Рассказы о Джей-канале

Он принял душ, оделся и позавтракал, попеняв было себе за то, что не попросил Хрунова купить в городе что-нибудь из еды, и тут же подумал, что, возможно, сегодня же и уедет отсюда, и еды сможет купить сам. Он не совсем представлял себе, что здесь делать.

Он походил некоторое время по гулким от пустоты этажам главного корпуса, однако все двери были заперты, и он спустился вниз.

В вестибюле, на диване для посетителей возле входа лежали две обещанные Хруновым удочки в брезентовом чехле и брезентовая сумка, в котором оказались складной табурет с брезентовым же сидением, жестяная банка, видимо, с наживкой и два бутерброда с ветчиной, тщательно завёрнутые в газету. Поколебавшись секунду, Олев взял удочки, повесил на плечо сумку и вышел на крыльцо, заперев за собой двери.

Овчарка не появлялась.

Он постоял некоторое время на лестнице.

На небе что-то затевалось. Быстро, Олеву даже подумалось – суетливо, пробегали менявшиеся на глазах облака, хотя внизу по-прежнему не было никакого шевеления воздуха. Давила духота, и он подумал, что, скорее всего, к вечеру, а может, и к обеду соберётся гроза.

Он спустился с лестницы и мимо посадочных полей пошёл в сторону речки.

Олев ходил этой дорогой сотни раз, однако сейчас тропка едва угадывалась в высокой траве.

Проходя мимо ангаров, он случайно взглянул в их сторону и увидел, что ворота ближнего ангара приоткрыты.

"Хрунов ещё здесь?"

Он подошёл к ангару и заглянул. В ангаре никого не было, лишь поблескивали в свете, падавшем из открытых ворот, бока капсул.

– Николай Карпович! – крикнул Олев, но ему не ответили.

Он пошёл к соседнему ангару, но ворота того были заперты.

Олев в растерянности оглянулся, и заметил стоявшую вдалеке за посадочным полем овчарку, которая смотрела в его сторону. Хрунова по-прежнему не было видно, и тут Олев вспомнил, что и машины, которую Хрунов оставил вчера возле лестницы и, скорее всего, делал так всегда, тоже не было.

"Да нет, всё-таки уехал… – подумал Олев. – А как же ангар?"

Сердце его вдруг гулко бухнуло от невнятного ещё предчувствия.

Был открытый ангар, и была в доступе капсула – его капсула, та, которой плевать на все кодовые замки! В этом должен был быть какой-то смысл…

Олев опустился на бетон прямо возле ангара, привалившись к воротам.

"А ведь на исследовательской в хороший день "голландца" достать можно…" – как-то сама собой пришла мысль. Будучи наблюдателем, он десятки раз проделывал это на своей, той самой, что сейчас стояла за спиной, капсуле.

Его охватила внутренняя глухота…

Когда-то он считал, что Канал умер или ушёл, что для него, в сущности, было одним и тем же, потому что, как ему казалось, Канал, если ушёл, то навсегда. Позже, когда он начал встречать в Канале "голландца", у него появилась надежда, что всё ещё можно исправить, и узнать, что для этого надо сделать, можно, только перехватив "голландца". Ничего другого живого в Канале попросту не осталось, больше узнавать было не у кого, "голландец" этот был единственной и, наверно, последней надеждой. Казалось, что если Олев его отловит, то это сможет вернуть уходящий куда-то Канал, раскрутить его вновь, наполнить движением, вечно убегающим от понимания человеческого разума, а значит, вечно живым. Для Олева в этом "голландце" был скрыт ключ ко всему. Иногда в снах "голландец" представлялся ему в виде рычага, надавив на который можно было сдвинуть громадную застывшую махину Канала. Но "голландец" появлялся редко и Олеву никак не удавалось его перехватить, а значит, безвозвратно уходило время…

Он сидел, не зная, на что решиться. В глубине охватившей его глухоты, подспудно, он знал, зрел какой-то ответ. В том, что всё сложилось так, а не иначе, должен был быть смысл, и надо было только уловить его… И появиться ли "голландец"?..

