Собор темных тайн
- -
- 100%
- +
– Друг мой, позавчера я вернулся из поездки, которая состоялась по твоей вине, а ты даже не даешь мне выпить, – недолго раздумывая, он выхватил из шкафа одну из бутылок красного и три бокала. Поставив все это на стол, он подмигнул мне и протянул один из них. В это время Лиам просто спокойно наблюдал за ним.
– Благодарю, я не пью, – ответил я, стараясь казаться как можно более серьезным.
Лиам тут же переключился на меня, и я заметил, как в его взгляде мелькнуло что-то вроде уважения.
– Ясно, значит, я буду пить один, – заметил Фергюс, наливая себе в бокал.
Я поглядел на этих двоих, пытаясь сравнить. Забавно, что Фергюс, одетый в клетчатый костюм, выглядел более небрежно, чем Лиам, на котором была простая рубашка и домашние штаны. Он тревожно покачал головой.
– Только пару бокалов. Не больше.
– Как скажешь. А ты чем-то собираешься кормить гостей?
– Только когда придут все, – холодно заметил Лиам.
– Я бы не отказался от черного чая, – наконец выдал я.
Мне было очень интересно, что произошло у этих двоих. Возможно, Лиам просто был знаком с привычками Фергюса и поэтому осознавал, чем может закончиться его увлечение спиртным. А может, они всегда общались так.
Пока Фергюс пил свой первый бокал, я с интересом наблюдал за происходящим, а Лиам поставил чайник кипятиться и стал нарезать батон, видимо, для закуски. Через пару минут перед нами появилась тарелка, на которой устроились ломтики хлеба, оливки, порезанные томаты и баночка сливочного сыра. Фергюс схватил ножик и стал проворно намазывать сыр на хлеб.
Дверной звонок прервал тишину.
– А вот и она, – возвестил Фергюс, отложив нож и приготовившись укусить бутерброд.
Лиам покинул нас, чтобы встретить свою девушку.
– Итак, ты ездил домой? – поинтересовался я, наблюдая, как Фергюс с наслаждением поглощает оливки.
– Все верно, друг мой, я катался домой в Шотландию. Но погоди об этом, мне кажется, Лиам хочет сам все рассказать.
Что именно он хочет рассказать, я так и не узнал, потому что в зал ворвалась Эдит. Она подлетела к барной стойке и положила перед нами пачку шоколадного печенья. Затем по очереди приобняла.
Комната сразу показалась уютней. Казалось, настроение Фергюса поднялось вслед за моим.
– Где же ты оставила Лиама? – поинтересовался он после радушных объятий.
– Ставит цветы в вазу, – заметила она, проследовав на кухню, видимо, чтобы позаботиться о дальнейшей судьбе чая.
– И что за цветы на этот раз? – спросил Фергюс, отправляя оливку в рот.
– Лилии.
– Я же говорил, – шепнул мне он, наливая себе второй бокал.
– Значит, ты сегодня пьешь? – ехидно поинтересовалась девушка, наполняя три кружки горячим чаем.
– Да, он сегодня пьет, – холодно ответил появившийся в дверях Лиам.
Мне стало не по себе. Это было довольно странно и интимно – сидеть с этими людьми в квартире одного из них, когда Париж медленно погружается во тьму. По коже пробежали мурашки. Если бы мне кто-то месяц назад сказал о том, что я буду ужинать дома у Лиама с этой компанией, я бы не поверил.
– Значит, сегодня мы с музыкой, – быстро отхлебнув чая, Эдит обогнула стол. Она в мгновение ока очутилась возле журнального столика в зале, и иголка, коснувшись пластинки, высекла первые ноты классической мелодии.
Эдит поклонилась Лиаму, который застыл посреди зала, уставившись на нее.
– Месье, приглашаю на вальс! – сказала она и выставила руку так, чтобы он мог взять ее. В тот момент я не успел подумать о том, как это все странно. Все было так мило, так по-настоящему, что даже Фергюс перестал жевать свой багет.
Я представить себе не мог вальсирующего Лиама, поэтому был не в силах скрыть заинтересованного взгляда.
