Новая Зона. Время туманов

Издательство выражает благодарность и признательность Борису Натановичу Стругацкому за предоставленное разрешение использовать название серии «Сталкер», а также идеи и образы, воплощенные в произведении «Пикник на обочине» и сценарии к кинофильму А.Тарковского «Сталкер».

Братья Стругацкие – уникальное явление в нашей культуре. Это целый мир, оказавший влияние не только на литературу и искусство в целом, но и на повседневную жизнь. Мы говорим словами героев произведений Стругацких, придуманные ими неологизмы и понятия живут уже своей отдельной жизнью подобно фольклору или бродячим сюжетам.

* * *

Сегодня, пожалуй, следовало ожидать особенно мерзкой погоды. Несмотря на раннее утро, вместо прохлады в лицо повеяло пусть легким, но уже душным, по-особенному кисловатым зноем, какой бывает только в середине прогорклого от торфяного дыма городского лета. Семен бросил только что закуренную сигарету в грязную банку, вздохнул и закрыл окно. Жара не спадала даже ночью, во дворе которую неделю смердили переполненные мусорные контейнеры, над размякшим под солнцем асфальтом мелко дрожал воздух. Все это, мягко говоря, не располагало к желанию проветрить пусть затхлую, но все же пока еще прохладную комнату старой коммуналки.

– Ох и паршиво же, братцы, – ни к кому конкретно не обращаясь, буркнул Семен. От легкого похмелья и жары немного гудела голова, во рту чувствовался неприятный привкус от скверной сигареты, и, что самое поганое, вернулся страх. Знакомое, неуютное ощущение расползлось в груди, кольнуло сердце, Семен поежился, словно от холодного осеннего сквозняка, хотя жара заползала в квартиру даже сквозь закрытые окна. – Отпусти ты меня, сволочь. Отпусти уже, сука гадская…

Надломленная сигарета потухла, уголек впитал какой-то темно-коричневой жижи со дна банки, но Шелихов все-таки достал окурок, оторвал намокшую часть и снова закурил. Дым неприятно царапнул сухое, воспаленное горло.

– Гадина… тварь… ну куда от тебя убежать, а?

На самом деле бежать было некуда, и Семен понял это едва ли не с первого дня на Большой земле. Есть вещи, которые забираешь с собой насовсем, словно злыдней из какой-то старой сказки – их можно найти и прихватить с собой, но вот сбежать от них – дудки, не выйдет. Сидят эти злыдни в душе, как поговаривал незабвенный Гопстоп, «у самой середке», и остается только глушить их на время крепким спиртным, после чего пытаться заснуть. Когда спишь, не страшно… ну, хотя бы иногда не страшно, ведь сны снятся не каждую ночь.

Бутылка, как и следовало ожидать, была пуста. Редко когда оставалось что-нибудь на утро, если денег хватало всего на один «флян» дешевенькой водки да на пачку сигарет. Большего Семен позволить себе просто не мог – мизерную зарплату следовало как-то растянуть на месяц, да и этих грошей вскоре могло не стать – странно, что их фирма еще умудрялась держаться на плаву. Впрочем, это, как поговаривали, ненадолго, так как «большой босс» уже активно пытался продать бизнес, ставший убыточным. Стройматериалы в Подмосковье стали уж слишком дешевы, чтобы ЗАО «Стройтех-Альтернатива» хоть как-то окупало себя. Никто не хотел строиться вблизи Города, мало того, страх, так знакомый Семену, заставлял стремительно дешеветь когда-то элитное жилье, за бесценок продавались настоящие подмосковные дворцы и замки, не говоря уже о «рядовых» квартирах и коттеджах. На столбах, остановках, стенах пестрели объявления «Продам срочно!!! Дешево! Торг при осмотре», поверх наклеенных еще вчера листков торопливо лепились новые, написанные от руки, газеты распухали от многостраничных разделов «продам или обменяю». Люди бежали. Им, нормальным, простым людям, еще можно было это сделать – уехать от Города как можно дальше, начать новую жизнь где-нибудь в Екатеринбурге, Омске, Самаре. Там вроде даже новые дома строят, заводы всякие, предприятия – рабочих рук стало с избытком, Москва был город, мягко говоря, немаленький. Кто-то из политиков даже ляпнул, что теперь, мол, есть шанс Сибирь и Дальний Восток по-настоящему освоить, не все же китайцам отдавать, а места-то там о-го-го какие, «красиво-природистые», причем прямо так и сказал, кстати. Да только люди не за «природистыми» местами уезжали в ту же Сибирь, а просто потому, что после эвакуации Города в Питере или Нижнем на беженцев не хватило жилья. До сих пор вроде не успели отстроить дома для всех эвакуированных, общежития забиты, кое-где остались еще целые палаточные города. Впрочем, находились места и подешевле: в Воронеже и том же Челябинске не было высокого спроса на квартиры – вблизи этих городов тоже что-то творилось, что-то нехорошее, жуткое, которое хоть и не грянуло, считай, разом, как в Городе, но тлело еще, как говорят, с четырнадцатого года, даже ученых из Зоны направляли местные аномалии исследовать.

Из Зоны.

– Когда же ты меня отпустишь, мразота? – шепотом произнес Шелихов. – Отстань, тварь, дай жить уже…

В том, что когда-нибудь Зона придет и поселится рядом с ним, Семен почти не сомневался. Эта его уверенность была сумасшедшей, абсолютно не подкрепленной фактами, что не мешало ей быть одновременно крепкой и ясной. Шелихов странным образом знал, что сбежать из тех мертвых земель у него не выйдет, не отпустят его насовсем давно вымершие поселки и гиблые полянки почерневших лесов. На время – да, возможно. Отдохнуть. Но потом… он просто надеялся на немного более длинный отдых. Хотя бы на несколько лет настоящей жизни без выматывающего душу промозглого страха. Что-то похожее уже было с ним, очень давно, в далеком и уже почти позабытом детстве, оставшемся несколькими короткими неясными воспоминаниями. Забылись давно и обстоятельства, и лица, даже имена друзей он помнил смутно, но знакомое ощущение странного холодного страха сохранилось до сих пор. Во втором или третьем классе после уроков он с местной пацанвой убегал играть на пустырь. Несколько заросших фундаментов, штабель плит для будущей стройки, горка глинистой земли да незаконченный колодец – четыре широких бетонных кольца, уже врытых в глубокую ямину. Бетон позеленел, порос мхом, нижнее кольцо даже в летнюю жару всегда было залито темной гнилой водой с обломками досок, кусками грязного пенопласта и обязательно десятком живых лягушек, которым уже не суждено было выбраться наверх. Они неподвижно висели в воде или сидели на досках, как-то раз даже на вздувшихся трупах нескольких поросят – местный горе-фермер просто выбросил падаль в уже готовую яму, дабы не утруждать себя земляными работами. Как раз в тот день мальчишки, найдя в колодце оригинальные «мишени», решили пошвыряться по ним камнями – раздутые шкурки издавали при попадании гулкий, почти барабанный звук, но почему-то не пробивались. Семен держался поодаль – из колодца ощутимо несло тухлятиной, от вида размокших трупиков мутило, и он уже было собрался домой, как Игорь, главный заводила их небольшой компании, разбежавшись, ловко перемахнул через колодец, крикнув: «А вам слабо? Кто не прыгнет, тот девка!».

Перепрыгнуть не сказать чтоб большую дыру в земле было несложно – даже шкет Витька со своими скромными физическими способностями перелетел ее с хорошим запасом. «Девкой» быть ни одному из пацанов не хотелось – дружба дружбой, однако в мальчишечьей компании «неудачника» начали бы шпынять, постоянно, назойливо, не говоря уже о том, что в играх бедолаге доставались бы роли в лучшем случае «пленного немца». Могло быть и хуже – «девке» пришлось бы вовсе забыть не то что про «войнушку», но и вообще про свою дворовую компанию. И чем ближе подходила очередь Семена, тем тяжелее становились ноги, тем противнее бегали по спине холодные мурашки. Если бы не дохлые поросята внизу, если б не воняло из колодца смрадно-соленым, тяжелым духом, Семка Шелихов спокойно перескочил бы пустяковое, в сущности, препятствие. «Давай уже!» – крикнул Игорь, а дружки начали тихонько, хихикая, скандировать: «Дев-ка… дев-ка… девка!»

И Семка взял разбег.

Ноги стали противно-ватными, мешая набрать скорость, и у края колодца просто подломились, вместо того чтобы с силой оттолкнуться для прыжка. Глинистая земля бросилась в лицо, мир стремительно перевернулся, прыгнул куда-то далеко вверх, потемнел. Что-то шумно бабахнуло вокруг Семена, противный холод залез в штанины, под рубашку, тухлая вода как-то сразу залила нос и рот, мешая крикнуть, по плечу крепко приложило обломком доски. И перед тем, как потерять сознание, Семка четко, в отвратительных деталях успел рассмотреть вывернутые губы, открывшие рядок мелких почерневших зубов, выпученные белые глаза и прикоснуться к упруго-склизкому зловонному тельцу.