Он не знал, сколько просидел так. Когда он очнулся, солнце стояло уже высоко, а над Дальней рощей, на западе, поднималась по-летнему чёрная, клубящаяся и громадная, в полнеба, грозовая туча. Овчарка стояла на том же месте, не двигаясь, лишь поводя мордой от поднимавшейся тучи на Олева и обратно.

Олев вывел послушную малейшему его движению капсулу на стартовую площадку, открыл люк и забрался внутрь.

Он несколько минут просидел, привыкая к старому окружению. Его даже позабавила некоторая нелепость "привыкания к старому", однако он подумал, что, пожалуй, человек, долго пролежавший в госпитале, может, возвратившись домой, потратить несколько минут, чтобы привыкнуть к своим старым тапочкам. Вообще, им овладело лёгкое лихорадочное, почти радостное возбуждение отчасти от очевидной незаконности того, что он делал, отчасти от возможности поднять свою старую капсулу, и он готов был острить даже с самим собой.

Потом он включил двигатели на прогрев, с удовольствием слушая чуть кукольные доклады тестовой автоматики. На новых капсулах автоматика произносила слова совершенно, как профессиональные дикторы, и Олев всегда ощущал при этом смутную неловкость, как будто оказался свидетелем обмана. Здесь всё было по-честному.

Когда стартовые системы отработали, Олев поднял капсулу в воздух. На экране внешнего обзора туча, ещё более чёрная, чем вначале, подбиралась к солнцу, и тень от неё уже накрыла степь до самого горизонта, разделив пятно Дальней рощи примерно поровну на тёмное и светлое. По степи под тучей бежали широкие волны колышущейся травы. Овчарка на краю посадочного поля, должно быть, выла, потому что голова её на напряжённо изогнутой шее, задранная вверх, с вытянутой вперёд разинутой пастью мерно поворачивалась от тучи к капсуле и обратно, но воя за гулом двигателей слышно не было…

Когда Олев вошёл в Канал, у него на мгновение возникло давно забытое щемящее чувство, ему показалось, что его охватила блаженная, белая тишина, полная голосов, и он по старой, со времён Городка, привычке начал с ней говорить, как говорил всегда, и вдруг осознал, что его никто не слышит, и тотчас же вспомнил, что его и некому слышать – его ввели в заблуждение старая капсула и никогда не покидавшая его наивная – идиотская – уверенность, что всё измениться, что не может не измениться.

Кругом стояла глухая, мертвящая тишина. За последние пять лет он уже привык к её присутствию в Канале и всегда, летая на грузовиках, ждал именно её – а сейчас просто по-детски обманулся…

Его охватило отчаянье. Он вдруг отчётливо понял, что надежды нет ни на что, и его "голландец" – это просто самообман, а возможно, действительно следствие его болезни или усталости, его мозг банально не выдержал, такое с пилотами случается сплошь и рядом, и правы те, кто советовал ему лечиться или отдохнуть; Канал мёртв, это теперь пустая кукла, уродливое переплетение слабо и мерзко шевелящихся щупалец, и впереди ничего больше нет.

И не осталось, для чего жить, и навалилась неутолимая усталость.

"Темь и немость…" – всплыло в памяти читанное когда-то и кануло…

И тогда из стенки щупальца появился "голландец". Он завис точно на осевой в полукабельтове от Олева.

Олев не знал, что подумать…

Он просидел, ничего не предпринимая, должно быть, минут пять, и всё это время "голландец" терпеливо ждал. Потом Олев, осторожно тронув капсулу, медленно повёл её на сближение с "голландцем", готовый в любое мгновение включить двигатели на полную мощность, но "голландец" не шевелился.

Олев подошёл вплотную, и автоматика опознала стыковочный узел "голландца". Это была капсула Фалина.

"Фалина?!."

