Зорка Венера

© Анна Вислоух 2025

© ООО «Лира», 2026

От автора

Эту повесть я посвящаю памяти моих родителей, Петра Андреевича и Наталии Семеновны Костенко, которые познакомились в городе Дрогобыче Львовской области в 1946 году. Написана она по реальным событиям, как сегодняшним, так и происходившим много лет назад.

Я не участвовала в специальной военной операции на Украине, которая началась в феврале 2022 года. И этот вопрос – а могу ли я вообще писать на такие темы, – конечно, стучал в голове, болезненно о себе напоминая, когда я обдумывала идею повести, а потом начала писать ее. После того как рассказ, из которого книга потом и получилась, победил в конкурсе одного из издательств, я окончательно поняла: все, что я делаю как русский писатель, как патриотка России, я делаю правильно. И никто меня в этом не переубедит.

У меня есть личные причины обратиться к этой теме – нацизма, украинского национализма и бандеровщины. Эта тема так же неэксклюзивна для авторов, участвовавших в тех событиях, как неэксклюзивна тема холокоста (о котором я тоже написала книгу), так же, как неэксклюзивна тема Великой Отечественной войны. Скорее всего, мы потеряем что-то важное, если в книгах о нацизме их персонажи будут показаны только с точки зрения свидетелей или преступников.

«Литература не может передать вызывающих оцепенение цифр, но она может стать свидетельством, стать памятью», – писала Джейн Йолен, автор современной книги для подростков «Дьявольская арифметика» о нацистском лагере смерти Аушвиц.

«Зорка Венера» – это художественное произведение со всеми допущениями и выдуманными ситуациями, присущими беллетристике, хотя здесь есть реальные действующие лица. Я по-прежнему остаюсь верна документально-художественному жанру, в котором работаю. Имена очень известных в прошлом персонажей я оставила без изменений, как и имена моих родителей. Но имена выдуманных героев выбрала сама, так что любые совпадения будут случайны.

«Никто, – говорил Константин Симонов, – не может сказать: я знаю о войне все! Все о войне знает народ. Так давайте записывать народ».

И я записывала, часами прослушивая свидетельства реальных людей, прочитывая тома документальных источников. В тексте приведены подлинные документы, хранящиеся в архивах и изданные в сборниках. Их, повторю, было много, но основные назову: Сборник документов и материалов о сотрудничестве украинских националистов со спецслужбами нацистской Германии «Документы изобличают», изданный в Киеве в 2004 году, «Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Документы. В 2 томах», «Черная книга. Зверства бандеровцев» и «Черная книга. Зверства современных бандеровцев – украинских неонацистов», изданные в Москве в 2022–2023 годах, а также книги Ярослава Галана.

И моя задача как писателя состояла в том, чтобы выбрать из своей и чужой памяти самое значимое, бьющее прямо в цель, как винтовка снайпера. Я тоже считала себя мобилизованной, когда писала эту книгу. Мобилизованной на тот фронт, который сегодня проходит не только по линии боевого соприкосновения, но и по сердцу всех неравнодушных людей.

Я благодарна всем, кто помогал мне написать и отредактировать эту книгу. Всем людям, рассказывавшим в интернете свои истории, бойцам, делившимся моментами войны и быта. Таких рассказов в сети много, но нужно было вычленить в этом множестве самое главное, передать эти истории по-своему, не изменив сути. И наверняка будут еще изданы тексты из воспоминаний очевидцев, вроде тех, что собирали писатели после Великой Отечественной, истории, сохраненные в том виде, в котором их рассказали. Это обязательно нужно сделать!

Кира

Если еще немного поднажмут сзади, этот толстый дядька совсем на нее уляжется. Ну неужели нельзя хотя бы немного соблюдать дистанцию! Кира раздраженно уперлась плечом в живот толстяка. Ни с места. Да это не пузо, а бронежилет какой-то! Сказать ему, что ли?

– Мужчина… Мужчина! – Кира побарабанила мужичка по крутому животу, обтянутому застиранной майкой. – Вы не могли бы так на меня э-э-э… Не напирать. А то я просто свалюсь на свою соседку!

Тот кинул взгляд вниз и хмыкнул.

– Ты сидишь, голубушка, а я стою. Как и большинство в этом дерьмовом автобусе! Видали ее! Расселась, еще и недовольна! Такси заказывай или личное авто с шофером! Прынцесса, вишь!

