Зеркальное отражение

Глава 4

Суббота, 14.00, Брайтон-Бич

С тех самых пор, как красивый, темноволосый Герман Юсупов, покинув в 1989 году Советский Союз, обосновался в Америке, он работал в одной и той же булочной-пекарне "Бестония" на Брайтон-Бич в Бруклине. В его задачи входило посыпать горячие, только что из печи булочки и рогалики солью, семенами кунжута, чесноком, луком, маком и их всевозможными сочетаниями. Работа в душной, горячей пекарне летом была невыносимой, зимой приятной, и круглый год безмятежно-спокойной. Большую часть времени работа здесь не шла ни в какое сравнение с его работой в Москве.

Арнольд Бельник, владелец пекарни, связался с Юсуповым по внутреннему коммутатору.

– Герман, зайди ко мне, – сказал он. – У меня специальный заказ.

Каждый раз, услышав эти слова, стройный тридцатисемилетний бывший москвич понимал, что о спокойствии придется забыть. Тотчас же оживали прежние привычки и чувства. Инстинкт самосохранения, чувство долга перед родиной, стремление выполнить приказ. Это мастерство оттачивалось в течение десяти лет работы в КГБ, пока его ведомство не было преобразовано.

Бросив фартук на разделочный стол и передав процесс приготовления рогаликов младшему сыну Бельника, Герман взбежал по старой скрипучей лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. Он прошел прямо в кабинет хозяина, освещенный настольной люминесцентной лампой и светом, пробивающимся через грязное окно в потолке. Герман закрыл за собой дверь, запер ее, затем подошел к письменному столу, за которым сидел пожилой мужчина.

Выпустив облако табачного дыма, Бельник посмотрел на своего сотрудника.

– Вот, прочти, – сказал он, протягивая Герману листок бумаги.

Взглянув на листок, Герман вернул его Бельнику. Круглый, лысеющий мужчина положил листок в пепельницу и, прикоснувшись к нему тлеющим концом сигареты, поджег. Когда листок полностью сгорел, Бельник высыпал пепел на пол и растер его подошвой в пыль.

– Вопросы есть?

– Да. Я отправлюсь в конспиративный дом?

– Нет, – ответил Бельник. – Даже если за тобой следят, не будет никаких оснований связать тебя с тем, что произойдет.

Герман кивнул. Один раз ему уже приходилось воспользоваться гостеприимством особняка на Форест-Роуд в пригороде Нью-Йорка Велли-Стрим после того, как он убил чеченского боевика, собиравшего в Америке деньги для сепаратистов. Этот конспиративный дом содержала, для своих людей русская мафия. Отсюда было всего пятнадцать минут езды на машине до международного аэропорта имени Кеннеди или двадцать минут до причалов бухты Джамайка. Если становилось горячо, обитатель дома мог быстро покинуть пределы страны. Но в случае с Германом все прошло гладко, и он через какое-то время смог вернуться на Брайтон-Бич, в "Бестонию".

Пройдя к шкафу в дальнем углу кабинета, Герман снял фальшивую заднюю панель и невозмутимо, словно беря солонку или пакетик с маком, начал доставать то, что должно было ему понадобиться.

Глава 5

Воскресенье, 12.00, Санкт-Петербург Закинув через плечо свой проверенный 35-мм «Никон», Кейт Филдс-Хаттон купил в кассе на набережной Невы билет в Эрмитаж, затем направился к расположенному рядом величественному музею под золоченой крышей. Как всегда, проходя между белыми мраморными колоннами на первый этаж, он ощутил робость. Это чувство Филдс-Хаттон испытывал всегда, входя в один из крупнейших музеев мира, который к тому же обладал собственной богатой историей.

Государственный Эрмитаж является самым большим музеем России. Он был основан в 1764 году императрицей Екатериной Великой в отдельной пристройке к Зимнему дворцу, возведение которого завершилось всего за два года до этого. Его собрание быстро разрослось от 225 предметов искусства, приобретенных императрицей для музея, до нынешних трех с лишним миллионов экспонатов. В музее собраны работы Леонардо да Винчи, Ван Гога, Рембрандта, Эль Греко, Моне и бесчисленного количества других мастеров, а также древние памятники палеолита, мезолита, неолита, бронзового и железного веков.

