Джефферсон

– Что за цирк? – со смехом спросил Жильбер. – Только что около твоего дома меня сцапали три жандарма. Спросили, кто я такой, а когда я сказал…

– Погоди, – перебил его Джефферсон. – Сейчас все расскажу. Сначала дай-ка мне вот это.

– А, да. На, держи. Это мои. Штанины тебе будут длинноваты, ну ничего, подвернешь. Заметь, я ничего не спрашиваю и даже не улыбаюсь. Видишь хоть тень улыбки? То-то же.

Секунды три он сохранял серьезность, а потом расхохотался. Джефферсон пожал плечами.

– Я получил твою эсэмэску, но утром к тебе и не собирался, зубрил ПДД, – продолжал Жильбер, протягивая ему штаны, которые принес свернутыми под мышкой, и скромно отворачиваясь, чтобы Джефферсон мог переодеться. – А ты знал, что при круговом движении на площади надо обязательно держаться в правом ряду, если намереваешься…

Джефферсон вспомнил, что его другу с годами надоели уходящие из-под носа автобусы, вечно ломающиеся скутеры и пешая ходьба и ему втемяшилось получить водительские права – затея более чем дерзкая при его-то неуклюжести: вряд ли его можно было пустить за руль чего бы то ни было, кроме машинок в парке аттракционов.

– Прости, Жильбер, – перебил он, – я что-то не понял, при чем тут площадь… Жандармы у тебя забрали мобильник, так?

– Ну да, я им сказал, что я твой друг, а они, представляешь, как увидели, что я пишу эсэмэску, взяли и забрали его, гады! А потом сразу вернули, чтоб я назначил тебе встречу. Прямо так и приказали. Только я, не будь дурак, понял твою хитрость с шариками, да еще, чтоб тебя предупредить, нарочно навалял ошибок.

– Ты про запятые?

– Ну да. Ха, наставил их там и сям, как попало. Ладно, так чего им от тебя надо?

То, что ему предстояло сказать, было настолько чудовищно, что Джефферсон помедлил с ответом. Он застегнул на штанах последнюю пуговицу, свои забросил за куст и потянул друга за собой к замшелому поваленному стволу, на котором они и уселись.

– Жильбер, я… меня обвиняют в убийстве.

Поскольку он уже успел потренироваться, ему удалось более или менее связно поведать о роковом стечении обстоятельств, которое привело его к безжизненному телу господина Эдгара. Дойдя до ножниц, торчавших в груди славного барсука, он разрыдался.

– Да, ничего себе… – протянул Жильбер, – барсукоубийство…

Дальше Джефферсон рассказал о своем отчаянном бегстве, а в заключение, сморкаясь в платок, объявил:

– Я решил сдаться. Пойдем со мной, прямо сейчас.

Жильбер выслушал его – в кои-то веки раз без единого смешка. Потом в наступившем затем молчании медленно, как завороженный, помотал головой, постепенно расплываясь в блаженной улыбке, а потом выпалил поразительное и совершенно неожиданное «Класс!».

– Что?

– Класс, говорю! Это ж с ума сойти! Сам подумай! Сколько лет мы мечтали, чтоб случилось что-нибудь необыкновенное, сколько придумывали себе всяких дурацких приключений – ну, понарошку. И вот оно, есть! На самом деле!

Джефферсон, по правде говоря, до сих пор не рассматривал ситуацию под таким углом.

– Ты что, рехнулся? – простонал он. – Подумай головой! Меня же повесят, или гильотинируют, или расстреляют. Или все сразу!

– Прекрати, Джефф. Ты что, забыл – смертную казнь давно отменили! Ну, дадут тебе, самое большее, тридцать лет. Время быстро пролетит. А я тебя буду встречать у выхода из тюрьмы с букетиком одуванчиков и с ходунками.

– Жильбер, мне не до смеха.

– Ладно. Не смеемся. Но сдаваться тебе не надо.