Кто-то сзади громко заржал, автобус дернулся на светофоре, толстяк совсем упал на Киру, она отпихнула его, подлезла под рукой, в нос шарахнуло потом. Кира отчаянно пробиралась к выходу в давке. Наконец толпа выдавила ее из автобусного нутра, и Кира облегченно вздохнула.

Ну и пусть не доехала пару остановок до дома, прогуляется. Ей это нужно, просто пройтись по знакомым с детства улицам, успокоиться. Ужасный был сегодня день. Во-первых, поссорилась с Машкой, лучшей подругой. Из-за ерунды какой-то. Кира стала возмущаться, что из-за этой, как ее… специальной военной операции, что так внезапно началась, ушли с российского рынка брендовые магазины, и во что мы теперь будем одеваться?!

На страну и русских обрушились будто тонны грязи, нас все ненавидят, началась паника. Вчера узнала, что ее одноклассник Мишка, талантливый программист, рванул в Латвию, там у него бабушка жила… Не будет работать «Макдоналдс», закрывают границы, перестают выдавать визы…

Это что, опять железный занавес? Предположим, при нем Кира не жила, но много слышала от родителей. Толком никуда не могли пойти, в ночной клуб там или арт-пространство. Да и не было их вовсе. Не могли поехать за границу, только в так называемые соцстраны, и обязательный сопровождающий в группе от этих самых… От «органов».

Папа рассказывал, как дедушка ездил таким сопровождающим. Типа руководитель группы. Да какой сопровождающий, соглядатай это, шпион самый настоящий! Шпионил за людьми, подслушивал, подсматривал. Ну и отвечал за то, чтобы никто не сбежал, наверное.

И вот когда она стала все это Машке говорить, та на нее как-то странно посмотрела. Тебе что, спросила, эти поездки важнее того, что людей в Донбассе уже восемь лет убивают? Детей, стариков? Важнее жизни той малышки и ее мамы из Луганска, которую разорвало снарядом? Нет, она в своем уме, как можно это сравнивать?

Ах, да, забыла, у них же в Луганске родственники, Маша рассказывала, что там какие-то ужасы происходят, а люди не уезжают, ополчение даже собрали. Еще восемь лет назад. Но что бомбить их будут, не ожидали. И правда, гадство это. На своих же жителей бомбы! В голове не укладывается. Но ведь это другое государство уже. Получается, мы с соседями теперь воюем? Со славянами, со своими, значит… Братьями, получается, как бы они ни открещивались.

Кира все эти аргументы предъявляла, втолковывала подруге. Нет, ну разве она неправа? Конечно, Машка никуда не ездила: ни по России, ни за границу тем более, у нее мама очень больна, не до того им. А Кире было жалко все путешествия, накрывшиеся медным тазом. Вон Испанию планировали, Грецию. А теперь только Турция и осталась. Слово за слово, Машка надулась, схватила свою сумку со стола и выбежала из аудитории. Понятно, нервы у нее сейчас на пределе. Но так ведь тоже нельзя. Только о себе думать!

Кира досадливо поморщилась и пнула камешек, попавшийся на дорожке. Нет, с Машкой нужно помириться, ясен пень. И Артема сегодня не было на парах, а Кира так хотела его увидеть. Артем, Тема, Темыч…

Да понятно, про слишком красивых мужчин она сто раз слышала от девчонок: зачем нам такие красавцы, мучайся потом с ними, от ревности загнешься раньше времени. Но Кира ничего не могла с собой поделать, ее как молния ударила, когда она увидела его в первый раз на общем собрании первокурсников. И красота здесь ни при чем, так она себя уговаривала. А если это любовь? Да, с первого взгляда. Ну а разве она дурнушка? Нет, вполне себе симпатичная стройная девица, и ухажеры у нее были. В школе вон Генка… Вспомнив про Генку, Кира снова поморщилась. Эту историю она старательно забывала уже пару лет. Забыла, считай.

Ну и во-вторых… Утром мама чуть ли не ультиматум поставила. Мол, теперь, дорогая доченька, придется слегка пересмотреть свои хотелки. В сторону уменьшения. У ее отчима Степана обнаружилось не сильно тяжелое, но довольно неприятное заболевание, нужна операция. Он основной кормилец в семье. И вообще… Надо так надо. Но стоит операция дорого, и новый айфон, который ей обещали на день рождения, теперь будет ехидно ухмыляться с витрины магазина.

