Александр. Том 2

Глава 1

Карету качнуло, и мне пришлось ухватиться за край сиденья, чтобы не свалиться на пол. Сидевший напротив меня пожилой мужчина не сдержался и выругался сквозь зубы. Но как более опытному путешественнику, привыкшему путешествовать именно в экипажах, держать равновесие в качающейся карете ему удавалось куда лучше, чем мне.

– Дороги – это вечный бич нашей необъятной страны, – проговорил я, выпрямляясь. – Но ради бога, не до такой же степени! Если дорога, соединяющая две столицы, находится в таком жутком состоянии, то что можно говорить о других?

– Почему вы спрашиваете это у меня, ваше величество? – Васильев, с которым я делил сейчас карету, подтащил к себе трость и опёрся на неё обеими руками, чтобы хоть так обрести равновесие в раскачивающемся экипаже.

– Потому что, Алексей Иванович, передо мной сидите вы, – любезно пояснил я, мерзко улыбнувшись. – Если бы я ехал в одной карете, ну, к примеру, с Макаровым, то спросил бы у него.

– Мне вообще не очень понятно, почему вы решили проехаться в карете, ваше величество, – он тяжело вздохнул и положил подбородок на лежащие на трости руки. – В вашем возрасте можно всю дорогу провести в седле. Погода стоит волшебная, тепло, солнышко на небе…

– Пыль и невозможность выяснить очень важные для меня вещи, – перебил я его. – Такие, как, например, плохое состояние дорог.

– Вот только я не смогу ответить вам на этот вопрос, ваше величество, – Васильев улыбнулся краешком губ. Он меня не боялся. Похоже, считал, что уже отбоялся своё. – Дороги никогда не входили в мои компетенции.

– Да, это точно, – я задумчиво посмотрел в окно кареты. Мы ехали мимо какого-то поля, засеянного то ли рожью, то ли пшеницей, я не слишком хорошо разбираюсь во всех этих злаковых. Нет, гречиху от кукурузы точно отличу, но вот эти колосья, да ещё проезжая мимо них в карете, ой, вряд ли. – Это рожь, или пшеница? – спросил я у Васильева, который никак не мог понять, что мне от него надо.

– Это рожь, ваше величество, – взглянув в окно, ответил бывший казначей, уволенный Павлом Петровичем с должности.

– Вы уверены? – я продолжал внимательно на него смотреть, и от этого ему было явно не по себе.

– Конечно, ваше величество, – он ответил мне удивлённым взглядом. – Смотрите, какие длинные волосины на колосе, а сам колосок изящный, словно девичий стан.

– Да вы ещё и поэт, Алексей Иванович, – я снова бросил взгляд в окно. – Почему вас уволили со всех должностей? Я не знаю деталей. Отец не делился со мной мотивами многих своих поступков, – я не стал добавлять, что часть этих поступков была, мягко говоря, странной, а часть и вовсе дурацкой.

– Мы не сошлись во мнениях с графом Кутайсовым, – довольно осторожно после почти минутного молчания ответил Васильев. – А Павел Петрович был скор на выводы.

– Понятно, – я смотрел в окно. Поле закончилось, и теперь мы ехали мимо довольно живописной берёзовой рощи. – Сколько на сегодняшний день у Российской империи долгов?

– Порядка пятидесяти пяти миллионов серебра, – практически сразу ответил Васильев. – Это только долг в иностранных банках, ваше величество. Сколько сейчас составляет долг государства, я не знаю. Он постоянно рос. Павел Петрович даже хотел пойти на безумный шаг и убрать из обращения ассигнации. Заменить их серебром и выплатить долги хотя бы иностранным банкам.

– Он не смог бы сделать это безболезненно, – довольно равнодушно заметил я, пытаясь осознать размер дыры в бюджете.

– Павел Петрович и не смог, – осторожно заметил бывший казначей. – Ассигнаций было в ходу на сто пятьдесят – сто шестьдесят миллионов рублей. Точно не скажу, но примерно вот так.

– У вас был план, как погасить хотя бы внешний долг? – резко спросил я, поворачиваясь к нему лицом.

– Если только всё серебро пускать на погашение, а недостаток компенсировать выпуском новых ассигнаций, – он развёл руками.

– Этого нельзя делать, – я покачал головой. – У нас практически нечем обеспечить стоимость наших ассигнаций.