В настоящее время музей размещается в четырех стоящих бок о бок зданиях: в Зимнем дворце, выходящем на Дворцовую набережную, в Малом Эрмитаже, пристроенном к нему с северо-востока, в Старом Эрмитаже, расположенном рядом, и в пристроенном к нему под прямым углом Новом Эрмитаже. До 1917 года доступ в Эрмитаж был закрыт для всех за исключением членов царской семьи, их друзей и высшей аристократии. Лишь после революции он был открыт для широкой публики.

Проходя через просторный вестибюль, заставленный сувенирными киосками, Филдс-Хаттон сокрушался по поводу того, что вынужден находиться здесь. Екатерина, основав музей, составила мудрые правила поведения для гостей. Первой и главной была Статья номер один: "При входе надлежит складывать с себя титулы и звания, а также шляпу и шпагу".

Она была права. Общение с искусством должно улаживать политические и личные неурядицы, а не скрывать их. Но Филдс-Хаттон и Лев полагали, что русские нарушили эту заповедь. К гибели шестерых сотрудников и доставке оборудования и материалов следовало добавить то, что в районе Эрмитажа значительно повысился уровень микроволнового излучения. Перед приездом своего заказчика Лев посетил музей и проверил, как работает в различных залах сотовый телефон. Чем ближе к реке он находился, тем чаще возникали сбои в связи. Возможно, именно этим и объяснялась необходимость в брезенте. Если русские действительно разместили в подвалах, ниже уровня воды, центр связи, радиоэлектронную аппаратуру потребовалось защитить от сырости.

То обстоятельство, что центр устроен под музеем, обладало стратегическим смыслом. Искусство ценится дороже золота, и даже во время войны музеи стараются не бомбить. Лишь Гитлер нарушил священную неприкосновенность Эрмитажа, обрушив на него бомбы. Однако жители Санкт-Петербурга, который тогда назывался Ленинградом, предусмотрительно вывезли бесценные сокровища за Урал, в Свердловск.

Филдс-Хаттон гадал: неужели русские построили здесь оперативный центр, готовясь к войне?

Достав путеводитель, английский разведчик сверился, в какую сторону идти. На самом деле он еще в поезде выучил маршрут наизусть, однако ему не хотелось вызывать подозрение охранников, показывая, что он свободно ориентируется в музее. Каждого охранника следовало считать потенциальным осведомителем Федеральной службы безопасности.

Взглянув на план, Филдс-Хаттон повернул налево, в длинную колоннаду галереи Растрелли. Каждый квадратный дюйм пола оставался у всех на виду, следовательно, скрыть потайное подземное помещение или секретную лестницу, ведущую в подвал, здесь было невозможно. Неспешно прогуливаясь вдоль стены, отделяющей галерею Растрелли от Восточного крыла, Филдс-Хаттон наткнулся на дверь, за которой когда-то находилась комната отдыха обслуживающего персонала музея. Сейчас на косяке был установлен кодовый замок. Прочитав табличку на стенде слева от двери, Филдс-Хаттон усмехнулся. На ней было написано:

Здесь будет дом «Искусства для детей», новой телевизионной передачи, которая расскажет о сокровищах Эрмитажа школьникам всей страны.

"Может, и будет, – подумал Филдс-Хаттон. – А может, и нет".

Уткнув нос в путеводитель, он незаметно следил за охранником, и как только тот отвернулся, быстро подошел к двери. Под потолком была установлена видеокамера наблюдения, поэтому Филдс-Хаттон проследил за тем, чтобы не отрываться от путеводителя и не показывать свое лицо. Притворившись, будто он чихает, он прикрыл лицо ладонью и украдкой взглянул на объектив видеокамеры. Короткий, фокусное расстояние меньше двадцати миллиметров. Значит, объектив широкоугольный, в поле наблюдения попадает не только сама дверь, но и пространство справа и слева от нее, но не пол непосредственно под ней.

Сунув руку в карман брюк, Филдс-Хаттон достал носовой платок. В нем было спрятано мексиканское песо, одна из немногих монет, не имеющая в России никакой цены. В худшем случае, если песо найдут, его возьмут в качестве сувенира, – как хотелось надеяться Филдс-Хаттону, монетка попадет какому-нибудь высокопоставленному чиновнику, который и у себя дома не стесняется обсуждать важные секреты.

Снова чихнув, Филдс-Хаттон нагнулся и просунул песо под дверь. Он практически не сомневался, что с другой стороны двери должен быть датчик, реагирующий на движение, однако его чувствительности не хватит, чтобы заметить монетку. В противном случае он бы срабатывал на всех тараканов и мышей музея. Быстро выпрямившись, Филдс-Хаттон удалился, по-прежнему закрывая лицо платком.