Он дождался, пока автоматика намертво прижмёт капсулу к "голландцу", и, едва сдерживая лихорадочное волнение, перебрался в шлюз…

…Фалин сидел на грубо сколоченном табурете в маленькой, примерно три на три метра, скудно и непонятно чем освещённой комнатке – свет, казалось, в ней просто был. Стены комнатки были неровными, в небрежно и наспех замазанных трещинах, и такой же неровной серой окраски; потолок был дощатым, из нестроганых досок. Где-то вверху негромко ворковали голуби. Напротив Фалина стоял такой же грубо сколоченный табурет…

– Вы?

– Садитесь, – Фалин указал на пустой табурет и, дождавшись пока Олев сядет, сказал: – У нас немного времени. Чтобы было понятней, я здесь вроде дельфина на берегу – дышать может, но, как только кожа высохнет, умрёт. Моя кожа уже подсыхает – вы слишком долго не решались подойти, – и, уловив, видимо, желание Олева что-то объяснить, нетерпеливым жестом остановил его. – Вы хотели что-то спросить?

Олев чуть помедлил, собираясь с мыслями. Он много раз думал, что наверняка сможет узнать у "голландца" всё о Канале, но сейчас вдруг понял, что не знает, что значит это "всё".

– Скажите, те разы тоже были вы? – наконец спросил он.

– Иногда я, – коротко ответил Фалин.

– Почему вы тогда уходили?

– Тогда в разговоре не было смысла.

– А сейчас появился?

– Сейчас появился, – сказал Фалин. – Помните, я говорил о второй возможной процедуре трансформации в "пришлого", назовём это так?

– Вы говорили о взрыве…

– Совершенно верно, о взрыве в момент выхода из Канала, когда капсула только начинает проявляться и затихает хлопок. В этой процедуре есть граничное условие – объект трансформации должен быть Джей-пилотом.

– То есть? – не понял Олев.

– Пилот в "объезженной" им самим капсуле, они вместе – это и есть Джей-пилот, истинный пилот Джей-канала. Именно двое вместе. И любая "обвязка" тогда – не более, чем небольшой камешек в сандалии. "Мягкие" капсулы, в которых сейчас летают, это – эрзацы, они не дополняют пилота, они висят на нём в буквальном смысле мёртвым грузом, как гири на ногах – ни прыгнуть, ни побежать. Вы все эти годы летали на "мягких"…

– А теперь… – Олев начал понимать, к чему клонит Фалин.

– Да. Там, за стенкой, – Фалин показал рукой в сторону переходного шлюза, – "объезженная" вами капсула, и пока вы в ней, вы – Джей-пилот.

– Вы хотите сказать?..

– Да. Сейчас сошлись звёзды. Звёзды, как вы знаете, сходятся редко.

– Но взрыв… – нерешительно сказал Олев. – Только врезаться в бетонку… Даже на "объезженной" автоматика не даст…

– Вы ждёте от меня совета, как вам себя убить? – спокойно спросил Фалин. – Вы ведь даже ещё не решили, будете ли это делать…

– И что там? – Олев качнул головой вверх. Смятение нарастало в его душе.

– Там? Забавно… – едва заметно улыбнулся Фалин. – Почему вы показываете именно вверх? Не вбок, не вниз, не назад? Не внутрь самого себя, наконец? Но я понял… – он помолчал, должно быть, подбирая слова. – Я боюсь, что не сумею сказать, проще бы формулами, но они, скорее, тут всё запутают… Там много работы. Он растёт, его надо достраивать. Мы нащупываем точки роста и пытаемся помочь. И до конца не знаем, в конечном счёте – чему. Как известно, Канал – это все люди вместе, а вот, каковы они, когда все вместе, никто не знает. И мы здесь слишком многого не знаем, даже того, сколько ещё будем ему нужны и, следовательно, сколько ещё будем существовать. Как видите, – Фалин негромко усмехнулся, – самое бездарное объявление рекрутского агентства: много работы и неясные перспективы, – он вновь в затруднении помедлил. – Если коротко – там живой Канал, который вы наверняка любили… А здесь… Здесь вы будете – если повезёт – видеть вдалеке "голландца", гнаться за ним, чтобы спросить о том, что будет вас мучить, но никогда не сможете к нему даже приблизиться. И, может быть, главное, видеть его будете вы один, другие просто этого не могут; вам даже не с кем будет поделиться своей бедой… Но мне пора, кожа почти сухая. Что-нибудь ещё?