Начинала болеть голова, а тряска вызывала только одно желание: вылезти уже наконец из кареты. Не знаю, есть ли сейчас уже понятие инфляции, и совершенно не помню, было ли нечто похожее в Российской империи в это время, но проводить такой эксперимент мне не хочется. – Вот что, приготовьте мне развёрнутый доклад о налоговом бремени, пошлинах, в общем, обо всём, что приносит доход казне. А также укажите все основные статьи расходов. Мне нужно понять, как обстоят дела, но никто не может дать мне чёткого ответа.

– Вы поэтому вызвали меня, ваше величество? Да ещё и позволили ехать в вашем поезде до Москвы? – спросил Васильев. Похоже, он действительно ничего уже не боится. И ссора с Кутайсовым это только подтверждает.

– А вы против такого положения дел, Алексей Иванович? – вообще-то я не разрешал ему ехать со мной, а приказал занять место в кортеже. Но если сам Васильев так ставит вопрос, то я не против, пускай будет высочайшее позволение.

– Нет, не против, – Васильев покачал головой. – Но мне непонятно, где сейчас находятся ваши близкие друзья? Почему-то никто так и не увидел Витьку Кочубея в вашей свите, – проворчал он.

– Они все заняты, – я натянуто улыбнулся. – Мы все России верные сыны и служим ей, где бы ни находились, – добавил патетично, только руку к сердцу не прижал.

Ну не буду же я ему объяснять, что ещё до казни особо отличившихся в заговоре я начал получать письма от тех самых дружков сердешных Сашкиных. Сперанский не знал, что с ними делать и приносил нераспечатанными, чтобы я сам уже решал. Было там и письмо от упомянутого Кочубея из Дрездена. В своё время Павел очень грамотно лишил старшего сына приятелей, отослав их, в основном, по заграницам. И теперь они все начали рваться на родину. Хоть соболезнования в самом начале вписать не забыли и то хлеб.

Я долго думал, что с ними делать, но так ничего и не решил. Всё равно все, кто сейчас за границей, к коронации обязаны будут вернуться. Там и посмотрим, может, среди этих товарищей кто-то умный затесался. Что-то понять о них по Сашкиному дневнику было невозможно. Он почти никогда не оценивал людей по каким-то профессиональным навыкам. Всё было на уровне понравился – не понравился. Ну, может, ещё возможно, у некоторых с ним совпадали взгляды. В любом случае, нужно хотя бы поговорить с ними, чтобы какое-то мнение составить.

Дорога тем временем стала ровнее, и нас уже не болтало в карете, как нечто малоаппетитное в проруби. Молчание затягивалось, и тогда Васильев, тяжело вздохнув, спросил: – Я буду восстановлен в своих должностях?

– Не во всех, – покачав головой, я резко стукнул в стену кареты кулаком. Кони сразу же начали замедлять шаг. – Пока только в качестве казначея. После коронации я вернусь к этим вопросам. Но доклад о текущих проблемах я жду в ближайшие дни.

– Но я могу сообщить, как обстояли дела только до моей отставки, – напомнил мне Васильев.

– Этого будет достаточно. Я не думаю, что за то время, пока вы были отстранены, что-то существенно изменилось. – Карета остановилась, качнувшись в последний раз, и дверь начала открываться.

– Разрешите задать ещё один вопрос, ваше величество? – Я уже начал подниматься, чтобы выйти, но всё же посмотрел на него и кивнул в знак согласия.

– Задавайте, Алексей Иванович.

– Казнённые господа во главе с Петром Паленом действительно виноваты в том, в чём их обвиняли? – он спросил это на редкость спокойно, словно об урожае свеклы интересовался.

– Да, – также спокойно ответил я. – Эти мерзавцы оказались продажными шкурами и продали родину. Надо сказать, сумма была приличная, они явно не продешевили.

– Я предоставлю вам доклад, ваше величество, как только мы прибудем в Москву, – Васильев сказал это, слегка улыбнувшись. Я так и не понял, зачем он вообще задал мне этот вопрос. Что на самом деле хотел увидеть и увидел ли?

– Ваше величество, что-то случилось? – дверь кареты передо мной распахнул Бобров.

– Да, Юра, случилось. Я внезапно понял, почему предпочитаю ездить верхом. Надеюсь, мой конь под седлом? – легко выпрыгнув из кареты под ироничное хмыканье Васильева, я с трудом сдержался, чтобы не потянуться, расправляя затёкшие мышцы. На меня было устремлено слишком много взглядов, чтобы я почувствовал себя неуютно и ограничился потиранием шеи. – Так что с конём, Юра? – повторил я вопрос.