Короче, не видать ей его как своих ушей без зеркала. Намекнула бабушке: поможешь? Но та даже разговаривать на эту тему не стала. «Ты же знаешь, Кирюш, у нас в приюте беженцы. Я и так туда почти всю пенсию отдаю…» Только и слышно вокруг: специальная военная операция (ее уже коротко называют СВО), беженцы, фонды, сборы! Почему это все должны люди оплачивать?

Да, во время той, Отечественной, войны люди тоже все свои сбережения отдавали, танки даже были именные. Но ведь сейчас совсем другое время! Бабушка несколько раз намекала, чтобы Кира помогла им в приюте. Но обида жгла Киру, и она никак не могла отделаться от мысли, что все вокруг против нее и так и норовят лишний раз сообщить, какая она бесчувственная.

Но как-то быстро они забыли, что Кира все время подрабатывает санитаркой в гнойном отделении, а в прошлые каникулы вместо того, чтобы укатить с друзьями на море, осталась с Машиной мамой в городе, а Машку отпустила отдохнуть. Так еще и с их псом Пряником возилась, когда он что-то на улице сожрал и его всю ночь тошнило.

Вот так всегда и бывает. Правильно в мультике пела старуха Шапокляк: «Кто людям помогает, тот тратит время зря, ха-ха!» А тут еще этот автобус и противный потный мужик! Все одно к одному. Настроение совсем испортилось. Она зашла в свой подъезд, нашарила в сумке ключи. Хоть бы никого не было дома, сейчас пристанут с расспросами: что да как, чего ты такая грустная и т. д. и т. п.

Кира открыла дверь и увидела на вешалке пальто бабушки Ани. Ну да, сегодня она хотела зайти, что-то маме передать. Или забрать. Неважно. Она здесь, на кухне, похоже, и сейчас начнутся расспросы. Кира вздохнула, стала ожесточенно стаскивать ботинки – запутались шнурки. Она стянула их кое-как, отшвырнула и попала прямо в кота Мартина, не вовремя высунувшегося из-под вешалки. Кот заполошно мяукнул и метнулся на кухню, жаловаться.

Из кухни выглянула бабушка.

– Что-то случилось? Ты что такая… взбудораженная? – Анна Петровна сделала паузу, словно поискала слово помягче. Но Кире было все равно. Она не собиралась ни перед кем отчитываться. Молча прошла в свою комнату, хлопнула дверью. Да, некрасиво. Тогда нечего лезть к ней! Видно же, что человеку плохо!

Кира упала на кровать и накрыла голову подушкой. Но бабушка не заходила, больше вопросов не задавала, и Кира понемногу успокоилась. Она стала перебирать в памяти сегодняшние происшествия, взвешивая их значимость, и уже совсем было решила позвонить Машке, как дверь в комнату приоткрылась.

– Я просто сказать, что ухожу, – бабушка помолчала. – Работы много, беженцы снова приехали, большая партия…

Вот этого ей говорить было не нужно. Кира почувствовала, как ее уносит волна негодования и еще чего-то нехорошего, некрасивого, за что в обычной жизни ей стало бы стыдно. Буквально через минуту стало бы. Но она больше не могла сдерживаться. Не хотела.

– Беженцы, беженцы! Кругом только и слышно: война, фронт, СВО еще какое-то выдумали! – Киру словно что-то толкнуло. Будто снова вошедшее в обиход слово «беженцы», произнесенное вслух, включило в ней сигнал протеста, оголенные провода внезапно заискрили. – Зачем нам это все, ты можешь мне ответить? Это не наша война! Вот зачем мы в нее влезли, а? Жили бы себе, никого не трогали, и нас бы никто не трогал! А теперь все нас ненавидят, одни угрозы, границы закрыли, визы не выдают! Все шмоточные магазины от нас отказались, бренды все ушли. Был туризм – и где он сейчас? Мы с детства знали: весь мир открыт. Теперь все закрыли. Ага, Турция осталась, только туда как-то не хочется после сообщений в СМИ о драках с украинцами. Новые иностранные фильмы… Ну, вся надежда на пиратов, но как-то это гадко.

Кира ударила кулаком по подушке, словно это она была во всем виновата. Подушка промолчала, а Кира завелась еще больше.