Неторопливо вернувшись к главному входу, он позволил охраннику осмотреть свою сумку, после чего вышел на улицу, устроился на скамейке под деревом на набережной и достал из сумки портативный проигрыватель компакт-дисков. Листая каталог песен, записанных на диске, Филдс-Хаттон тем самым с помощью специального кода ввел в проигрыватель информацию о том, что только что увидел в музее. Эти числовые комбинации записались на компьютерный диск. Вечером, оказавшись подальше от приемников, которые могут быть установлены в Эрмитаже, он переведет проигрыватель в режим передачи сигналов и отправит сообщение в британское консульство в Хельсинки, откуда оно будет переправлено в Лондон.

Завершив составление сообщения про детскую телестудию, Филдс-Хаттон уселся поудобнее и приготовился слушать то, что происходило рядом с его маленьким песо.

Глава 6

Воскресенье, 12.30, Санкт-Петербург

Как только монетка очутилась за входной дверью, она попала в электромагнитное поле детектора радиосигналов. Этот детектор был настроен так, чтобы реагировать на любые сигналы, которые оказывались в зоне его действия, вплоть до излучения кадмиевых батареек, питающих электронные часы.

Это событие было отмечено тревожным гудком, который заглушил всю остальную информацию, поступающую в наушники начальника службы безопасности оперативного центра Глинки. Глинка не был паникером – но вот полковник Росский определенно им стал, особенно сейчас, когда до часа "X" оставалось чуть больше суток, при этом появились слухи, что в течение последних нескольких дней кто-то наблюдает за центром снаружи.

Глинка позвонил Раисе, секретарше, дежурившей у входа, но та ответила, что вот уже несколько минут никто не входил и не выходил в единственную дверь, ведущую в подвал. Поблагодарив ее, невысокий, мускулистый начальник службы безопасности снял наушники, передал их своему помощнику и, встав из-за стола, направился по узкому коридору в кабинет полковника Росского.

Он был рад любому поводу размять ноги, так как ему пришлось непрерывно просидеть девять часов, только и делая, что прослушивая пробную информацию, поступающую с "жучков", которые были недавно установлены в нескольких десятках иностранных посольств. А это после четырех часов тщательнейшей проверки двух телефонных линий оперативного центра во всех режимах работы: напряжение сигнала снятия трубки, прослушивание линии во время паузы, набор номера, тест прохождения импульсов высокого напряжения и всевозможные тесты внутреннего коммутатора.

Центральный коридор длиной и шириной напоминал узкий проход между рядами сидений в сочлененном автобусе. Тусклое освещение обеспечивали три двадцатипятиваттные лампочки, подвешенные под потолком в черных патронах без абажуров. Звукоизоляция была настолько совершенной, что снаружи можно было бы услышать разве что орудийный выстрел или грохот отбойного молотка. Внутренние и наружные стены были сложены из кирпича, покрытого жидким вспененным материалом и шестью перемежающимися слоями стекловолоконной пряжи и пористой черной резины толщиной в дюйм. Затем шел плотный брезент, защищающий внутренние помещения от сырости, и, наконец, листы клееного картона. Слой матовой черной краски полностью поглощал свет, который мог бы пробиваться сквозь щели в полу первого этажа.

От центрального коридора, словно от ствола дерева, отходили ответвления, ведущие в компьютерный центр, отдел аудионаблюдения, отдел авиационно-космической разведки, центр связи, библиотеку и другие помещения. В одном конце находился кабинет генерала Орлова, в другом – полковника Росского.

Подойдя к двери кабинета полковника, Глинка нажал красную кнопку переговорного устройства.

– Да? – послышался искаженный динамиком скрипучий голос.

– Товарищ полковник, это Глинка. В районе входной двери зафиксировано возмущение электромагнитного поля продолжительностью 0,98 секунды. Этого времени недостаточно, чтобы кто-либо успел проникнуть в центр, но вы просили сообщать обо всех...

– Где дежурный?

Глинка сказал:

– Сейчас он работает в крыле, где хранятся сокровища Скифских курганов...

– Благодарю вас, – остановил его Росский. – Я сам займусь этим.

– Товарищ полковник, я могу подняться наверх и...

– Вы свободны, – отрезал полковник.

Глинка провел ладонью по коротко остриженным светлым волосам.