– Сейчас его подведут, ваше величество, – Бобров обернулся и показал кому-то кулак.

Потекли минуты ожидания. Я нетерпеливо посматривал на начальника охраны нашего поезда, который начал под моим взглядом слегка суетиться.

– В чём дело, Юра? Моего коня срочно понадобилось подковать, а за кузнецом в соседнюю деревню поехали? Что происходит? – спросил я Боброва, нахмурившись.

– Не знаю, – теперь уже нахмурился Бобров. – Разрешите я отлучусь, чтобы выяснить, в чём дело? – дождавшись моего кивка, он быстро отошёл, чтобы выяснить, где заблудился конюх, в обязанности которого входило ухаживать за моим Марсом.

Оставшись в относительном одиночестве, я задумался, вспоминая последние дни в Петербурге перед отъездом в Москву.

Как я и просил Макарова, дело арестованных заговорщиков закрыли довольно быстро. Все они были приговорены к смертной казни через повешение. Князь Волконский что-то пытался кричать про благородное обезглавливание, на что я ему прямо сказал, что обезглавливание надо заслужить. А продажные шкуры не стоят даже той верёвки, на которой их вздёрнут.

Правда, я пощадил их гордость и свои нервы и распорядился сделать казнь закрытой от общественности. Их повесили во дворе Петропавловской крепости, и никаких казусов с верёвками не произошло, как это, помнится, было с декабристами в той истории, которую я помню. Надеюсь, что в этой, ну пусть будет, вселенной декабристы просто не случатся. Не после того, как каждый из оставшихся в живых заговорщиков полностью расплатится за свою дурость.

Судя по докладам, предоставляемых мне ежедневно Макаровым, остальные заговорщики пока сидели тихо, как мыши под веником, и украдкой крестились, чтобы избежать подобной участи. Особенно всем понравилась конфискация имущества. И если некоторые особо горячие головы вполне могли этой самой головы лишиться во имя высоких идеалов, то вот оставить семью практически без средств к существованию способен был далеко не каждый. Хотя я не зверь и не приказывал выгрести всё подчистую. По одному дому и по паре деревушек семьям оставили, чтобы они банально с голоду не преставились. Ведь их не только имущества лишили, но и всех придворных званий, которые очень так неплохо оплачивались. А ещё семьи казнённых были отлучены от двора до отдельного распоряжения.

Как результат, – те же Муравьевы-Апостолы были вынуждены мальчиков из Парижа забрать, потому что денег для содержания их во французских пансионах попросту не было. И это я считал прекрасной профилактикой декабризма.

Вообще я морально готовил себя к тому, что в Москве ко мне пойдут паломники из этих опальных семей, чтобы я их чуть-чуть простил в честь собственной коронации. И сейчас моя голова была забита несколькими вещами: бюджетом и пустой казной, предстоящими нашествиями просителей всех мастей и прибытием Сашкиных друганов. И, как это ни странно, пересмотром придворных должностей. Потому что мне кажется, что это какая-то бездонная дыра, высасывающая из бюджета миллионы, которые вполне могут пойти на более необходимые вещи. На дороги, к примеру.

Хотя большого оглашения казни в газетах не было, так, пара сухих строк, люди Макарова разгоняли слухи по салонам до состояния шторма. Александр Семёнович оказался, как ни странно, совершенно беспринципным типом, не гнушающимся даже откровенными провокациями. И это при том, что более преданного короне человека можно было и не найти, даже если искать, приложив все усилия. Как в нём всё это уживалось, для меня оставалось загадкой. Благодаря его усилиям удалось выявить ещё парочку совершенно упоротых типов, но остальные проявили невиданную стойкость или хорошую обучаемость, тут смотря с какой стороны подходить.

– Что-то случилось, ваше величество? – из кареты вышел Васильев, а я вздрогнул, настолько внезапно прозвучал его голос. – Почему мы стоим?

– Потому что мне не могут подвести коня, – ответил я, глядя в ту сторону, куда убежал Бобров. – Не удивлюсь, если узнаю, что Марса по дороге потеряли, или что его умудрились свести цыгане.