– Это почему?

– Да потому, милый мой ежичек, что если только и есть что твое слово против слова такой почтенной козы, то кому, как ты думаешь, поверят? По-моему, выход только один.

– Какой?

– Тебе надо затаиться и посмотреть, как будет продвигаться расследование. Хижину сейчас подлатаем, и ты сможешь в ней спать. Вечером притащу тебе одеяло и еду. Вперед, за работу!

Не дожидаясь ответа, он принялся водворять на место сучья, служившие стропилами. При этом то и дело повторял: «Ну класс!» – и Джефферсону ничего не оставалось, как тоже взяться за дело.

Когда каркас был худо-бедно восстановлен, они очистили помещение от колючек, покрыли крышу охапками папоротника и заделали стены густолиственными ветками.

– Ну вот, господин Джефферсон! Прямо как в старое доброе время! Прячься тут и жди меня. Я вернусь еще засветло. На, оставляю тебе куртку, если, мало ли что, начнет холодать, а меня что-нибудь задержит. Про мобильник, ясное дело, забудь. И не переживай, докажем мы твою невиновность.

Уже отойдя метров на двадцать, Жильбер обернулся и добавил с неизменной улыбкой:

– Жалко-то как господина Эдгара. Такой хороший был дядька…

Джефферсон не сомневался, что тот искренне огорчен. Он достаточно хорошо знал Жильбера и помнил, что грусть у него иногда проявляется так, что и не догадаешься.

Остаток дня он скоротал за всякими делами. Выстирал свои штаны в ручье и повесил на скалу сушиться. Навел уют в хижине, затащил в нее пень, чтобы было на чем сидеть, и соорудил постель из мха и сухих листьев. Но вот в лесу совсем стемнело, настала ночь, а Жильбер хоть бы пятачок показал. Пришлось Джефферсону угнездиться на своем самодельном ложе, укрывшись от холода и страхов курткой друга и гадая, что с ним могло приключиться. Сон сморил его среди путаницы мыслей, где смешались окровавленные ножницы и оставленная в духовке картошка.

3

Ни свет ни заря Джефферсон проснулся от холода, голодный и дрожащий. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, где он находится и почему. Немедленно желудок у него сжался в твердый комок. Он – преступник, его разыскивают жандармы. Это его-то, чье самое серьезное правонарушение состояло в краже трех ирисок в деревенской лавке, когда он был сопливым мальцом! С ума сойти. Ежик снова подумал, что лучше сдаться. Вот придет Жильбер, и они вместе отправятся в жандармерию.

А пока он пошел поискать каких-нибудь ягод, чтоб утолить голод, но попалось ему всего лишь три сморщенных черничины – только пальцы запачкал. Он сходил к ручью, попил и умылся. Вернувшись в хижину, порылся в рюкзачке – и там его ожидал приятный сюрприз: книга «Один на реке», которую он вчера забыл дать Жильберу.

От нечего делать он принялся листать книжку и наткнулся на то место, где Чак просыпается – а у него за пазухой, прямо на груди, расположился двадцатисантиметровый паук-птицеед. Он цепенеет от ужаса и, стараясь не шевельнуться, тихонько уговаривает: «Прошу тебя, паук, пожалуйста, не трогай меня…» Промаявшись так битый час, он понимает, что паук просто спит – нашел себе теплое местечко. Миллиметр за миллиметром Чак перемещает ядовитую тварь, потихоньку, чтоб не разбудить, а освободившись, принимается бегать взад-вперед, как шальной, и вопить от радости, что остался жив. Прочитав этот эпизод, Джефферсон воспрянул духом. Как-никак, у него все-таки не спит на груди паук-птицеед – пока, по крайней мере.

Чуть только первый солнечный луч пробился сквозь листву бука, появился Жильбер. Он трусил к хижине с рюкзаком на одном плече, размахивая свежим номером «Рупора».