– Зарубежные звезды вообще больше не приедут. Знаю, ты скажешь сейчас: пустяки. Хорошо, с трудом, но соглашусь. Смотрим российский спорт, одеваемся на рынке, да и старина Хэм с Ремарком остались. Про «наше все» молчу. Но главное-то не это! Нас всех оставили на краю… Помнишь крепость Нарын-кала в Дербенте? Там еще такая площадка обрывается вниз, с нее, нам гид говорила, пленных сбрасывали. Так вот, мы все на такой площадке стоим с завязанными глазами. Что будет, если сделать шаг? А можно просто умереть в двадцать лет. Представить сейчас хоть какое-то приличное будущее нереально, надо серьезно включить фантазию. И то вряд ли получится увидеть свет в конце тоннеля. Все мы, русские, теперь виноваты. Ах, не мы убиваем? А это никому неинтересно! Теперь типа друзья и партнеры бывшие, поуехавшие в том числе, нам возмездие обещают и клянут что есть сил! – Кира это выпалила на одном дыхании. – Так еще и «Макдоналдс» закрывается. Сегодня последний день!

– О Господи, – с облегчением выдохнула бабушка, – я уж подумала, труп в прозекторской вскочил во время занятия и откусил у тебя кусок беляша, который, я знаю, ты жуешь втихаря от препода.

Кира не собиралась сдаваться.

– Да конечно, тебе смешно! Вам все время весело. Только и можете повторять: нам бы ваши проблемы! А они есть, проблемы эти! Вам на них плевать. И на нас вам плевать! Вы все за нас решаете. А нас кто-нибудь спросил: нафига мы на эту Украину поперлись, что мы там забыли? Мы же тоже граждане этой страны! Как голосовать, так обязательная явка, как на митинг какой официальный – обеспечьте явку от факультета, на «Бессмертный полк» – чтобы была колонна…

Кира махнула рукой и отвернулась, мол, что тебе объяснять, ты сейчас мне снова мораль читать начнешь про родителей своих да про войну. Сто лет назад эта война была, все забыть никак не могут.

Она театрально всхлипнула. Но ответа не последовало.

Бабушка стояла у стола, зачем-то подравнивала сваленные в стопку Кирины тетради. Она сложила ручки, вставила их к карандашницу, смахнула невидимую пыль. Кира только хотела что-то съязвить, как бабушка заговорила:

– Тут на днях такой случай произошел. Есть у нас повариха Оля, ворчит все время, ругается, мол, еще на нашу голову привезли, корми их тут всех, а наши дети чем хуже? Мы ее успокаиваем, пытаемся объяснять. Просто муж у нее пьющий, она одна детей тянет, вот и сдают нервы. А вчера…

Бабушка повернулась к Кире и посмотрела ей прямо в глаза. Кира отвела взгляд: такого выражения лица бабушки она не помнила.

– А вчера… Оля что-то совсем разбушевалась и как швырнет половник, тот об кастрюлю пустую, а кастрюля – на пол кафельный. С грохотом. И вдруг дети, что были в столовой, молча упали на пол, старшие прикрыли младших. И так лежали, пока не подбежали воспитатели и родители… Первое время, как они приехали, если где-то какой-то шум или выстрел, заходишь, они уже с пакетами стоят. Если поблизости что-то грохнет, они в доме под стенкой сидят.

Бабушка замолчала, еще раз поправила уже аккуратную стопку и вышла из комнаты. Обиделась, наверное. Ну так что ж, Кира тоже имеет право на свое мнение. И ее друзья имеют. Они взрослые люди. Нечего всех под одну гребенку грести.

Она достала телефон. Быстро набрала в мессенджере: «Тём, поехали в „Мак“ ночью, типа прощаться, он седня последний день работает. Машке напиши. Она на меня надулась, может не ответить».

Звякнул ответ: «А твой отчим отвезет нас? А то потом как назад?» Кира: «Ну щас буду уговаривать, он любит, когда я подлизываюсь». Маша на ее сообщения и послания Артема так и не ответила.

Кира зашла на кухню, пошарила в холодильнике, нашла холодную курицу, поставила в микроволновку разогревать. Ей снова вспомнилось бабушкино перевернутое лицо. Вот и она туда же, не хочет воспринимать ее переживания всерьез! Кира поежилась. Смотрела на нее как на предателя какого-то. Но это неправда, Кира не была уж совсем бесчувственной дурочкой. И бабушка Аня немало в ее голову вложила информации по истории войн на русской земле.