– Да, – Олеву показалось почему-то очень важным сейчас спросить именно об этом. – Скажите, тогда, в Центре, вы действительно сами наводили тромбы, из-под которых потом вытаскивали капсулы?

– Пересуды Городка… – Фалин секунду помолчал. – Вы не о том спрашиваете, – сказал он затем с лёгкой досадой, – Почему именно это так важно для вас?

– И всё же… – настаивал Олев.

– Я отвечу… Мы научились генерировать тромбы, только когда искали способ трансформации для Зиминых и вас, – Фалин помедлил, словно вспоминая о чём-то мучившем его. – И тромбы, кстати, оказалось неидеальным решением. Зимин летел с дочкой, и получилось, как бы тромб под тромб. Вы же помните, мы детектировались, как эмбриональные тромбы. Да и дочка…

– Что-то с Верочкой? – встревожившись, перебил Олев.

Фалин секунду смотрел на него с тихим, как показалось Олеву, изумлением, потом устало сказал:

– Теперь всё хорошо… Но моя кожа уже совсем сухая. Вам надо уходить…

…Олев, перебравшись к себе в капсулу, не сразу заметил, как исчез "голландец", его только вскользь – не очень – удивило, что автоматика по-прежнему "намертво удерживала" уже не существующую капсулу. Олев машинально дал команду отпустить…

Смятение, охватившее его в разговоре с Фалиным, росло, заполняя всё его сознание, мешая на чём-то сосредоточиться. Всплыло лицо Родиона, каким он его запомнил с ночи исхода, и тут же сменилось непонятно чьей, но уродливой маской, затем, откуда-то сбоку, промелькнуло перед его глазами лицо спящей Верочки и вспыхнуло уже, казалось, за полем зрения снопом разноцветных искр… Смятение становилось в своём разрастании уже нестерпимо болезненным, как вдруг сменилось благодатной внутренней глухотой, из которой он всегда возвращался спокойным и уверенным. Если и были решения, то только внутри неё, в её скрытой глубине, иногда – на самом дне…

Когда он пришёл в себя, он уже знал, как обманет автоматику – автоматика, даже на исследовательских капсулах, плохо разбиралась в управляемой детонации.

"Хрунов говорил, что топлива под завязку, – уже хладнокровно размышлял он, – этого хватит за глаза, надо только выйти над хранилищем в нужной точке и сгенерировать направленный хлопок. В конце концов, это – не столбики вразброску валить… Профиль типового хранилища где-то в памяти вычислителя должен быть…"

В училище им давали курс по организации хранения горючего, и в рамках темы "Управляемая и неуправляемая детонация" они просчитывали различные сценарии с критическими и безопасными точками возникновения ударной волны. Олев прекрасно справлялся с такими задачами, он вообще прекрасно справлялся в училище…

К счастью, так подумал тогда Олев, в памяти вычислителя оказался профиль именно того хранилища, которое было в Центре, что исключало лишние допуски и натяжки, заметно повышая точность расчёта, и после нескольких итераций Олев имел точку выхода над хранилищем и направление ударной волны хлопка…

Он уже начал выход из Канала, когда его внезапно ожёг стыд.

"А как же Хрунов?.. – смятенно подумал он. – Разве так можно?.. Я-то уйду, а ему-то за что?.. Нет, нет. Потом… Если б я начальником… Как-нибудь потом…"

Он не успел скорректировать точку выхода, но успел погасить хлопок. Он убрал для надёжности самую малую возможность его возникновения…

Последним, что он видел, была ослепительная, выжигавшая глаза, вспышка молнии, ударившей прямо в носовой иллюминатор капсулы…