Он схватил ее за руку и одним движением заставил крутануться вокруг своей оси, а затем проследовал на кухню. Было видно, как Эдит слегка разочаровалась.
– Вы знаете, как я жду ежегодного бала? Он же уже скоро, совсем скоро, – сказала она и сделала еще один пируэт без помощи Лиама.
Видимо, ее настрой оказался заразительным, потому что через секунду Фергюс уже стоял напротив нее, положив правую руку ей на талию, а левую выставив в сторону.
И они начали вальсировать по светлому паркету.
Шаг вправо, шаг влево, каждое движение Эдит было воздушным, а вот Фергюс выглядел неуклюже. Возможно, из-за алкоголя он либо отставал от ритма партнерши, либо был близок к тому, чтобы наступить ей на ногу. На удивление это совсем не портило их танца. Я вспомнил о своем остывающем чае уже к окончанию мелодии. Сделал первый глоток, когда Фергюс поклонился Эдит, а та радостно захлопала в ладоши. Я посмотрел на Лиама, который допивал свой чай, поглядывая на то, что происходит в зале.
Вскоре на улице наступил вечер, и наше пристанище стало более уютным. В квартире был погашен весь свет, кроме лампы над столешницей. Она освещала лишь наши лица, а также часть пространства зала и кухни. Все остальное было погружено в темноту. Это придавало еще больше интимности нашему собранию.
В тот вечер пил только один из нас. Лиам совсем не притронулся к алкоголю, как и я с Эдит. А вот Фергюс, хоть и обещал ограничиться парой бокалов, по итогу выпил практически всю бутылку.
Примерно на ее середине Лиам завел разговор, ради которого и собрал всех нас.
– Вы все уже знаете о том, что Кензи нашел одну любопытную вещицу, которую предоставил мне для изучения.
– Очень любопытную, – скептически отозвался Фергюс. Он, видимо, как и я тогда, наивно полагал, что эта бумажка ничего из себя не представляет.
Как глупо это было с нашей стороны и как иронично, что именно Лиам дал ей шанс и раскопал в итоге нечто удивительное.
Конечно, было время, когда я винил себя в том, что нашел ее, в том, что подружился с ними. Долгое время я считал себя настоящим преступником, и не только из-за этой бумажки. Позже я осознал, что не был виновен в этом по-настоящему, возможно, только косвенно, но все же я до сих пор не мог избавиться от этого чувства вины до конца.
Франция такая романтичная, одурманивающая. Франция, которой я был очарован в свои студенческие годы. Именно эта страна отобрала у меня друзей, любимого человека, и я был благодарен ей лишь за то, что она не породила во мне ненависть к архитектуре.
Лиам не любил Францию. Он говорил, что здесь невозможно одиноко. Да, именно Лиам, этот одиночка, так грубо отзывался о стране любви. Он говорил, что человек с тысячей друзей, оказавшись на одном из шумных вечерних бульваров, почувствует себя абсолютно несчастным. Возможно, те, кто родился здесь, привыкли к такому течению жизни, но иностранец будет здесь несчастлив всегда. За одним исключением: таким людям, как Фергюс, здесь покажется вполне комфортно – тем, кто не привык привязываться.
Но какие бы чувства сейчас ни переполняли меня, в тот вечер я чувствовал себя абсолютно счастливым – и когда Фергюс пил свое вино, становясь все более болтливым и радушным, и когда Эдит вальсировала по залу, и особенно когда Лиам предложил поездку прямо к Руанскому собору на его машине.
В тот вечер мне все казалось сном, и я не хотел просыпаться. Впервые я перестал анализировать, не старался уловить какие-либо странности, а просто жил. Я хотел остаться за той барной стойкой с единственной зажженной в квартире лампочкой как можно дольше.
Уже спустя время, узнав лучше характер Лиама, я понял, что он специально предложил поехать на своей машине, чтобы не ставить в неловкое положение меня и Фергюса, которые не могли позволить себе билеты на поезд туда и обратно.