– Джефф, Джефф! Ты теперь знаменитость!

Джефферсон выхватил у него газету и развернул, уверенный, что увидит свой портрет на первой полосе, но портрета не было. Только интерьер парикмахерской с меловым контуром тела господина Эдгара на полу. Огромный заголовок занимал весь верх страницы: «ТРАГЕДИЯ В “ЧИК-ЧИК”». Была еще фотография на вставке – та самая коза, уже без бигуди, но с искаженным от волнения лицом и с четырьмя микрофонами, подсунутыми к ее бороденке.

– Читать будешь или есть? Я тебе принес три булочки с шоколадом, три круассана с миндалем и три банана. Чтоб было сбалансированное питание. И еще термос с горячим какао! Сойдет?

Джефферсон, у которого вот уже сутки крошки во рту не было, от одного только перечня блюд едва не потерял сознание.

– Давай сюда, я буду есть, а ты мне читай.

Они уселись на тот же ствол, что и вчера, и Жильбер выложил из фирменного бумажного пакета слегка помятую выпечку. Джефферсон жадно набросился на булочку с шоколадом, пояснив, что банан чистить слишком долго.

– Ладно. Внимание, читаю, – объявил Жильбер. – «Вчера около десяти часов утра в жандармерию нашего города поступил сигнал от госпожи Кристиансен (козы) о тяжком преступлении, совершенном в парикмахерской “Чик-чик” на улице Тюпинери. Прибыв на место происшествия, жандармы (доги) могли лишь констатировать, что парикмахер господин Эдгар (барсук) мертв. Орудием убийства послужили ножницы, которые преступник оставил на месте преступления. Согласно заявлению госпожи Кристиансен (см. фото), убийца – молодой Дж. Б. (еж), который скрылся сразу после совершения преступления».

– И что она говорит, эта мадам?

– Погоди, сейчас. Ага… вот что она говорит: «Это был такой ужас! Я видела, как он вонзал ножницы в господина Эдгара. Раз пять, не меньше! Я закричала во весь голос, тогда он уставился на меня, ухмыляясь, и я поняла, что сейчас он и на меня набросится. Мне удалось убежать, но я до сих пор вся дрожу. Этот злодей…»

– Да что она такое блеет! – задохнулся Джефферсон, выкашливая попавшее не в то горло какао. – Чистое вранье. Она не имеет права!

– Не знаю, как насчет права, – заметил Жильбер, – но читатели, похоже, склонны ей верить. Я слышал, как кондитерша судачила с покупателями, поминая того серийного убийцу, который порешил кучу народу. Как бишь его звали-то?

– Алекс Врахил? Да это же было в XIX веке! И он был сумасшедший!

– Ну да, абсолютный псих, он расписывался под каждым убийством, выкладывая свою монограмму из кишок жертвы. Но при этом, видишь ли, Джефф, он был еж, как это ни печально. А публика, знаешь, она такая… Скажут, что это, мол, у ежей в крови. И вот еще что, братец ты мой, и это тебя доконает, заранее предупреждаю: эта госпожа Кристиансен – она жена судьи Кристиансена, знаешь, того козла, который рогатым всегда дает поблажку, а с другими разбирается ох как жестко. А у тебя, сколько ни гляди, ну никаких даже малюсеньких рожек…

– О не-е-ет, – простонал Джефферсон, надкусывая второй круассан.

Решение пойти сдаться теперь представлялось куда менее благоразумным. Нет никаких шансов, что ему поверят. Жильбер догадался, о чем он думает.

– Слушай, ежик, я тут пораскинул мозгами, и вот какая у меня идея: единственный способ снять с тебя обвинение – самим поймать убийцу и поднести его жандармам на блюдечке. Как тебе такой план?