– Ну что вы, ваше величество, разумеется, никто Марса по дороге не терял, – Васильев принялся прохаживаться вдоль кареты, разминая ноги. – И цыгане никогда не смогли бы даже приблизится к вашему скакуну. Да и не было по дороге замечено табора.

– Ага, – я усмехнулся. – Но согласитесь, Алексей Иванович, вы на мгновение задумались о подобной перспективе? На что Васильев только плечами пожал, мол, это же цыгане, с ними нельзя ничего предугадать.

Оглянувшись, я заметил, что двери многих карет распахнулись, и из них начали выходить люди, решившие воспользоваться этой внезапной обстановкой и немного размяться. Я их прекрасно понимаю, ехать куда-то в карете в такой прекрасный летний день было довольно тяжело.

Бобров, похоже, канул туда же, где исчез мой конь, поэтому я подозвал к себе гвардейца из охраны.

– Ваше величество, – он наклонил голову.

– Вот что, устроим-ка привал. Разомнёмся, перекусим, чем бог послал. В такую погоду грех не воспользоваться шансом слиться с природой. А за это время капитан Бобров успеет купить где-нибудь коня, похожего на моего Марса, и как следует его объездить, – добавил я в сердцах.

Гвардеец закусил губу, чтобы не хохотнуть, и с предельно серьёзным выражением, застывшим на лице, дал команду «привал». От стайки женщин тут же отделилась высокая фигурка, и ко мне подошла Лиза.

– С чем связана остановка? – спросила она, улыбаясь.

– Кроме того, что здесь совершенно очаровательный луг, а в карете появляется чувство, что тебя похоронили заживо? – спросил я, подхватывая её ручку, затянутую в перчатку и поднося её к губам.

– Саша, у тебя такие всё же странные сравнения, – она продолжала улыбаться.

– Что же такого странного в том, что я нахожу этот луг очаровательным? Мне никак не могут подвести коня. Я начинаю опасаться, что Марса продали проходящим мимо цыганам, – я говорил, не отпуская её руки, Лиза же тихонько засмеялась. – Но я считаю, что остановились мы довольно удачно, не находишь? Живописное многотравье, пчёлки жужжат, вон там, вдалеке, коровы пасутся. По-моему, это всё-таки коровы, – приложив руку ко лбу, я прищурился и принялся всматриваться в тёмную массу на горизонте.

– Ваше величество, позвольте мне к вам обратиться, – раздавшийся неподалёку голос заставил нас обернуться. – Да пропустите, дуболомы, – прошипел представительный вельможа, пытавшийся прорваться ко мне через гвардейцев, которые не стояли плотной стеной, но тем не менее вполне ненавязчиво опекали нас с Елизаветой, не пропуская никого без особого распоряжения. – Ваше величество, прикажите уже вашим церберам пропустить меня.

– Что вам угодно, Дмитрий Львович? – я сделал знак, и тот самый гвардеец, который объявил привал, отступил, давая дорогу Нарышкину.

– Как гофмейстер двора вашего величества я должен распорядиться всё организовать для пикника, – поклонившись, ответил Нарышкин. – И мне нужно уточнить, мы остановились здесь, чтобы организовать пикник на этом пасторальном лугу?

– Для полноты картины здесь не хватает прелестных пастушек с миленькими специально для нас вычищенными овечками, – я криво усмехнулся. – Без пастушек на пикник я не согласен.

– Так мне отдавать распоряжения? – Нарышкин посмотрел на меня недоумённо.

– В этом нет необходимости, Дмитрий Львович, – покачав головой, я добавил. – В мои планы не входит устраивать полноценный пикник. Всего лишь небольшой отдых, – последнее я проговорил с нажимом. Им дай волю, и мы весь день здесь проведём, а потом будем судорожно искать, где же остановиться на ночь. А для нашего табора это довольно проблематично, и каждая остановка планируется заранее, а вперёд выезжают люди, которые всё готовят к приёму гостей. —Уж вам-то, Дмитрий Львович, как никому другому должно быть известно, насколько важно сегодня доехать до Твери.

– Конечно – конечно, ваше величество, – он снова поклонился. – Я всё понимаю.

И тут к нему подошла весьма миловидная особа. Она так откровенно смотрела на меня, что Лиза невольно нахмурилась.

– Ваше величество, это так чудесно, что вы позволили нам насладиться небольшой прогулкой в таком живописном месте, – проворковала женщина, положив при этом руку на сгиб локтя Нарышкина.

