, пока не понял, что лаяли "кролики", небольшие зверьки, жившие на ленточниках. Все они лаяли совершенно одинаково, невероятно точно воспроизводя голос Тишки, крупного ньюфаундленда, бывшего у Левкова на Земле. Откуда-то они знали, как лаял Тишка…

Через несколько минут ходьбы, поднявшись по склону дюны, Левков увидел лежавшего внизу по другую сторону гребня ленточника. Зверь лежал неподвижно, должно быть, так, как рухнул, размешав в стороны скрученные ленты старой линялой кожи. Возле полуприкрытого фасеточного его глаза на морде сидел на задних лапках и, задрав вверх свою действительно похожую на кроличью мордочку, упоённо и радостно лаял "кролик". Было что-то жуткое в несоответствии густого лая мощного ньюфаундленда, каким был Тишка, и тщедушного костлявого тельца с непропорционально большой головой и лапками-щепочками, оканчивавшимися тонкими пальцами с круглыми, как набалдашнички у барабанных палочек, суставами. Остальные зверьки уже покинули ленточника, их следы, ясно видимые на противоположном склоне, уходили за гребень.

В отдалении, метрах в пятидесяти, на вершине соседней дюны, стояла пара ленточников, неподвижно и тупо глядя на умирающего. Они почти не обратили внимания на появившегося Левкова, лишь один из них чуть повёл в его сторону мордой, но так и не сумел увлечь в это движение глаза, по-прежнему смотревшие вниз, и отвернулся.

Ленточник внизу с трудом дышал. Избитые о дерево бока его поднимались резко и рывками, так, будто каждое такое движение давалось ему болью и перед каждым из них он вновь собирался с решимостью и силами. Он попытался поднять голову, заставив на секунду умолкнуть "кролика", – и не смог. Конвульсия побежала по его телу, чудовищный хвост его заелозил по песку так неистово и отчаянно, что Левков даже не понял в первое мгновение, кто завизжал до рези в ушах, "кролик"– ли, вцепившийся своими тощими лапками шерсть на теле ленточника, или визг этот, больше похожий на скрежет, был рождён яростным, но последним движением хвоста. Голова ленточника приподнялась – он будто пытался заглянуть за дюны, туда, где было дерево – и упала. Он затих, и песок, проносившимся до этого мимо, стал вдруг оседать на зверя, быстро – слишком быстро для ещё несильного ветра – занося труп.

И тут за спиной Левкова ударил гром. Обернувшись, он увидел, как начало ломаться и опадать Облако, висевшее над горизонтом. Трещины бежали по нему сверху вниз, и кусок за куском отваливались и падали куда-то за горизонт, сотрясая землю так, будто это были громадные мраморные глыбы…

Когда Левков вновь повернулся к зверю, тот уже был почти занесён, и последний кролик торопливо взбирался на четвереньках на соседнюю дюну, нелепо вертя в усердии и спешке тощим задом. Ленточников рядом уже не было… Стало тихо-тихо, только низко гудел усиливающийся ветер, цепляясь за гребни дюн, и нёс и нёс песок на мёртвого – Левков не сомневался, что зверь умер. И дюна, неподвижная до этого, вдруг тронулась под ногами Левкова и неслышно потекла к Ленточнику, словно торопясь завершить погребение…

Надвигалась ночь с её обычной песчаной метелью. Щербатая уже касалась своим мутным, сплюснутым в мареве краем гребней дальних дюн. Со стороны поста – по ветру – долетали лай и истошный визг "кроликов". На Полста_Третьей начиналась спрятанная от Щербатой ночная жизнь, в которой людям места не было. Левков заторопился домой, отворачивая лицо от шершавого, жёсткого ветра и уже с усилием преодолевая его всё более сильный напор. Щербатая светила сзади, и песчинки, летевшие в лицо, то и дело поблескивали багровым…

Когда Левков добрался до поста, Щербатая уже наполовину опустилась в дюны. Где-то рядом резко прозвучал крик какой-то ночной птицы. Уже закрывая за собой дверь, Левков случайно поднял глаза вверх и замер – что-то неуловимо изменилось в чёрном изломанном силуэте дерева над постом – оно перестало быть мёртвым. Левков, наверно, с полминуты стоял, веря и сомневаясь, затем, словно вырвавшись из чего-то, цепко державшего его, опрометью кинулся вверх по склону дюны. Поднявшись и притронувшись к стволу, он действительно ощутил под рукой влажную прохладную – живую – кожу и едва уловимые вибрации под ней. Дерево было живым.