– Жильбер, но мы же не сыщики! К тому же мне даже показаться нигде нельзя. Не сегодня завтра мой портрет с надписью «РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПРЕСТУПНИК» развесят по всему городу. Даже есть расхотелось, – уныло добавил он, бросая через плечо кожуру третьего банана.

– Тем более что ты уже все подъел, – заметил Жильбер. – Да ладно тебе, не вешай нос. Все же из этой газеты я узнал и кое-что хорошее: представляешь, Кароль вчера утром в парикмахерской не было! У нее ларингит, и она не вышла на работу. Может, эта болезнь ей жизнь спасла.

Джефферсон только сдержанно кивнул. Он не собирался открывать свое глубокое чувство к юной барсучихе – даже лучшему другу. Но узнать, что она в безопасности, было для него огромным облегчением. Несомненно, именно поэтому он не отверг с ходу столь безумную затею – самим взяться за расследование.

– Конечно, ты не можешь прямо так показаться в городе, – продолжал Жильбер, – но я все продумал. Внимание, барабанная дробь: пойдешь переодетым.

– Переодетым! Ну уж нет! И кем я, по-твоему, должен вырядиться? Бараном, цесаркой, стрекозой?

– Ни тем, ни другим, ни третьим. Ты нарядишься своей сестрой.

– Что-что?

Вместо ответа Жильбер полез в рюкзак и выгреб оттуда беспорядочную кучу барахла: белую юбку средней длины с ярко-желтой отделкой, небесно-голубую блузку, легкие туфельки, белокурый парик, а еще дамскую сумочку и косметичку.

– Это же вещи Челси! – пискнул Джефферсон, узнав одежду сестры.

– А я чего говорю! Я к ней зашел и все ей рассказал. Она молодец, сестренка твоя, честное слово. Ни минуты не колебалась. И главное, вы с ней одного роста!

Джефферсон на какое-то время онемел; потом зажмурился и прошептал:

– Жильбер, даже на четверть тысячемиллионной доли секунды я не надену одежду моей сестры.

– Ну и ладно, – отрезал Жильбер. – Уговаривать не стану.

Он подхватил рюкзак и скрылся в хижине. Джефферсон слышал какую-то возню, шуршание ткани, перемежаемое ругательствами, потом заключительное «вж-жик» застежки-молнии. Наконец завеса листвы раздвинулась, и от вида представшего перед ним создания у него буквально перехватило дух.

– Да, я заходил к твоей сестре, но и к своей тоже, – объявил Жильбер девичьим голоском. – А ты как думал? За мной ведь тоже следят! Как-никак лучший друг убийцы…

На нем было красное кружевное платье, на ногах – чулки и туфли на каблуках, на голове кудрявый парик. И еще он не поскупился на косметику и жирно подвел глаза.

Тут Джефферсона, который со вчерашнего дня весь был одним комочком панического страха, одолел такой смех, что он никак не мог остановиться. И всякий раз, как ему удавалось хоть немного успокоиться, от одного взгляда на Жильбера он снова закатывался.

– Извини, это нервное…

Договориться до чего-то путного оказалось нелегко. С одной стороны, потому что затея Жильбера была безумной. С другой стороны, потому что безумная затея, которую отстаивает парень, наряженный девчонкой, выглядит вдвойне безумной.

– Понимаешь, Джефф, по-хорошему нам бы побывать на месте преступления и поискать там улики, но это, к сожалению, доступно только настоящим жандармам, а не такой шантрапе, как мы. Надо нам… да можешь ты не ржать, когда я говорю?

– Прости, но я как гляну на тебя… Может, ты хоть парик снимешь?

– Ладно. Так вот, я говорю: раз у нас нет доступа в «Чик-чик», надо подойти к делу с другой стороны. Мы должны выяснить мотив преступления. Господина Эдгара убили не просто так, и надо во что бы то ни стало узнать о нем как можно больше, чтоб разобраться, что за этим стоит. А поскольку его самого уже не спросишь, я подумал насчет Кароль. Проблема в том, что мы не знаем, где она живет.