– Слушаюсь, – ответил он и, развернувшись, направился к себе.

Увы, о короткой прогулке наверх придется забыть. Но лучше немного потерпеть, чем вызвать недовольство полковника Росского. Полковник никому не дает спуска и сурово карает за малейшую провинность. Достаточно вспомнить беднягу Павла Одинцова, похитившего кое-какое оборудование из центра. Глинка доложил об этой краже Росскому только потому, что хотел обезопасить себя от гнева полковника. Он даже не мог представить себе, что разработчика компьютерного обеспечения постигнет такая страшная участь. Никто не сомневался, что аварию на мосту подстроил Росский.

Уныло вернувшись к себе, Глинка надел наушники и приготовился к однообразной скуке, которую, как он не сомневался, ему придется терпеть еще часов пять, а то и больше.

Единственным утешением было мечтать о том, как бы он расквитался с этим сукиным сыном Росским, если бы у него хватило мужества...

Надев свой старый, но безукоризненно отутюженный черный форменный китель с яркими красными петлицами и фуражку с поднятой тульей, невысокий, поджарый полковник Леонид Росский вышел из кабинета и направился к огнеупорной двери, ведущей на лестницу. Как и у любого сотрудника спецназа, войск специального назначения, нервы и характер полковника были словно высечены из гранита. И это проявлялось в резком, жестком выражении его лица. Черные брови круто ныряли к переносице, а тонкие губы, на концах загнутые вниз, сливались с глубокими, отчетливыми складками, отходившими от длинного, прямого носа. Росский носил густые усы, что для сотрудников его ведомства было очень непривычно. Однако походка его не оставляла никаких сомнений: быстрая и уверенная, она сразу же выдавала в нем ветерана спецназа. Казалось, лишь какая-то невидимая привязь удерживает полковника, не давая ему устремиться к цели, которую видит лишь он один.

Открыв дверь и плотно закрыв ее за собой, Росский набрал на клавиатуре кодовую комбинацию, запирая замок, затем нажал кнопку внутреннего переговорного устройства.

– Раиса, заприте входную дверь.

– Слушаюсь, товарищ полковник, – ответила она.

После чего полковник быстро прошел по погруженному в полумрак коридору, поднялся по лестнице и через другую дверь с кодовым замком попал в телевизионную студию. Обычно перед тем, как появиться здесь, Росский переодевался в штатское, однако сейчас на это не было времени.

Технический персонал устанавливал освещение, мониторы и телекамеры. На Росского никто не обратил внимания, и он, перешагивая через многочисленные кабели, обходя ящики с еще не распакованным оборудованием, прошел к застекленной режиссерской будке, за которой начиналась крутая, ярко освещенная лестница. Поднявшись наверх, Росский оказался в небольшой приемной. Раиса, вскочив при его появлении, вежливо кивнула. Она начала было что-то говорить, но Росский остановил ее, приложив палец к губам, и внимательно осмотрелся по сторонам.

Полковник сразу же увидел монетку, невинно лежащую на полу под столом секретарши, справа от двери. Два сотрудника, разбирающих оборудование, умолкли, вопросительно глядя на него. Росский знаком показал, чтобы они продолжали как ни в чем не бывало разговаривать. Техники снова стали обсуждать недавний футбольный матч, а полковник принялся изучать монету. Он ходил вокруг нее, словно удав, обвивающий добычу, не прикасаясь к ней, опасаясь даже дышать на нее. Возможно, сигнал тревоги, прозвучавший в наушниках у Глинки, явился следствием обычного броска напряжения, а монета представляет собой именно то, чем кажется со стороны. Однако двадцать лет службы в силах специального назначения приучили Росского ничего не принимать на веру.

Полковник отметил, что песо потертое, как будто уже много лет было в обращении. Казалось, выбитая дата чеканки – 1982 год – подтверждала состояние монеты. Росский изучил гурт, полустертую насечку, забившуюся в нее грязь. Монета выглядела подлинной. Однако провести полковника было нельзя. Выдернув на затылке длинный черный волосок, Росский медленно поднес его к монетке. Кончик волоска дернулся вниз, словно прут в руке лозохода. Прикоснувшись указательным пальцем к языку, полковник осторожно смочил поверхность песо слюной. Внимательно осмотрев свой палец, он увидел на нем следы пыли; там же, где палец прикоснулся к монете, он остался чистым.