И книг Кира много читала о войне, о нацизме и фильмы смотрела. Они еще до ковида успели съездить в Польшу и Беларусь. Бабушка очень хотела показать ей те места, откуда пошел их род. Были в Бресте, где жила бабушкина подруга тетя Зоя, в Брестской крепости, ездили в Хатынь. Там Кире вдруг стало плохо, она почувствовала, что на нее словно наползает какой-то синий туман, зазвенело в ушах.

Бабушка тогда перепугалась. Они с тетей Зоей ее несли на руках, а она не могла даже ничего сказать, словно забыла все слова. А когда они домой вернулись, бабушка с подругой уложили ее на диване в комнате, а сами сидели на кухне чуть не до рассвета, все говорили, говорили.

И пели. Кира запомнила очень красивую песню: «Зорка Венера ўзышла над зямлёю, светлыя згадкі з сабой прывяла. Помніш, калі я спаткаўся з табою, зорка Венера ўзышла». Это был романс на стихи белорусского поэта Максима Богдановича. Она тогда не все поняла, песня была на белорусском, но тетя Зоя ей пересказала смысл. Двое влюбленных расстаются, но он просит ее смотреть на звезду Венеру и вспоминать его. И он будет в это же время смотреть и вспоминать ее. Почему-то эта история Кире запомнилась и очень понравилась. Романтичная. Наверное, поэтому.

Но происходящего сейчас она, хоть убейте, не понимала. Да, они привыкли к комфортной жизни. Что здесь плохого? Не за это разве боролись те, кто…

Нет, она, конечно, очень хочет понять. Но никак не может взять в толк: почему всем нельзя просто жить, работать, растить детей, ездить друг к другу в гости? Почему нужно убивать друг друга? Чего же вам, люди, не хватает? Эти вопросы она задавала уже несколько лет назад, когда они с бабушкой были на образовательном семинаре в музее лагеря смерти Аушвиц в польском городе Освенциме. Бабушку пригласили как журналиста, а Киру та взяла с собой. И уж точно никогда Кира не забудет, как они побывали в архиве музея. Как ходили по его территории, как слушали все, что рассказывала пани Мария, бывшая учительница, прекрасно владевшая русским. Как ее правильно назвать? Гид, экскурсовод? Но сотрудники музея несколько раз повторили, что этот путь по лагерям не экскурсия – это слово сюда не просто не подходит, оно кощунственно. Это именно Путь. Кира так про себя и назвала это путешествие во времени.

Бабушка договорилась с архивистами Аушвица, что придет в архив еще раз, ей нужны были какие-то документы. Их пообещали найти. Анна Петровна до пенсии работала в областных и федеральных газетах и скрупулезно собирала все сведения о преступлениях нацистов. На вопросы Киры отвечала туманно: книгу хотела написать.

Архив размещался в одном из бывших блоков лагеря, которые выглядели как в годы Второй мировой. Показывали теперь эти, на первый взгляд, вполне обычные здания из красного кирпича и то, что было внутри, группам из всех стран мира. Из России их, правда, было не очень много, а немцы, израильтяне везли сюда своих детей целыми автобусами. Кира видела несколько таких групп.

Вообще они часто слышали немецкую речь, когда шли по территории лагеря. И в связке с лагерным антуражем этот резкий, на генетическом уровне нелюбимый язык производил жуткое впечатление: будто время остановилось или обратилось вспять. Кира поразилась мужеству, с которым немцы приезжают в Аушвиц-Биркенау, самый большой нацистский лагерь Европы, с детьми и внуками. Что ими движет, ради чего они тут? Чувство вины, желание рассказать всем об этом, чтобы знали, чтобы не забывали… Это, видимо, тоже.

Потом их группу привели к памятнику недалеко от места захоронения останков советских военнопленных с надписями на польском и русском языках: «Памяти советских военнопленных – жертв нацизма. Здесь покоится их прах. Светлая память погибшим». Рассказали, что за могилой ухаживают волонтеры, молодые поляки и немцы.

Когда они с пани Марией подошли к этой могиле, встретили там юношей и девушек в синих одинаковых куртках. Молодые люди красили ворота ограды. Поздоровались. Ребята на английском спросили, откуда группа.