– Вы же помните мою очаровательную супругу, ваше величество? – спросил Нарышкин, расчётливо глядя на меня. – Помнится, Мария Антоновна была представлена вам на Масленицу в Михайловском замке.

– Да-да, что-то такое припоминаю, – рассеянно проговорив, я пытался вспомнить, что писал об этой Нарышкиной Сашка. Ничего на ум не приходило. Все его последние записи были о заговоре и чудовищных метаниях наследника. О женщинах он упоминал вскользь, не заостряя на них внимания. – Такую очаровательную даму, как Мария Антоновна, сложно не запомнить.

Я благосклонно улыбнулся красавице и повернулся к жене, давая понять, что спонтанная аудиенция окончена. Нарышкина чуть заметно нахмурилась. Не понял, у них что, что-то с Александром было? Да даже если и было, по-моему, прекрасный повод дать понять, что всё кончено. Если, конечно, она не идиотка и намёки понимает. А как я уже удостоверился на практике, безголовые курицы крайне редко становились фаворитками, так что она должна понять.

Появившийся Бобров мрачно сообщил, что Марс умудрился потерять подкову, и что мне сейчас подготовят другого коня. Быстро оценив обстановку, он весьма деликатно, надо сказать, оттеснил супругов Нарышкиных, которые всё ещё стояли перед нами и явно не знали, что делать. Я же посмотрел на то тёмное пятно, что привлекло моё внимание до того момента, как Нарышкины решили меня побеспокоить. Теперь совершенно точно было видно, что это именно коровы. Стадо было большое, и пастух едва справлялся с ним, потому что отдельные животные постоянно пытались свернуть налево.

Придворные разбрелись по лугу, похоже, действительно наслаждаясь остановкой. Кто-то вылезал из близлежащих кустов, что немаловажно. В какой-то момент в голове промелькнула мысль, что они мало отличаются от стада, пасущегося неподалёку. А Бобров выступает в роли пастуха, вовремя сгоняя в кучу отбившихся особей.

И тут я почувствовал, что мне тоже желательно слиться с природой в самом примитивном смысле этого слова. Многозначительно посмотрев на Елизавету, я отпустил её руку и направился к ближайшим кустам, а в это время один из гвардейцев уже подводил ко мне коня.

– Юра, ещё десять минут и будем трогаться, – сказал я подбежавшему ко мне Боброву, прежде чем скрыться за густыми ветвями.

Выбравшись из кустиков, я сразу же наткнулся на того гвардейца, что держал под уздцы приготовленного мне коня. Время, которое я дал Боброву, ещё не истекло, поэтому я решил немного проехаться верхом, привыкая к незнакомому коню и давая ему привыкнуть ко мне.

Пустив коня шагом, выехал на поле, заметив, что многие дамы бродят по нему, периодически срывая цветы и подставляя разгорячённые лица лёгкому тёплому ветерку.

Бобров скомандовал выдвижение, и женщины поспешили к своим каретам. Мимо меня проехал Горголи. Я посмотрел на его серое от усталости лицо. С тех пор, как я нагрузил его чудовищной по своему объёму работой, он слегка похудел и осунулся. Вот наглядный пример того, как заговорщики отрабатывают свой промах. Но глаза горели энтузиазмом, особенно когда начало что-то получаться, и он видел результат своей работы.

Ничего, прорвёмся. Даже среди тех трёх сотен заговорщиков есть по-настоящему талантливые люди. Нужно только их энергию направить в нужное русло. Вон как, например, энергию Павла Васильевича Голенищева-Кутузова. Он же прямиком с коронации направится на восток. Ему поручено основать и возглавить первое русское поселение на Аляске. Судя по сжатым в тонкую линию губам, справится. Хотел славы и повышения? Пожалуйста, получи и распишись. Твоё имя, Павел Васильевич, останется в веках, если нигде не накосячишь.

Вдалеке раздался гром, а за нашими спинами небо стало очень быстро затягиваться тучами. Вот только этого мне не хватало! Нахмурившись, я невольно ускорился, пустив коня крупной рысью. Пока мы едем быстрее приближающейся грозы. Надо попробовать от неё оторваться и приехать в Тверь до того, как она нас настигнет.