– Я знаю.

– Знаешь? Откуда? Ты что, ее провожал?

– Нет! То есть… ну, на расстоянии, чисто из любопытства…

– Поня-а-а-тно…

– Ничего тебе не понятно.

По мнению Джефферсона, не было ни единого шанса, что она согласится их принять, но Жильбер уперся. У него был свой план.

Когда около десяти часов утра они пустились в путь, спрятав в хижине свою мужскую одежду, всякий случайный встречный принял бы их за двух невинных девушек, гуляющих по лесу.

В город они вошли нетвердой походкой, особенно Жильбер, у которого туфли были мало того что на каблуках, а еще и немилосердно жали. Когда они ковыляли через городской парк, два молодых свина, взгромоздившиеся на спинку уличной скамейки, приветствовали их наглыми ухмылочками и зазывным свистом.

– Тьфу ты, до чего это, оказывается, отвратительно, – возмущался Джефферсон, стараясь не оглядываться. Я как-то раньше не обращал внимания… Больше так делать не буду.

– А ты так и не делал, – заметил Жильбер.

– Тоже верно. Тогда, скажем, и никогда не буду так делать.

4

Кароль жила в ухоженном доме недалеко от центра. На почтовом ящике значились ее имя и этаж – четвертый. Пока они поднимались в лифте, Жильбер посоветовал Джефферсону по возможности помалкивать – если встреча вообще состоится. А то как бы Кароль не узнала его по голосу. Ему, Жильберу, вести разговор сподручней.

На лестничной площадке они поправили друг на друге одежду, отчего Джефферсона чуть снова не одолел приступ смеха. Жильбер постучал в дверь. Они услышали хриплый кашель: «Кх-хах! Кх-хрумф!» – потом шаги и догадались, что их разглядывают в глазок.

– Кто вы? Что вам нужно? – послышался голос, приглушенный ларингитом и толщиной двери.

– Мы проходим стажировку в ежедневнике «Рупор», – старательно выговорил Жильбер голоском, который он считал девичьим, – и хотели бы поговорить с вами несколько минут.

– Мне нечего вам сказать. Я болею, кх-кхах!

Жильбер предвидел такую реакцию и заранее подготовил контраргументы.

– Понимаете, мы бы не хотели, чтоб про господина Эдгара болтали невесть что. Ваше свидетельство, мадемуазель, очень важно. Вы его племянница. Вы хорошо его знали. И потом, мы в газете такие же стажеры, как вы, насколько я знаю, в парикмахерской…

Жильбер подмигнул Джефферсону. Вот он и пустил в ход свое секретное оружие. Молодые стажеры должны проявлять солидарность, как же иначе?

– Я болею, – повторила Кароль.

И после недолгого молчания:

– Ну ладно. Но только несколько минут. И никаких фотографий.

– Конечно-конечно! – радостно заверил Жильбер.

Очень скоро стала понятна причина последнего запрета: Кароль, которая открыла им дверь, имела очень мало общего с изящной, аккуратной Кароль из парикмахерской. Она была в халате и шлепанцах, непричесанная, ненакрашенная. Глаза красные – и от болезни, и, несомненно, от слез. Что же касается голоса, он был примерно как у осленка, который учится реветь, но у него не получается. Все это, однако, не помешало Джефферсону счесть ее очаровательной. То было очарование, менее бросающееся в глаза, но более берущее за душу, вот и все.

– Репортерские удостоверения показать? – спросил Жильбер, едва переступив порог.

Джефферсон чуть за голову не схватился. Ну какая нелегкая дернула этого дурня предлагать чего не просят?

– Да, пожалуйста, – сказала Кароль. – Извините, но – кха-кх-хах! кхах! – мне и правда так было бы спокойнее.