В тот вечер Лиам рассказывал свою трактовку найденной записки. В старинной библиотеке родственников Фергюса из Шотландии им удалось найти записи о том, что когда-то крестоносцы привезли в Руанский собор плащаницу[10] Девы Марии, что знатно повысило его авторитет в религиозном мире. После этого стали ходить легенды, что помимо плащаницы крестоносцы привезли туда и знаменитый Грааль.
Ритуалы, древние тексты, Грааль, Дева Мария… На следующее утро я чувствовал себя так, как будто пил я, а не Фергюс.
В тот вечер я совершенно ничего не понимал из их диалога, лишь ловил яркие образы, никак не связанные с темой разговора: Париж за окном, свет, падающий на кудри Фергюса, аристократичный профиль Лиама, улыбку Эдит. Если бы я только мог как-то восстановить тот разговор в своей памяти, то записал бы каждую фразу Лиама, каждое пьяное замечание Фергюса. Только сейчас я осознал их безмерную ценность. Тогда же я был слишком опьянен стремительной дружбой, которую и не надеялся получить.
Но я – это я, а Лиам – это Лиам.
И видимо, именно в тот вечер он окончательно убедился в том, что та записка – чуть ли не знак судьбы, посланный ему свыше.
В то время я часто спрашивал себя о том, как этот клочок оказался в той книге, кто его там оставил. Я даже представлял, как сами Лиам или Фергюс могли подкинуть его, чтобы испытать мою честность.
Но я никогда уже не узнаю, почему именно я подвергся року судьбы в хранилище Национальной французской библиотеки. Как и не перестану удивляться своей способности забывать поистине важные вещи.
Глава 6
Вы когда-нибудь задумывались, насколько противоположные эмоции мы можем испытывать в одних и тех же комнатах в различные дни? В день праздников наша родная квартира может показаться нам совершенно незнакомым местом. В день грусти и хандры потолки будто становятся пасмурными, серыми, неровная фактура стен ощущается более явно, трещины или мелкие загибы обоев становятся еще заметнее. Когда мы счастливы, влюблены или заняты любимым делом, в обстановке квартиры вдруг появляется какая-то особенная эстетика и даже ранее непривлекательная деталь, что раздражала прежде, оказывается очень даже к месту.
Так и проходили мои выходные. После нашего совместного вечера я умудрился приболеть и слег на несколько дней. Я удивился тому, как быстро человек может нырнуть из одного состояния в другое, когда только вчера ты был совершенно счастлив, а сегодня тебе будто подрезали крылья. Конечно, я драматизировал, но мне тогда казалось, что стоит выйти с больничного – и все это окажется каким-то сном, сказкой, и мои новые друзья вдруг волшебным образом забудут обо мне. Я проводил в своей комнате дни напролет и только пару раз выходил в магазин.
Город меня также не радовал. В тот момент я осознал всю глубину одиночества в этом городе, о котором говорил Лиам. Такие знакомые и приятные оттенки шампанского и светлой карамели, в которые была одета практически вся архитектура города, теперь казались мне цветом грязного известняка. Изменениям в восприятии способствовали и сгустившимиеся серые облака. Благо не было дождей, иначе у меня и к ним бы проснулась ненависть.
Я любил дожди, и обычно меня не сильно радовала как раз таки солнечная погода. Лучи солнца всегда были подобны неискренним улыбкам, а дождь успокаивал. Он никогда не нагонял тоску, поэтому я и боялся дождя в те дни, боялся, что потеряю эти уютные и родные душе ощущения.
Таким образом, моими единственными друзьями в те дни были книги, чай, сон и мысли.
Они-то и привели меня к размышлениям о Руанском соборе. Эйфория от пережитого вечера в гостях у Лиама прошла, и я стал задумываться над содержанием беседы в тот день. Не то чтобы я желал углубиться в детали нашего исследования. Просто, кроме этой таинственной записки, абсолютно ничего не вызывало у меня интереса.
Так, я стал размышлять об интересе Лиама. Я не догадывался, что именно могло так увлечь человека, хотя и подозревал, что дело в его любви к древней архитектуре. Просто я не мог представить, что она может заинтересовать его и с такой стороны, ведь его волновало не количество вимпергов[11] или другие архитектурные закономерности. Кто мог подумать, что его заинтересует именно историческая и даже религиозная подоплека?
Я совершенно скептически относился к такого рода информации – мало того, что в са́мом знаменитом соборе должна быть непременно сокрыта какая-то тайна, так она еще и была уже раскрыта, а значит, в соборе от артефактов уже наверняка ничего не осталось. Неужели за все эти годы никто ничего не обнаружил? Да даже если и обнаружил, вряд ли это что-то стоящее. Если бы я был крестоносцем, то никогда бы не упрятал в соборе ничего слишком важного и ценного. Я бы хранил свои секреты на севере Франции в какой-нибудь заброшенной деревеньке, да где угодно, но точно не в самом главном соборе пятнадцатого столетия.
Тем не менее мое непомерное уважение к Лиаму давало о себе знать. Он внушал мне такое доверие, что я бы принял какие угодно безумные теории из его уст за чистую монету.
Тогда я совершенно не знал о том, что в семье Фергюса из поколения в поколение почти все занимались историей и Лиам не зря упросил именно его отправиться домой и лично разузнать информацию о соборе.
Сейчас, будучи посвященным во всю эту историю целиком, я каждый раз испытываю невероятные мурашки от воспоминаний об обнаруженной мной записке. Хотя в этой истории принимали участие мы все.
Каждый из нас совершал поступки и действия, повлиявшие на общий исход дела, кроме, пожалуй, Ализ.
* * *Написание рукописи продвигалось. Медленно, но продвигалось. Я совершенно не понимал, кому захочется читать о скитаниях обычного студента или о его потугах завести друзей, но делал я это в первую очередь не от желания стать писателем, а от острой необходимости избавиться от этого груза воспоминаний, который не оставлял меня до сих пор. Если говорить серьезно, я бы, наверное, не хотел, чтобы это вообще кто-то прочел.
Часто я представлял остальных членов нашей компании, которые наверняка всё забыли как страшный сон, завели семьи и продолжали жить своей жизнью. Хотя бы не прокручивали постоянно в голове те события, подобно мне.
Я думал, что они справились с грузом прошлого.
С такими мыслями я вошел в небольшой ресторанчик, расположившийся на главной реке города. Не знаю, как Ализ умудрилась назначить встречу именно здесь, ведь из всего элитного тут был, пожалуй, только вид на Темзу. Ничего сверхъестественного: простые дубовые стульчики и столы, не имевшие скатертей, стены выложены кирпичной кладкой. В целом я скорее бы назвал это помещение баром, нежели рестораном.
Мне было ужасно неловко не только из-за того, что в зале присутствовало от силы посетителей пять и было довольно тихо, но и, наверное, от того, что я не встречался с Ализ порядка пяти лет.
Я вдруг вспомнил о своем возрасте. Двадцать семь. Пятилетний стаж проектной деятельности и тусклая, цвета пшеницы щетина – это все, что у меня имелось сейчас.
– Салют, Кензи! – раздался позади меня знакомый женский голос, и от неожиданности я подпрыгнул прямо на месте. От моих телодвижений тонюсенькая листовка меню плавно спикировала на пол. Я же развернулся на стуле так быстро, как только мог, чтобы увидеть Ализ, которая предстала передо мной в совершенно неожиданном амплуа. Светлый кашемировый свитер, все те же темные волосы, только теперь собранные на затылке, и бордовая сумка в цвет туфель. Она явно была самодостаточной женщиной.
Я не ожидал такого яркого начала. Не успев подняться, я уже оказался в ее объятиях. Ализ это было совершенно несвойственно. Самое удивительное – я не мог сказать, что наша встреча была такой уж неловкой, как я того ожидал. Мы устроились за столиком и заказали себе легкий ужин.
– Кензи Картер, как давно мы не виделись! – заявила она, жадно уставившись на меня, как будто я должен был пропасть с минуты на минуту.
– Я даже не знаю, что сказать, – рассмеялся я, застеснявшись такого внимания.
Она превратилась в одну из тех самых женщин, которые способны есть в ресторане в одиночестве, могут поддержать разговор на любую тему касательно искусства и литературы, уделяют время себе и своему творчеству, не обращая внимания на мнение остальных.
И хотя я примерно так всегда и видел ее, было заметно, что в ней что-то поменялось.
Во внешнем виде Ализ из прошлого читалась непреклонность. Новая ее версия выглядела мягче, что ли.
– Признаться, я не ожидала от тебя письма, его было так странно получить…
– Как будто послание из прошлого, – перебил ее я.
– Да, наверное, – заметила она, нахмурившись.
Повисла пауза, которая ощущалась абсолютно естественно, будто все в ней было правильно. Абсолютно не появлялось желания скорее заполнить ее хоть чем-то, и я молчал.
Я тихо наблюдал за глазами девушки, которую когда-то любил. Испытывал ли я сейчас те же самые эмоции? Она была все так же красива, но меня переполняло такое количество мыслей на этот счет, что, если честно, я не поспевал за ними да и не хотел сейчас анализировать их.
– Как ты сам, чем занимаешься? – поинтересовалась она, все так же жадно наблюдая за движениями моих глаз и рук. Пожалуй, Ализ еще и стала более эмоциональной. Я никогда не наблюдал за ней такого энтузиазма.
– Я работаю в проектном бюро, снимаю квартирку в Ислингтоне, – выдал я совершенно искренне.
– Один из тех, кто пошел работать по специальности, – в ее голосе послышались нотки досады.
– Ты общаешься с кем-то из наших? – спросил я довольно резко. Приятное волнение пробежалось по венам от одной мысли о том, что она могла контактировать с кем-то из нашего прошлого, но, скорее всего, это мог быть только один человек. Вообще-то она и сама мне представлялась прошлым. От этого было грустно.
Ализ лишь покачала головой.
– Только переписывалась с Эдит после института.
– А как ты? Как развивается твоя жизнь? – спросил я, потому что мне действительно было интересно это знать.
– Не развивается, – твердо ответила она. – Живу в Южном Кенстингтоне. Кстати, можешь заглядывать иногда в гости.
Официант принес наш ужин и бутылку красного вина. Он разлил по бокалам, сперва даме, а затем и мне.
Я наблюдал, как Ализ делает первый глоток.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Крипта – это подземное или полуподземное сводчатое помещение, которое обычно располагается под алтарной частью, хорами или центральным нефом церкви, собора или базилики.
2
Уильям Вордсворт (1770–1850) – английский поэт-романтик, один из наиболее значимых представителей «озерной школы» и автор сборника «Лирические баллады».
3
Ахроматические цвета – цвета, которые не имеют цветового тона или насыщенности, а отличаются только по светлоте: белый, черный и все оттенки серого.
4
Коринфские колонны – это архитектурный элемент, характерный для коринфского ордера, одного из трех классических греческих архитектурных ордеров. Отличительной чертой коринфских колонн является их пышная капитель, украшенная листьями аканта и небольшими волютами (завитками).
5
Хор – верхняя открытая галерея или балкон внутри западной части церкви (обычно на уровне второго этажа).
6
Силен – это существо, спутник и воспитатель бога Диониса, часто изображаемое как бородатый старик с козлиными ногами или ушами, склонный к выпивке и веселью. Силен является символом, который отражает различные аспекты человеческой природы, природные силы и мудрость, приходящую с опытом.
7
Неф, или кора́бль, – вытянутое помещение, часть интерьера (обычно в зданиях типа базилики), ограниченное с одной или с обеих продольных сторон рядом колонн или столбов, отделяющих его от соседних нефов.
8
Апси́да – пониженное (в сравнении с высотой остального здания) углубление, полукруглое, граненое или прямоугольное, ориентированное, как правило, на восток. В апсиде часто располагается алтарь.
9
Цитата из романа «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте в переводе И. Гуровой.
10
Плащаница – это плат (кусок ткани) большого размера, на котором изображено тело Иисуса Христа, снятого с креста, или усопшей Богородицы.
11
Вимперг – это высокий остроконечный декоративный фронтон (треугольная или циркульная верхняя часть фасада здания, ограниченная двускатной крышей), характерный для готической архитектуры. Он завершает порталы и оконные проемы зданий.