Глава 2

Мы успели приехать в Тверь до того, как начался ливень. По сути, наш поезд сумел обогнать стихию, ехать впереди неё. Лошади чувствовали приближающуюся непогоду и бежали гораздо резвее обычного. Возницам даже подгонять их не приходилось. Мой Марс всё время пытался перейти в галоп, и я с трудом его сдерживал. Но лошадей понять можно. Куда лучше встречать дождь в тёплой сухой конюшне, похрустывая овсом, чем куда-то нестись под потоками воды, падающей с неба.

В Тверь въезжали вместе с тучами, ветер срывал с головы шляпу, приходилось придерживать её руками. В связи с непогодой губернатор Тверской губернии не слишком старался организовать торжественную встречу с выстроившимися вдоль тротуаров людьми. Ни нам, ни им было слегка не до этого. Нам хотелось побыстрее оказаться во дворце, а народу разбежаться по домам. В такую погоду вполне нормальное желание.

Сам же губернатор Мертенс с особо важными чиновниками и предводителем Тверского дворянства ждал, тревожно поглядывая на небо, в котором были уже видны пока ещё редкие молнии. Когда мы въехали в город, губернатор каким-то невероятным образом узнал меня и направил коня в мою сторону. У него на пути сразу же появились гвардейцы охраны. Вроде бы ехал император себе один, шляпу на голове одной рукой удерживая, и тут откуда-то с боков двое вооружённых офицеров появились.

От неожиданности Мертенс осадил коня, и тот даже попятился назад. Видимо, не такого приёма ожидал Тверской губернатор.

– Бобров, пропусти уже Василия Фёдоровича, – крикнул я, стараясь перекричать вой ветра. Бобров неохотно отъехал в сторону. – Ну что же вы, Василий Фёдорович, подъезжайте. Будете дорогу нам в императорский дворец показывать.

– Что же вы верхом, ваше величество? – губернатор приблизился, и теперь мы ехали бок о бок.

– Не люблю кареты, Василий Фёдорович, в них сильно трясёт, – совершенно честно ответил я ему. – Но если завтра мы не сможем продолжить наш путь, то, пожалуй, я воспользуюсь каретой, и мы посетим некоторые заведения. Надо иногда совмещать приятное с полезным.

– А какие именно заведения хочет посетить ваше величество? – Мертенс вытер платком лоб.

– Я пока не знаю, утром сообщу, – ответил я, сильнее наклоняя голову. Тем не менее успел заметить, как Мертенс снова начинает вытирать лоб. – Что с вами, Василий Фёдорович?

– Да что-то душно, ваше величество, – пробормотал губернатор так, что я его едва услышал.

– Ну, это не удивительно, гроза же надвигается. Перед грозой всегда духотища стоит, – сочувственно произнёс я, пригибаясь ещё больше, потому что ветер совсем уже в ураган пытался превратиться. – Ничего, дождь пойдёт, полегчает. Главное, чтобы нас этот ветер в волшебную страну не унёс, – пробормотал я себе под нос.

Молнии сверкали уже совсем близко, и мы заткнулись, стремясь побыстрее добраться до дворца. Дождь хлынул сплошной стеной, как только мы с Елизаветой вошли в Путевой дворец.

– Что за погода! – ко мне подошла Мария Фёдоровна, говорила она по-французски. Это был своеобразный демарш против моего произвола. Но, подозреваю, что происходил он оттого, что вдовствующая императрица просто-напросто не могла выучить русский язык в достаточной степени. Более того, она не хотела его учить. – Александр, посмотрите, на наших несчастных придворных вылилось столько воды за минуту! Они все ужасно мокрые, а туалеты дам превратились в нечто невообразимое, – и она злорадно посмотрела на Гагарину, которая в этот момент снимала шляпку с обвисшими полями. – Нам всем нужно задуматься, сын мой.

А ещё у неё появилась новая фишка: Мария Фёдоровна перестала обращаться ко мне «ваше величество» всячески подчёркивая, что я её сын. Особенно публично.

– О чём нам нужно задуматься, матушка? – в тон ей задал я вопрос. – О том, что после такой жары всегда идут грозы? Это законы природы, и не нам пытаться что-то в них изменить.

– Это прежде всего препятствие на нашем пути, – высокомерно заявила она.

– Бросьте, матушка, – я отвечал ей исключительно на русском языке, не без скрытого злорадства наблюдая, как иногда сбоит её внутренний переводчик. – Лично я считаю подобные задержки благословением. Они позволят мне осмотреть город и сделать это внимательнейшим образом. Чего никогда не произошло, если бы не эта гроза.