«Из России, – сказала Кира. – А вы?» – «А мы немцы», – ответил один из них. Все молчали. Кира почувствовала, как по лицу текут слезы, отвернулась.

Кто-то из российской группы произнес: «Данке, ауф видерзеен». И они пошли дальше. Долго шли. Молча. Потом Анна Петровна сказала: «Ну вот… За могилой советских военнопленных ухаживают представители нации, развязавшей одну из самых страшных войн на планете. Хотелось бы думать, что эти ребята новую войну не начнут…»

Кира еще раз оглянулась. Белокурый долговязый паренек помахал ей рукой. «У, фашист недобитый», – недобро подумала Кира и передернула плечами, показывая свое отношение к этим правнукам врагов.

А на следующий день они приняли участие в Марше живых. Как объяснили Кире, назвали его так по ассоциации с Маршем смерти, в который в январе перед освобождением лагеря эсэсовцы погнали изможденных людей за шестьдесят километров в свой тыл. Дошли не все. Российская группа шла в общей колонне вдоль железнодорожной рампы в Биркенау.

Рядом с ними бодро вышагивали довольно пожилые женщины, о чем-то переговаривались на английском.

«Where are you from?»[1] – вдруг повернулась к Кире одна из них. Та слегка растерялась, но быстро сориентировалась: «We are from Russia». – «Oh, wonderful! And we are from America, California».[2] Кира вежливо ей улыбнулась, хотела спросить, почему она здесь, но шустрая старушка уже догоняла свою группу.

Тут она снова увидела вчерашнего белокурого немца. Он был все в той же синей куртке, которую выдавали волонтерам, помогал катить коляску с каким-то пожилым мужчиной. Кира отвернулась, но паренек окликнул ее: «Стррраствуйте!» Произнес приветствие по-русски, довольно чисто, с раскатистым «р». «Привет!» – буркнула Кира.

«И ауф видерзеен», – добавила про себя. Но паренек остановился, протянул руку. «Фот, я хотель подарит. Тебье. Вам…» Кира посмотрела, что он ей протягивал. Что это? Какой-то кусочек стекла, но не острый, будто оплавленный. «Перите. Это мы нашель там, кде всорвали крематориум, зондеркоммандо, фосстание… На памьят».

Кира машинально взяла желтоватый осколок.

«Ты говоришь по-русски?» – «Йа. Да. Немношк. Но я буду учить!» Паренек махнул ей рукой и покатил коляску дальше, в сторону мемориала, где должно было состояться торжественное мероприятие. Кира хотела спросить, как его зовут, но не успела.

Больше она мальчишку не встретила. Десять тысяч человек со всего мира собрались, шутка ли? Стеклышко, завернутое в платок, убрала в сумку. Да, на память. Если исчезнет наша память. Не хотелось бы даже думать, что тогда будет…

Разве она это не понимает? Но почему тогда все вокруг словно отстранились от нее? Словно они видят что-то такое, что проходит мимо нее. Машка, лучшая подруга, видит, а Кира нет. Упрямство и желание во что бы то ни стало настоять на своем – мама всегда за это ее и упрекала.

Да если бы она понимала, что неправа, разве бы так упиралась? Нет, конечно! Только ведь она права, права! Отмотать бы все назад, как кинопленку… Или заснуть, а проснуться – и нет никакой СВО, все живут мирно и счастливо. Эх…

Кира вяло дожевала показавшуюся безвкусной курицу. Вернулась в свою комнату, подошла к книжному шкафу. Стеклышко лежало в коробке со всякими милыми сердцу вещичками: значками, маленькими сувенирами, привезенными из поездок, заколками и колечками. Кира покопалась в коробке, нашла стеклышко. Оно тускло блеснуло в свете лампы.

Память… Но ведь это было так давно! Какое мы сегодня ко всему этому имеем отношение? У нас что, в соседней, когда-то братской республике снова нацизм возродился?! Нет, этого просто не может быть. Кира бросила стеклышко в коробку и закрыла ее.

Кира не долго уговаривала отчима отвезти их в ближайший «Макдоналдс» «прощаться». Степан, простой водитель-дальнобойщик, появился в их семье не так давно и изо всех сил старался понравиться падчерице. Она вежливо улыбалась на его шуточки, грубоватые, но добрые, на сближение не шла, держалась вежливо, но отстраненно. Кира мечтала только об одном: поступить в мединститут в Москве и уехать из дома, начать самостоятельную жизнь.