И пыль, и волосок откликнулись на действие статического электричества. Это означает, что внутри монеты находится какой-то источник электромагнитного излучения. Гневно поджав губы, Росский встал и вернулся в оперативный центр. Передатчик, спрятанный в песо, является маломощным. Тот, кто ловит поступающие с него сигналы, должен находиться в радиусе нескольких сотен метров от музея. Видеокамеры наблюдения сообщат Росскому, кто это такой, и тогда шпионом можно будет заняться плотнее.

Глава 7

Воскресенье, 09.00, Вашингтон

Майк Роджерс жизнерадостно набрал на клавиатуре код, отпирая дверь первого этажа Опцентра. Поздоровавшись с вооруженными часовыми, сообщившими ему пароль на сегодняшний день, Роджерс быстро прошел по второму этажу, где теперь в бывших помещениях эвакуационного центра были устроены кабинеты высшего руководства центра. Подобно Полю Худу, Роджерс предпочитал находиться внизу, под землей, там, где располагалось сердце Опцентра.

У лифта дежурила еще одна вооруженная женщина-часовой, которая пропустила Роджерса только после того, как тот назвал ей пароль. Опцентр предпочел допотопных и значительно более дешевых часовых, окликающих всех посетителей: "Кто идет?", отказавшись от сложных высокотехнологичных систем безопасности, которые были развернуты в других ведомствах. Бывали случаи, что ключи, основанные на отпечатках пальцев, вскрывали посредством специальных перчаток, на которых лазером с помощью компьютера наносился нужный папиллярный узор, а синтезаторы речи обманывали детектор распознавания голоса. Хотя женщина-часовой видела Роджерса почти каждый день на протяжении вот уже полугода, и тот знал, как зовут ее мужа и детей, она не пропустила бы его, если бы он не назвал пароль. Если же первый заместитель директора попытался бы проникнуть в центр без пароля, его бы задержали. И в том случае, если бы он оказал сопротивление, его могли бы даже застрелить. В Опцентре исполнительность, точность и патриотизм значили больше, чем дружба.

Оказавшись в самом сердце Опцентра, получившем прозвище "стойло", Роджерс прошел через лабиринт огороженных закутков, в которых сосредоточенно работали аналитики. В отличие от кабинетов наверху, эти помещения имели прямой доступ к самым разным источникам разведывательной информации, начиная от выведенных на орбиту специальных спутников и до непосредственного контакта с агентами во всех уголках земного шара. В центре шутили, что полные и совершенные базы данных позволяют предсказать с точностью до одной тонны, какой урожай риса будет собран в Бангладеш через пять лет.

В отсутствие Худа Роджерс занял кабинет директора. Этот кабинет размещался непосредственно рядом с залом совещаний, любовно прозванным "баком". "Бак" был окружен стеной электромагнитных импульсов, которая полностью исключала возможность подслушивания с использованием электронных средств. Ходили слухи, что сверхкороткие волны также приводят к бесплодию и психическому расстройству. Главный психолог центра Лиз Гордон полушутя заявила, что этим излучением объясняется значительная часть странностей, происходящих в этих стенах.

Бодрый и полный энергии, несмотря на то что за плечами остался субботний вечер, Роджерс ввел кодовую комбинацию на клавиатуре у двери в кабинет Худа. Дверь распахнулась, в кабинете вспыхнул свет, и впервые за шесть месяцев на лице у Роджерса появилась удовлетворенная улыбка. Наконец он вступил в командование Опцентром.

Роджерс отдавал себе отчет, что он относится к своему непосредственному начальнику не совсем справедливо. У него было собственное логово – на "материнской" стороне, как выразилась Анна Фаррис. Но директор Худ – неплохой человек. Он болеет душой за дело и, что гораздо важнее, он очень талантливый руководитель. Именно он придумал эффективный способ распределять ответственность между своими относительно автономными заместителями: Мартой Маколл, Лоуэллом Коффи младшим, Мэттом Столлом и Анной Фаррис. Однако Роджерс все больше и больше приходил к выводу, что Опцентр должен подчиняться воле одного человека – как это было с ФБР при Гувере[6]. И этот человек, перед тем как начать действовать, не должен бежать за советом в ЦРУ или Совет национальной безопасности, а, наоборот, лишь сообщать в другие ведомства о случившемся, ставить их перед фактом. С трудом рассеяв угрозу новой войны в Корее и бомбардировок Японии, Роджерс укрепился в мысли, что Опцентру надлежит действовать более агрессивно, а не довольствоваться реакцией на уже свершившиеся события.