Оба принялись рыться в сумочках, а хозяйка отошла взять бумажный платочек из пачки, лежащей на столике в гостиной. Джефферсон испепелил друга взглядом. Провалить расследование, не успев к нему приступить, в первые же секунды, – это был высший пилотаж! Теперь оставалось только убраться подобру-поздорову.

Спас их звонок мобильника. Он раздался, когда Кароль, сморкаясь, возвращалась в прихожую. Она знаком извинилась перед ними и пошла к телефону. Несмотря на расстояние, им было слышно, как она кого-то благодарит, заверяет, что с ней все в порядке, что не надо за нее беспокоиться. По-видимому, звонила какая-то подружка.

– Ладно, прощаюсь, – сказала она наконец, – ко мне тут пришли… две молодые журналистки, из «Рупора».

То ли, обозначив так посетителей, она в каком-то смысле узаконила их статус, то ли что – во всяком случае, когда Кароль вернулась, об удостоверениях речь больше не заходила. Она успела про них забыть.

– Садитесь, – пригласила она, указывая на диван в цветочек. – Не обращайте внимания на беспорядок.

Как правило, так говорят маньяки-аккуратисты. У Кароль царили чистота и порядок, и Джефферсон оценил это по достоинству. Усаживаясь рядышком, посетители столкнулись с проблемой: как сидеть, когда на тебе платье или юбка? Ногу на ногу? Ноги вместе? В итоге оба плотно сдвинули коленки и пристроили на них блокноты.

– Ну хорошо, – начал Жильбер. – Расскажите, пожалуйста, о вашем дяде.

– О, дядя Эдгар… он был…

Она искала и не находила слов. Конечно, должно было пройти больше времени, чтобы свыкнуться с его смертью и говорить о нем. От трагедии бедную девушку отделяли всего несколько часов и бессонная, без сомнения, ночь.

– Он был… спокойный. Надежный. Он содержал эту… кх-хах! кху!.. парикмахерскую вот уже больше сорока лет, представляете. Он говаривал, что у него здесь «сильная фиксация» и что для парикмахера это важно. Любил играть словами, получалось не всегда складно, но ему казалось смешно. Бывало, хохотнет в свой двойной подбородок, а мы… кха-хах! кха-кху!.. а мы смеемся, на него глядя. Как-то раз один клиент…

Чем дальше, тем доверчивее она становилась, и чем дальше, тем сильнее хотелось Джефферсону снять парик и во всем ей признаться. Ему не по душе было обманывать вообще, а обманывать Кароль – особенно. Жильбер – тот подобной щепетильностью не страдал. Он подбадривал рассказчицу сочувственными «а… да-да…» и знай строчил в своем блокноте. Джефферсон, сидевший с ним бок о бок, видел, что на самом деле он ничего не записывает, а калякает случайно выхваченные слова без складу и ладу: «машина, приходили, много» или даже вообще бессмысленные подобия слов: «гроолнтаи… стонадртиаж…»

У Кароль опять зазвонил мобильник. Она взглянула на экран и встала.

– Простите. Это моя тетя.

На этот раз она ушла в кухню, но две псевдожурналистки и оттуда слышали ее севший, хриплый голос:

– Да, тетечка, я ничего… нет, не спала… ты, я думаю, тоже… кх-хах! кху!.. нет, тетечка, больше ничего не знаю… да нет, что толку… да, тетечка… я знаю… знаю… кх-хах! Кх… кх-кху!.. да, я тоже…

Джефферсон и раньше замечал, что в горе многие способны подолгу сдерживать слезы, но, когда начинают с кем-то говорить, плотину прорывает. И чем сильнее они любят того, с кем говорят, тем неудержимее слезы. Так что, подумал он, Кароль, видимо, очень любит свою тетю. От сопереживания он сам готов был разрыдаться, всхлипнул было, но Жильбер дал ему хорошего тычка, напомнив о его роли: журналистки не плачут перед теми, кого интервьюируют.