Через долгие сорок минут его вытащили подоспевшие взрослые. К счастью, Семка не захлебнулся, хотя и успел наглотаться воды, которой его потом долго, натужно рвало. Парень даже не поранился, если не считать ссадины на плече и нескольких синяков и царапин. Родители, конечно же, всыпали по первое число, сразу после того, как тщательно отмыли отпрыска и закутали оного в несколько теплых одеял. Отныне пустырь был под строгим запретом, однако и без родительского внушения Семен туда бы уже не пошел. Ни за что. Потому как в безопасной, теплой, уютной квартире, на собственной кровати, в куче одеял Семка чувствовал, что весь мир, вся вселенная вокруг него медленно превращается в гигантскую скользкую воронку, огромную раковину со сливом, заполненным свиными трупами, лягушками и прелыми досками. И все вокруг начинает очень медленно сползать в эту дыру, колодец глотает дороги, дома, людей, все с плеском падают в зловонную воду, чтобы уже никогда оттуда не выбраться. И Семен крепко цеплялся за матрас, одеяла, спинку кровати, хотя это и не могло спасти от засасывающей протухшей тьмы, в которую можно было только медленно и долго падать, и от черной воды, где молча скалились бледно-серые пучеглазые чудовища. Несмотря на то что дом на самом деле никуда не падал, и Семка это понимал, страх не хотел исчезать. Он еще очень долго сидел в душе, иногда напоминая о себе сыпью холодных мурашек, и даже через годы Шелихов мог напрочь отбить себе аппетит, вспомнив то невольное купание. У страха была морда – вздутая, серая, с почти комично выпученными глазенками и широкой гнилой улыбкой. И Семен мог бы поклясться, что со стороны Города, с севера, в желтой утренней дымке маячит та самая харя, а в вони закисшего мусора отчетливо пробивается прогорклая нотка падали.

Шелихов закурил следующую сигарету. Мысль о горьковато-жгучем глотке стала куда навязчивее, и Семен подумал, что вот так, наверно, люди и спиваются, когда без спиртного сложно прожить даже один день. Ну или просто когда страшно и на самом деле некуда от этого страха бежать. Теперь, и он знал это точно, он будет бояться даже на необитаемом острове, затерянном где-нибудь в Тихом океане, будет бояться, даже если все ученые мира хором заявят ему, что уж на этом-то уголке Земли никогда не будет Зоны. Теперь бывшему сталкеру Серому суждено было бояться всегда.

Кто-то сказал, что бывших сталкеров, как и бывших интеллигентов или офицеров, ну просто не бывает, что «жилка» остается навсегда. Наверное, по отношению к офицеру или врачу это и справедливо, но этот кто-то забыл про одну штуку.

Сталкеры «перегорают».

Шелихов вздохнул и прижался лбом к оконному стеклу. Снова пришла трусливая, страшная, но вместе с тем навязчивая мысль о куске крепкого провода, который можно примотать к трубе отопления в подвале так, чтобы он точно выдержал вес тела, после чего тихо и незаметно помножить себя на ноль. По крайней мере «перегоревшие» в Зоне люди, не желая бомжевать по окраинам, либо стрелялись, либо навсегда уходили, чтобы точно так же бомжевать на Большой земле или, опять-таки, свести счеты с жизнью. Удачливый сталкер, которому хватило ума вовремя расстаться с Зоной, мог начать жизнь, и зачастую более чем неплохую жизнь, так как заработанного за год мыканья по аномалиям иногда хватало на десять лет безбедного существования. Менее удачливый, коих было большинство, не зарабатывал ничего, если не считать жизни, легкой лучевой болезни и немаленького багажа полезных навыков, которые весьма ценились как криминальным сообществом, так и силовыми структурами. Соответственно, безбедное существование тоже было весьма вероятно, тем более что разнообразные НИИ, выросшие на «материалах» Зоны, встречали бывших «бродяг» с распростертыми объятиями и немаленькими окладами. Невезучие сталкеры, которые не вынесли за Периметр ничего, кроме жизни (что в принципе тоже можно считать громадным, сказочным везением), могли просто устроиться куда-нибудь и просто жить, успешно привыкая к просто-жизни, просто-работе и иногда даже к просто-семье. Очень невезучие сталкеры, а таких, наверно, было абсолютное большинство, через год-другой сбегали с Большой земли обратно в Зону и больше не помышляли о жизни «за Периметром», просто-работе или желании завести просто-семью. Но были еще и «перегоревшие», которых уже нельзя было назвать сталкерами. Некоторые их и за людей-то особо не считали, так, посматривали с немного брезгливой жалостью, или неприязнью, или даже страхом – ну, правильно, кому охота превращаться в нечто грязно-вонючее, испитое, «добивающее» окурки, подобранные с пола. Неприятно, очень неприятно смотреть на «бывшего», если никто из сталкеров от такого же превращения ни разу не застрахован. Потому и гоняли «перегоревших» из баров и сталкерских лагерей, так как никому из знакомых и бывших напарников не улыбалось нянчиться с уже бесполезным в Зоне человеком, когда самим приходится тщательно планировать расход консервов, боеприпасов и лекарств. Гоняли даже потому, чтоб просто рядом не маячило это напоминание того, что Зона с человеком сделать может, неприятно это ведь, мурашки по спине и мысли всякие. Да что там, и друзья, если таковые были, со временем отворачивались – те, кто «перегорел», в условиях Зоны опускались очень быстро и бесповоротно.

Перегорали по-разному. Аномальное пси-поле в заброшенной многоэтажке. Встреча с особенной, мерзостной тварью, которая, может, и не загрызет, но полудурком сделает запросто, если не полным идиотом, – из рядовых бродяг единицы могли похвастаться, что невредимыми от таких вот тварюг уходили. Народ Зоны «перегорал» частенько, иногда даже просто посмотрев на все те дела, что там творились. Чаще «горели» новички, конечно. И сталкер из молодого вроде неплохой, в прошлой жизни мог через огонь и воду пройти, а вот заблудился где-нибудь ночью, на кладбище вышел, и все – под утро, считай, старик, охрипший от воплей. Тяжко это для нормального человека – мертвых локтями распихивать, это научники могут часами втирать, что, мол, не мертвяки там ходят, а «матрицы» какие-то. Ага, «матрицы», как же. Приходилось Семену смотреть, как такая вот «матрица» из-под земли лезет… интересно, сами «ботаники» хоть раз такое наблюдали?..

Но бывало и по-другому. Иногда получалось так, что вчера бродяга спокойно ходил за хабаром, по знакомым тропинкам, ни одной твари не встретил, ни одной царапины не получил, вернулся и… и все. Следующей ходки уже не будет. Семен вспомнил, как это случилось. Как он стоял у самой границы Зоны и просто не мог сделать шаг. Словно впереди не путаница сухой травы под ногами, а край того самого колодца с падалью. И жутко-то стало из-за пустяка, глупости какой-то. Ну, что может быть страшное в силуэте обычной крыши какой-то фабричной подсобки? Два ската, один короткий, крутой, второй широкий, пологий, и все это черное в предрассветных сумерках, словно здание нарисовано тушью на листе темно-серой грязной бумаги. Но веяло от этого силуэта такой запредельной жутью, безысходностью и тоской, что ноги просто примерзли к земле, а по спине раз за разом сбегали от затылка волны ледяного колючего песка. Страшно стало до слез, до нервной дрожи, до крика – почему-то сам вид крыши заброшенного мукомольного комбината внушал настолько свирепый ужас, что Семену хотелось не бежать даже, а просто лечь на землю и свернуться как можно плотнее, закрыться и от серой предрассветной тьмы, и от заводских развалин. И ведь ни аномалий там отродясь не было, ни тварей каких – тихое местечко, брошенное много лет назад, самая граница Зоны. И Матолог, опытный сталкерюга, которого Серый вопреки своему обыкновению позвал проверить один «перспективный» участок в ближнем перелеске, присел рядом со свернувшимся в позу эмбриона человеком, хлопнул его по плечу и с искренним сочувствием сказал, что все, дружище, отходил ты свое в Зону. Хороший мужик Матолог – отвел он тогда Серого до Периметра, воякам сдал, они тогда с вольными бродягами не в контрах были, – и самолично участок тот проверил. Семен до сих пор ему благодарен – во-первых, один бы он в ту рощу уже не сунулся, понимал, что с его-то нынешним состоянием гробануться там – раз плюнуть. Если колотит, уже подступает тот сжигающий душу жар, то сталкер, даже обладающий хорошей интуицией, «чутьем» на Зону, шансов почти не имеет. Шелихову еще сложнее, во много раз, так как не было у него «третьего глаза», без которого нормальным сталкером не заделаешься, того самого чутья на Зону. Потому и ходил Серый почти во всех своих ходках по краешку, аккуратно, по приборам, собирал мелочевку. На хлеб с тушенкой хватало и на десяток патронов к двустволке, больше-то ему и не требовалось. Ни с кем особо не контачил, ни друзей, ни напарников не завел за все три года сталкерства, в бар заходил для того только, чтоб «бижутерию» сдать и продуктами затовариться. Но и врагов у Серого ни разу не случалось – опять же ни с кем он не связывался, и даже распоследний мародер был в курсе, что ловить с этого «сталкерка» в дешевом кустарном комбинезоне нечего, так как в обвислом рюкзаке максимум банка перловой каши с говядиной да полбуханки хлеба, а тот хабар, что Серый обычно из Зоны таскал, нормальные бродяги могли и пинком с тропинки отфутболить, чтоб под ногами не мешался. Даже имя свое получил он неспроста – и правда серый, не запоминающийся, ну самый что ни на есть простой искатель окраин. Друзей нет, врагов нет, успехов никаких, и даже лицо из тех, что через полчаса забываются. Ни один бродяга не мог вспомнить ни хороших, ни плохих дел Серого, и никому из них, по большому счету, не был этот человек сколько-нибудь интересен, симпатичен или неприятен. Так, элемент декора, тень в уголке сталкерского бара, просто человек в старом самодельном комбинезоне. И когда этой тени вдруг не стало, никто и не заметил почти, так, парой слов перекинулись бродяги, что, мол, запропастился куда-то сталкер, не иначе, в Зоне сгинул. Тем более этой новости не заметили, что Матолог с уникальной, редкой добычей к скупщику заявился и по тому поводу устроил всеобщее угощение. Рассказал он, кто его на богатое место вывел, но народ или не поверил, или просто мимо ушей пропустил – Серого за настоящего сталкера никогда не держали.

Матолог, впрочем, оказался парнем относительно честным – не просто вывел «сгоревшего» Серого к блокпостам и слово военным замолвил, так еще и немного добычи из того перелеска отсыпал, крохи, правда, но их хватило, чтоб от Зоны подальше уехать да пару месяцев пожить. Точнее, отлежаться – тяжелый, холодный страх забивал даже желание двигаться, словно вернулись вдруг разом и колодец, и ледяная зловонная вода, и кровать с шершавой деревянной спинкой, в которую нужно намертво вцепиться, чтобы снова не упасть вниз, в серую мокрую тьму.

Семен негромко охнул и выругался сквозь зубы – окурок, догоревший до самого фильтра, обжег пальцы. В глазах защипало от злой струйки дыма, и Шелихов, подавив желание закурить третью подряд сигарету, ушел из общей кухни в свою комнату. Собственно, «общая» кухня уже фактически была его собственной, да и квартиру можно было с трудом назвать коммунальной – все жильцы разъехались по родственникам и знакомым, просто побросав свои комнаты. Жить даже вдали от Города было уже очень трудно – работы фактически не осталось, перебои с водой, газом и в особенности с электричеством затягивались вначале на дни, а потом и на недели. Ползли слухи о том, что в Городе появилась новая зараза, что границы очагов становятся нестабильны, и что Подмосковье скорее всего тоже накроет как-нибудь в начале зимы. Люди, не дожидаясь очередной эвакуации, бежали сами. В поселке из шести магазинов остался один, да и то, наверно, потому только, что частнику было очень жаль выбрасывать товар, так как транспорт подорожал неимоверно.

Впрочем, из поселка не только уезжали. На первом этаже в давно опустевшей коммуналке поселились трое мрачного вида мужиков. Днем они почти не показывались на улице, вели себя очень тихо, явно не желая привлекать к себе лишнего внимания, или просто отсыпались, так как почти каждую ночь под окнами было слышно, как тихо заводится мотор и похрустывают камешки под шинами. Семен иногда видел серую «Ниву», которую «мрачные» заводили на день в густой кустарник внутреннего двора. Мужики присматривались к Шелихову, как-то раз один из них постучался в комнату и спокойно, глядя куда-то в сторону, пробубнил: «Ты это… короче… нас тут нет. Ну, ты понял». Семен был понятливым, и «мрачные» больше никак его не беспокоили. Чем промышляли оные личности, догадаться в принципе было не сложно – к Городу стягивался особенный люд, хорошо знакомый бывшему сталкеру еще по временам Зоны. Поэтому, когда по ночам стали постреливать, а из поселка начали уходить последние жители, Шелихов особо не удивился. Знаем. Проходили.

Поэтому, наверно, не особо удивился он, когда к нему в комнату несколько месяцев назад постучался Матолог собственной персоной.

Он и теперь лежал в комнате Серого на низком, продавленном диване, правда, узнать прежнего улыбчивого здоровяка в нем было непросто. С тех пор, как Матолог вернулся с очередного «дела», он очень сильно сдал. Семен вспомнил, что не только сиденье «девятки» было насквозь пропитано кровью, но даже на ковриках застыли толстые алые лужицы – три пулевых хоть и не пришлись по жизненно важным органам, однако крови сталкер потерял очень много. Как он в таком состоянии смог проехать от самого Города, ни разу не потеряв сознания, Серый понять не мог.

– Решил все-таки сдать меня, да, Семен? – прохрипел похожий на мумию человек и закашлялся, натужно, с карканьем выдыхая воздух, скрипнули пружины матраса. В темноте комнаты Шелихов не мог понять, оскалился Матолог или улыбнулся – впалые щеки заросли густой щетиной, уже почти бородой.

– Иначе помрешь, – Шелихов пинком пододвинул к дивану табуретку, сел, – от тебя ведь уже несет, в курсе? А я ни разу не доктор. В больницу бы тебе.

– Нельзя, Серый. Нельзя мне туда. – Матолог застонал, переворачиваясь на бок. – Эх, дружище, после того, что мы там накрутили, мне хороший срок светит. Очень хороший, поверь. А по мне так лучше сдохнуть, чем всю жизнь на небо в клетку смотреть. Ну, что там с ногами?

– Левой хана, – честно ответил Семен. – Пальцы чернеют, гангрена у тебя, по ходу.

– Похоже на то. Блинский потрох… отбегался, значит. Чё с правой?

– Более-менее. Вроде заживает. – На этот раз Шелихов приврал. Признаки начинающегося некроза были и там – ранение скверное, явно попадание в кость, ногу раздуло, из раны непрерывно сочилась сукровица. – В больницу тебе надо, дурик, – упрямо повторил Семен.

– Слушай, брат… это… ты же сталкер. – Матолог вдруг вцепился в руку Шелихову и лихорадочно зашептал: – Ну ты же сталкер, мать твою, побольше моего Зону видел! Ну сходи ты, зараза, ведь рядом она теперь, родимая. Говорят, там сейчас лялек по улицам больше валяется, чем под Припятью после Вспышки. Ты ведь сможешь, я точно знаю… одно всего «сердце» надо, хреновина-то не сказать чтоб редкая, под каждым кустом небось по десять штук валяется. Сам бы сходил, да видишь, как мне ноги пулями подрихтовало, блинский потрох.

Семен отвернулся.

– Ну?

– Ты же знаешь, я горелый… – Шелихов вздрогнул. – Мне нельзя…

– С-сука трусливая… слизняк долбаный… называется, вывел гада по-человечески, помог уроду. – Матолог начал, задыхаясь, похрипывать и кашлять. – Дерьмо ты паскудное… жалко, тебе там мозги полностью не сожгло до полного дурака, мразота…

– Заткнись ты уже. – Семен отмахнулся. – Разорался, как психопат. Мог бы – сходил до Города, припер бы штуковину. Горелым нельзя в Зону, словно не знаешь…

И Матолог замолчал, тихо вздрагивая от рыданий и иногда шумно втягивая воздух.

– К этим, снизу что, ходил? – спросил он снова, в который уже раз, словно надеясь на чудо, словно Серый не говорил ему, что те, «мрачные», не сталкеры вовсе, а просто мародеры, рыскающие по Городу не в поисках артефактов, а только по чистым местам, брошенным квартирам, магазинам, складам. Ценностей осталось в Москве еще очень много – с эвакуацией торопились…

– Ну, так. Еще на той неделе.

– И чё?

– Сказали, что, если еще раз заявлюсь, пристрелят нахрен.

– Уроды… – Матолог вздохнул, снова закашлялся, отвернулся к стенке.