Когда Кароль вернулась в гостиную, вид у нее был еще хуже прежнего. Она села, проглотила какую-то таблетку, запила водой.

– Это была моя тетя.

Они немного помолчали, потом Жильбер, как истый профессионал, вернулся к интервью:

– Все, что вы нам рассказали, мадемуазель, наводит на мысль, что у вашего дяди было мало недоброжелателей, и возникает вопрос…

– Мало недоброжелателей? Да у него ни одного не было. Нет, я думаю, что у этого ежа просто случился приступ… кха-кх! кха-хах-кхух!.. приступ мании убийства. Вы простите, мадемуазель, – обратилась она к Джефферсону, – я знаю, что нельзя делать обобщений. Я и не делаю. Но ведь… кха-кх! хах!.. всем сразу вспоминается тот еж, ну, маньяк, который убил восьмерых…

– А, да, Алекс Врахил, – сказал Жильбер. – Минуточку, но это же было больше ста лет назад, и он был сумасшедший!

– Да, конечно, конечно. Но как иначе это можно объяснить? Я ничего не понимаю. К нам в парикмахерскую ходили многие ежи, и я к ним ко всем хорошо относилась, но этот – ну, тот, кого обвиняют в убийстве, этот господин Джефферсон, так вот он… даже сказать не решаюсь…

– И все же?.. – подтолкнул Жильбер.

– Я должна признаться… он мне нравился… как-то особенно.

Жильбер украдкой покосился на «коллегу-журналистку» с едва заметной усмешкой. Кароль уронила голову на руки и залилась слезами. Джефферсон окончательно перестал понимать, на каком он свете. Прямо классическая трагедия: герой (Джефферсон) ложно обвинен в убийстве того (Эдгара), кто приходится дядей его любимой (Кароль), а на следующий день, переодевшись девушкой, узнаёт, что она к нему неравнодушна. Вот и поди тут разберись! Есть от чего одновременно воспарить на седьмое небо и пасть духом. Короче говоря, одно было ясно: ситуация тупиковая, так что он только и мог, что склониться пониже над своим блокнотом.

Жильбер – тот и не думал падать духом.

– А скажите, мадемуазель… я понимаю ваше горе и ваш гнев, но давайте представим, что этот молодой еж, на которого пока распространяется презумпция невиновности, в результате расследования окажется действительно невиновен, – что вы тогда…

И тут все пошло прахом. Кароль так шмыгнула носом, что ничье сердце не выдержало бы, и Жильбер наклонился, чтобы достать ей бумажный платочек из коробки, стоящей на журнальном столике. Потянувшись за платочком, он опрокинул стакан с водой, и у него вырвалось однозначно мужское «блин!». Кароль подняла голову, изумленная неожиданно низким голосом. Жильбер поскорее сел прямо, и от резкого движения его парик крутанулся. Челка съехала набок, а кудрявые локоны завесили лицо. У Кароль глаза и рот стали круглыми:

– Что это зна…

Тут Джефферсон решил, что с него хватит. Он больше так не мог. Он медленно поднял руку и снял парик, освободив тем самым свой хохолок, который тут же встал дыбом.

Кароль вскочила и закричала, словно увидела привидение:

– Не-е-ет! Господин Джефферсон! Не-е-ет!

– Прошу вас, – взмолился он, – пожалуйста, не пугайтесь. Я… я не опасен.

Едва дыша, побелев как полотно, она примеривалась, куда бежать, если он на нее бросится.

– Клянусь вам, я не убивал вашего дядю, я сейчас все объясню, – уговаривал Джефферсон, и, глядя на него, трудно было представить, что он способен убивать, – разве что время.

В конце концов она все-таки села, обессиленная болезнью и потрясением. Они тоже уселись обратно. Жильбер протянул ей бумажный платочек, с которого все и началось, Джефферсон сходил на кухню за губкой, чтобы вытереть стол, и принес стакан свежей воды: