Скиталец. Божественные проповеди

Когда Морен ступил за калитку, его встретила лаем рыжая собака. Куцик зашипел на неё кошкой, и та оцепенела. Заскулила, прижав уши, тявкнула в недоумении, но не отступила. И заголосила снова. Подумав, что укусить она всё же не решится, Морен прошёл к крыльцу и постучал. Из глубин дома раздался женский голос. Дверь распахнулась, и встретившая его женщина так и обомлела, выронив край фартука из рук. Краска сошла с раскрасневшегося от работы лица, взгляд забегал. Было ей на вид лет сорок – высокая, стройная, будто лета фигуры не коснулись вовсе, густая тёмно-русая коса до пояса. А морщин много, и проседь в волосах.

– Прошу прощения, что потревожил. – Морен чуть склонил голову в знак уважения и приветствия. – Меня послал отец Радим.

Женщина тут же изменилась в лице: распахнутые в удивлении губы сомкнулись, румянец вернулся, взгляд ореховых глаз загорелся решимостью. Спина выпрямилась, плечи расправились. Она вновь огляделась, но уже не испуганно, а настороженно, и, убедившись, что соседей поблизости нет, отступила, приглашая его в дом.

– Входите скорее, – велела она.

«Как быстро может прогнать страх одно лишь имя человека, которому доверяешь», – удивился про себя Морен. Однако, идя за хозяйкой в горницу, он размышлял, что страх-то её никуда не делся: только теперь не Скиталец был его источником.

Внутри дом оказался просторен и светел, и даже комнаты располагались иначе, нежели в простой избе, – на городской манер. Да одна только горница могла вместить в себя крестьянскую землянку. Наверх вела лестница из светлого дерева, а на западной стороне, куда падали первые рассветные лучи, Морен заприметил красный угол. Полочку, укрытую вышитой солнечными узорами салфеткой, и образы святых на ней в золочёных рамах. Там же висел на верёвке амулет в форме всё того же солнца с острыми гранями лучей.

«Верующие, значит, – отметил для себя Морен. – А в церковь не ходят».

Но так или иначе всё указывало на высокий достаток семьи. Жили бы в другом месте, сошли бы за бар, а то могли и стать ими.

– Вы уж простите, муж в мастерской, – обратилась к нему хозяйка и раскрытой ладонью указала за стол, приглашая гостя присесть. – Позову его щас.

– А чем занимается ваш муж? – проявил любопытство Морен, охотно занимая предложенное ему место.

– Золотарь он. С серебром и золотом работает.

– Здесь? Не в городе?

– А чего, – махнула она. – Здесь до города рукой подать, пара дней пути. А до шахт, где руду копают, и того ближе. А там её можно по дешёвке с рук купить, ему же лучше. Лошадь в деревне есть, сам и ездит, заказы берёт, потом отвозит. На жизнь с лихвой хватает. Все бояре в Дубраве его поделки носят. Вы едите?

– Да.

– Угостить вас чем?

– Нет, спасибо.

– Я пойду тогда… мужа позову.

Морен остался в горнице один. Пока он размышлял: может, стоило спросить разрешения завести коня в стойло, накормить да напоить его, – за спиной раздался шорох и приглушённые шепотки, похожие на копошение мышей в соломе:

– Подвинься, мне не видно.

Он повернулся, стараясь не выдать своего внимания, будто всего лишь в окно глядел, но краем глаза увидал их. Хозяйские дочки, две девчушки аккурат того возраста, как рассказывал Зофим. Они прятались на лестнице, подглядывая за ним из-за угла. Та, что постарше, оказалась совсем высокой – младшая едва доставала ей до подбородка. Девочки затаились: Морен и видел-то лишь юбчонки, тонкие белые ручки, держащиеся за косяк, да большие глазищи из-под косынок, разглядывающие его с любопытством. Он хотел было их окликнуть и сказать, что им не стоит его бояться. Но тут по комнатам разнеслись шаги, и девчонки юркнули обратно за угол, испугавшись, как бы им не влетело от отца.

Вместе с хозяйкой в комнату вошёл и отец семейства: грузный, коренастый мужчина с округлой бородой и тонким хвостом пшеничного цвета, туго стянутым у затылка. Ресницы и брови его были такими светлыми, что терялись на бледном лице. Мозолистые руки казались удивительно маленькими для такого тела. Рубаха опрятная, чистая. В вороте сверкнул золотом лучик кулона в форме солнца. Хозяин низко поклонился Морену в знак уважения и лишь после этого сел за стол напротив. Ответного поклона не ждал и не обиделся, когда Скиталец лишь кивнул. Представил и себя, и жену, хотя Морен уже знал их имена от отца Радима, но не стал упоминать о том. Хозяйка к ним за столом не присоединилась, захлопотала у печи, явно готовясь подать угощения, от которых отказался Морен.

– Дарина сказала, вы от Радима к нам, – начал Ефим издали.

– Верно.

– Как он?

– В добром здравии, – без зазрения совести солгал Морен, считая, что им всем так будет спокойнее. Ведь помочь старцу с его бедами никто из них не мог. – Тревожится о вас, потому и послал меня. Говорит, от вас вестей нет с тех пор, как умер отец Лукьян.

Ефим усмехнулся горько.

– Новый епархий не внушает доверия. Мы пока лишь присматриваемся к нему. Не думали мы, что месяц-другой молчания вызовет такую тревогу у отца Радима. Мы благодарны ему, но тревожится он зря. Всё у нас благополучно. Живём в достатке, ни в чём не нуждаемся, детей растим… Скоро сватать уж. Передайте ему наш поклон и благодарность.

– Я здесь не только и не столько затем, чтобы справиться о вашем благополучии.

Ведя разговор, Морен то и дело поглядывал на Дарину и видел, как напряглись её плечи при упоминании детей. Она явно слушала со всем вниманием.

– Радим сказал мне, что Единая Церковь – а точнее, архиерей Родион – охотится за вашим сыном. Он послал меня затем, чтобы я забрал вас и сопроводил в Каменьград. А там посадил на корабль, который доставит мальчика и всю вашу семью в Заморье. Он уверен, что только там вы будете в безопасности.

За спиной у Ефима звякнул горшок, который Дарина выронила из рук. Тот не разбился, и хозяйка, поспешно извинившись, убрала его под стол. Но Морен заметил, что по глине побежала трещина. Ефим обернулся и встретился с Дариной взглядом, тревога читалась на лицах обоих. Они вели немой диалог, сомнения плескались в глазах. Морен не вмешивался. Наконец Ефим покачал головой и снова обернулся к нему.

– Боюсь, что… это невозможно. Мы не стали тревожить отца Радима, но сын наш… скончался уж давно. Лихоманка, сами понимаете. – Голос Ефима захрипел, и он прочистил горло, силясь справиться с собой. В глаза не смотрел. – Так что некого спасать, – добавил он сипло, едва слышно. – А дочки наши… нормальные они.

– Я сочувствую вашему горю, – произнёс Морен как можно мягче, вновь бросая взгляд на спину матери и её поникшие плечи. – Отец Радим не сказал мне, что не так с вашим сыном. И зачем он мог понадобиться его преосвещенству.

– Всё с ним было так, – вклинилась в разговор Дарина.

Почти бросив кувшин с дымящимся клюквенным киселём между мужчинами, она со стуком поставила перед ними чашки и блюдо с сушками. А затем и сама села за стол и продолжила, глянув прямо в глаза Скитальца:

– Он просто родился с особенностями. Не по вашей части, – отрезала она, перечеркнув на корню все возможные сомнения. – Как только мальчик чуть подрос и мы поняли, что он другой, сразу в церковь отнесли. Хорошо, что нам отец Радим попался… Святой человек, он и сказал нам, что всё с нашим сыном в порядке. Не Проклятье это, просто… так бывает.

– Это ведь он посоветовал вам перебраться сюда, подальше от людских глаз? – спросил Морен, хотя и так слышал об этом от самого Радима. Но не хотел выдавать, как многое о них знает, не ведая при этом главного.

– Да, – подтвердила Дарина. – И все эти годы мы следовали его наставлениям и советам, потому что именно ему обязаны всем, что имеем. Но то, о чём он просит сейчас… – Она покачала головой, прикрыла глаза. – Всё это не имеет смысла.

Теперь стало ясно окончательно: именно она глава в доме и она же принимает решения. Просто при чужих мужа позорить не хочет, а может, и сам Ефим уверен, что его слово важней. Умная женщина, а ещё смелая. Морен решил, что именно до неё достучаться нужно. Не верил он им, скрывали что-то. О девочках даже Радиму не сказали. Либо жив сын и прячут его, либо дочки такие же, да признаться боязно.

– Даже если мальчика больше нет в живых, вашей семье всё ещё может грозить опасность. – Морен говорил спокойно, но веско. – Архиерей может не поверить вам, решить, что вы прячете его, выдавая за мёртвого. Или что ваши дочки родились с такой же особенностью, что и он.

Лицо Дарины стало мертвенно бледным. Она вновь встретилась глазами с мужем, который, наоборот, всё больше хмурился и багровел. Поразмыслив, он ещё раз прочистил горло и заговорил сам:

– И всё же то, что вы говорите… Зачем наш сын нужен самому архиерею?

– Я не знаю, – признался Морен нехотя. – Но то, как был встревожен отец Радим – настолько, что попросил меня о помощи, – говорит о многом.

– Сорваться вот так, без оглядки, уехать даже не в другой город, а в Заморье. – В словах Ефима эхом отдавались сомнения и страх. – У нас здесь хозяйство, дом, доход… А там что?.. Не можем мы вот так.

– Разве вы уже не сделали это однажды ради сына?

– Тогда всё проще было, – отрезал Ефим. – И он маленький, и я знал, что ремеслом семью прокормлю, и люди рядом добрые были. А там что? – спросил он вновь и покачал головой. – От всего сердца спасибо и вам, и отцу Радиму, но любая другая беда кажется мне милосердней, чем смерть на чужбине в нищете и голоде.

– Авось обойдётся?.. – поддержала мужа Дарина, но в голосе её звучало ещё больше сомнений.

Морен видел, что они колеблются, и понимал, насколько им страшно. Он запугал их, но неизвестность пути пугала ещё сильнее. Давить не хотел, да и не видел смысла, потому как и сам думал: вдруг обойдётся? Не знал он, чего ждать от архиерея, не знал и чего ждать от Охотников. Кого послали за ними, как скоро прибудут они и с каким поручением? Быть может, услышав, что мёртв мальчик, в самом деле воротятся ни с чем. Не станут же сыны и посланники Единого Бога отнимать детей у матери, да ещё и на глазах у целой деревни? Одно дело – карать язычников, то их долг обязывает, другое дело – тронуть преданных верующих. Большим грехом считалось проливать людскую кровь, коли та под защитой Единого Бога. Уговорами, угрозами и силой заставить поехать в Липовец – это могут, но нечто большее…

Ещё и Масленица эта. Если Охотники явятся, пока не завершился праздник, то обязаны будут вмешаться, разогнать гуляния, хоть и считали многие, что смысла в том нет. Зофим и тот рукой махнул. И всё же могли они этим воспользоваться. Подумав о том, Морен снова глянул на Дарину.

– Вы празднуете Масленицу?

Она удивилась и от растерянности ответила предельно честно:

– Конечно, нет! Знаю, что многие на то глаза закрывают, а всё же грех это – старым богам поклоняться. Всё равно что силу им давать.

Ефим закивал, соглашаясь, и Морен выдохнул от облегчения. Но это лишь давало отсрочку, пока Охотники с языческими обрядами борются, и не решало проблему в корне: тащить волоком целую семью… Морен себе это слабо представлял. Поэтому предложил, давая и им, и себе время на раздумья:

– Если я не ошибаюсь, праздник завершится уже сегодня, верно? – уточнил он и, получив утвердительный ответ, продолжил: – Оставайтесь дома. На гулянья ни ногой. Если Охотники всё же явятся на ваш порог, то пусть видят: вы преданы Церкви и Единому Богу. Я же вернусь утром. До тех пор вы должны принять решение: отправитесь со мной все вместе или я заберу лишь девочек, чтобы доставить их в безопасное место. Полагаю, без вас их там ждёт монастырь. Но если останетесь, никто за их благополучие – и, главное, жизнь – поручиться не сможет. Отец Радим вам всего лишь отсрочку дал, дюжину лет счастливой жизни подарил. А теперь не хочет, чтобы старания его пропали зря.

Морен понимал, что говорит жёстко: давит, запугивает, ещё и на чувство вины и долга ссылается, но иного выхода не видел. Оставалось надеяться лишь, что посаженные им семена прорастут к утру и родители примут верное решение.

Он ушёл, так и не отведав угощения со стола. Но когда прощался с хозяином и хозяйкой на пороге дома, приметил краем глаза, что дочки их сидят на самом верху лестницы и подслушивают.

Когда за ним закрылась дверь, Дарина обернулась к мужу.

– Уезжать надо, с ним. Неспроста это всё.

– Куда мы поедем? – ответил тот, глядя с укоризной. – Чем я там на жизнь зарабатывать стану? Ты предлагаешь нам с голоду умереть?

– Ты хороший мастер, твои руки в любых краях на вес золота будут. Тревожно мне, как ты не понимаешь!

– Мы столько лет от беды бегали. А теперь он предлагает к ней самим отправиться. Ты хоть представляешь, какой это путь до Каменьграда? Зимой да по весне, по снегу и раскисшим дорогам! Это тебе не недельку в седле аль на повозке, это месяцы дороги… А ещё там как-то обжиться надо. Даже если всё хозяйство продадим, на первое время, может, и хватит… Но он-то хочет уже с утра сорваться! Дурость это!

Но, заглянув в глаза жены, Ефим обмяк, как провинившийся пёс, и смягчился:

– Не верю я ему, понимаешь? Ну что они могут нам сделать? Одно дело – люд простой, но уж архиерей не пойдёт против законов божьих. Не причинят они нам вреда. Тем более когда услышат, что нет уж в живых мальчика. Придут на порог, поговорю я с ними, они и уедут. Нечего с нас взять.

Дарина посмотрела на него в упор, но смолчала, проглотила слова о том, что думает о законах божьих. Или, верней, о том, как трактуют их люди.

– И всё же неспокойно мне, – стояла она на своём. – Давай хоть детей с ним отправим?

– А потом что? Знаю я, вреда им не причинит и до Каменьграда довезёт, ну а потом что? Как жить они там будут, среди людей чужих, без родных и крова? Прав он, монастырь их ждёт, да разве им там место?.. Даже если денег посылать, малые они совсем. Я уж немолод и не верю, что сам нас потяну, в чужих краях оказавшись, а уж они…

Он замолчал, обдумывая, и наконец сказал горько:

– Замуж им надо. Так и убережём…

– Да как ты себе это представляешь?! – разъярилась Дарина. – А если не по любви? А если муж не защитит?! Не станет, и всё тут! А то и сам обидит! Вскроется правда, и сам в монастырь али Церковь отдаст. И толку тогда? Из огня да в полымя? Подумай, чем мы рискуем и что можем потерять: к чёрту дом, но детей своих, если отец Радим прав окажется… Тебе что дороже?! – выпалила она с укором. – Сытая и безбедная жизнь или чтоб они и мы сами целы остались?

– А по-твоему, лучше в чужих краях с голоду помереть?!

Они сами не заметили, как перешли на крик, пока сверху не хлопнула дверь. Видать, кто-то из детей услышал, что родители ругаются, и решил дать о себе знать. Они всегда так делали, когда хотели пресечь их ссору. Оба затихли тут же, обернулись на лестницу, прислушались. Но ни шагов, ни шорохов, ни голосов не раздалось из верхних комнат. И всё же продолжать разговор теперь не имело смысла, и Дарина сокрушённо покачала головой.

– Тревожно мне, сердце не на месте, с тех пор как он у нашего порога появился, – произнесла она чуть слышно. – Чую, не к добру всё это.

– Может, и так… – согласился вдруг Ефим вполголоса. – Дай время подумать. Дел сейчас невпроворот, позже поговорим.

Он развернулся и ушёл обратно в мастерскую, поникший под тяжестью навалившихся бед. Дарина же упала на лавку, обессиленная. Вздохнула, собралась с духом и позвала строго:

– Ну! Кто из вас подслушивает? Выходите, не стану бить.

Морен же, оказавшись на крыльце, задержался. Окинул взглядом заснеженный остров и качающиеся заросли рогозы, тёмные воды реки, по которой неспешно плыло ледовое крошево, ощетинившийся кронами густой хвойный лес… и соседние дома с резными крышами, разделённые высоким забором. Вдохнул покой и тишину этого края, далёкого от большой земли. Подошёл к коню и ожидающему на луке седла Куцику, подставил ладонь, чтобы тот перебрался на неё, и велел:

– Оставайся здесь. Схоронись где-нибудь, чтобы тебя не видели. И если что случится – зови меня.

Камыш был слишком мал, чтобы иметь постоялый двор, поэтому Морен вернулся в церквушку и упросил отца Зофима пустить его переночевать на праздник и посоветовать, куда можно пристроить коня, – пользоваться гостеприимством семьи Серебряных и давить на них своим присутствием он не хотел. Да и не приглашали они, чего уж тут. Лавку на ночь Зофим для него нашёл, а вот коня велел отвести к соседям.

– Я тебя к Харитону отправлю, – разъяснил он. – Он в Камыше вроде как главный. Купец местный, мужик зажиточный, часто в Дубрав товары возит. У него одного здесь конюшня и лошади в ней есть.

О Серебряных расспрашивать не стал, уточнил только, всё ли верно в архивных записях, оставшихся после отца Лукьяна. Морен подтвердил, что мёртв мальчик давно, и Зофим был тем доволен.

Издревле повелось в Радее, что нельзя в праздник прогнать гостя со своего порога, поэтому купец Харитон и супруга его приняли Скитальца с распростёртыми объятиями. Даже ночлег предлагали, но явно выдохнули от облегчения, когда Морен заверил их, что заночует в церкви. Однако связку баранок в руки пихнули – примета плохая, отпустить гостя в праздник без угощения. А уж если прогнать его или в просьбе какой отказать, так и вовсе жди беды. Морен нередко пользовался этим.

Но и в обратную сторону работало: ежели воспользоваться чужим гостеприимством сверх меры или вред какой хозяевам причинить, разгневаются боги и накажут наглеца. И мало кто помнил или даже знал, что карали за то старые боги, а не новый. А может, никому просто дела не было, ведь чучело Морены сжигали в последнюю ночь Масленицы тоже по языческим, а не новым обычаям. Простой люд размышлял так: за кем из богов правда, не знает никто, а значит, лучше и тех и других умаслить на всякий случай.

Мёрзнуть всю ночь в продуваемой из всех щелей церквушке Морену не хотелось, поэтому он решил прогуляться и всё же глянуть на праздник. Одежды его привлекали взгляды, но люди обходили стороной, не выказывая неприязни. Пару раз торговцы даже норовили угостить его со своего прилавка, но Морен показывал им связку баранок и неизменно отказывался. Когда же на площади стало совсем людно, а небо начало чернеть, он поспешил уйти подальше от глаз.

Морен любил праздники. От вида веселящихся людей, звуков музыки и смеха на душе неизменно становилось теплее. Но он предпочитал наблюдать за гуляньями со стороны, а не участвовать в них. В толпе людей он чувствовал, что ему здесь не место, и чувство это крепло тем сильнее, чем чаще случайные встречные отводили глаза, стараясь не глядеть на него.

К ночи улицы, кроме главной, опустели, прохожих стало совсем мало, весь Камыш высыпал на праздничную площадь. Разожгли костры, и о Скитальце позабыли вовсе. Начались игры. Юноши взбирались по смазанному жиром столбу, чтобы достать с верхушки сапоги да связку баранок, но неизменно валились в снег под дружный девичий смех. Боролись, стоя на шестах, поднятых над землёй, до первого падения. Другие делали из палок да железных концов ухвата бычьи рога и, надев их на голову, бодали девок, стараясь попасть ниже спины, а те уворачивались, смеялись и отпрыгивали. Детишки помладше играли в салочки, пихая пойманных в спину, чтоб проигравший упал лицом в снег. Повсюду вился аромат блинов, коими все угощали друг друга без разбору. Даже соревнование устроили по поеданию их на скорость, чтобы получить в награду ещё больше сластей. Каждый веселился как умел, как больше было ему по нраву.

Морен наблюдал издали. Он нашёл себе укромный уголок на лавке под раскидистой ивой, что росла у высокого забора одного из дворов. Отсюда он мог наблюдать за праздником, оставаясь в стороне, никем не замеченный. Если кто и проходил мимо, то все спешили дальше, к площади. В отличие от простых людей Морен почти не чувствовал холода и не нуждался в тепле, но даже он ощущал жар, исходящий от больших костров. И нет-нет да поглядывал на чучело Морены, в чью честь получил своё имя.

Как много осталось на этом свете тех, кто ещё помнил и чтил Старых Богов? Их имена и деяния забылись, подвиги, что прежде передавались из уст в уста, канули в летах. Почтение пред ними сменилось страхом. Хотя никто и по сей день не знал наверняка, они или Единый Бог наслали на людской род Проклятье, которое и сам Скиталец носил в крови. Когда взошло на небе Чёрное Солнце, люди один за другим стали обращаться в чудовищ. Одни изменились сразу, другие – многим позже. С тех пор прошло уже более трёх сотен лет, но до сих пор любой мог обратиться в монстра, коих простой люд прозвал нечистью. Ведь кровь их была черна, а нечистая кровь даровала нечистую силу, как говорили в народе. И лишь немногие из этих чудовищ сохраняли рассудок и ясный ум, как и сам Морен.

Из омута мыслей его вырвала тень, накрывшая лицо и заслонившая свет от костров. Морен поднял глаза и увидел девчушку лет пятнадцати. Высокая, выше сверстниц, в красивом вышитом по подолу сарафане и серой шубейке, отороченной соболиным мехом. Волосы спрятаны под тёплой шалью. Из приметных черт – светлые ресницы и брови, почти теряющиеся на лице. Цвет глаз в полумраке было не разобрать, хоть и смотрела девчушка прямо на Морена. Без страха, с любопытством, широко раскрыв зенки.

Подивившись такому вниманию, Морен вопросительно вскинул брови. И тут ему на колени опустился Куцик. Клюнув хозяина за рукав, повернул голову к девчушке и крикнул вороной. Та задышала чаще, то ли испугавшись, то ли разволновавшись, и отступила, будто передумала разговор заводить. И Морен поспешил окликнуть её, пока не сбежала:

– Чего тебе? Случилось что?

– Вы Скиталец, верно? Вы к нам в дом приходили.

– Серебряных? – уточнил Морен, хотя и так знал ответ.

Девчонка кивнула и представилась:

– Меня Ирис зовут.

– Тебя родители послали или сама пришла?

– Сама.

– Родители знают, что ты здесь?

– Нет, – призналась девчушка нехотя, вжимая голову в плечи. – Точнее, матушка знает. Я её долго упрашивала, а как пообещала, что сразу вас найду и в гуляниях участвовать не стану, так она и отпустила.

Теперь всё вставало на свои места. Куцик прилетел не оттого, что беда случилась, а потому что старшая дочь из дома вышла, вот он за ней и последовал. Вспыхнувшая с его появлением тревога тут же улеглась. Приняв случившееся, Морен разломил баранку из связки на маленькие кусочки и принялся скармливать их птице.

– И чего же ты от меня хочешь? – обратился он к девчушке.

– Познакомиться хотела. И узнать, зачем к нам приходили.

– Я же знаю, что вы с сестрой подслушивали. Так что нового ничего не скажу.

– Вы нас заберёте? – спросила она прямо, хотя губы её дрожали, то ли от холода, то ли от волнения.

Храбрая. Морен давно усвоил для себя, что смелый не тот, кто не ведает страха, а кто наперекор ему идёт. Легко быть смелым, когда ничего не боишься.

– Силой – нет. Сначала убедить попытаюсь. Знаешь, что родители твои решили?

Она замялась, потупилась, вновь вжала голову в плечи, разглядывая высокие сапожки. Спросила разрешения и опустилась на лавку рядом с Мореном. Куцик, так и сидящий на коленях хозяина, повернул голову, с любопытством разглядывая её жёлтым глазом.

– Папа против уезжать, – призналась Ирис. – Мама же хочет нас с сестрой с вами отправить. Только тревожно им. И остаться страшно, и в путь пускаться боязно. Вот я и подумала, если получше вас узнаю… вдруг ей спокойнее станет?

– Мудро. А если нет? Если я не заслужу твоего доверия?

Ирис глубоко задумалась, прежде чем дать ответ:

– Совру. Или промолчу. Я успокоить её хочу, а не правду вызнать.

– Правда в том, что здесь вам оставаться нельзя. Отец Радим беспокоится о вас, а я никогда ещё не видел его настолько встревоженным. Чем раньше пустимся в путь, тем лучше. Твои родители уже проходили через это: бросили всё и отказались от прежней жизни, перебрались сюда, почти в глушь, ради сына. По-моему, сейчас это ничем не отличается от того, что тогда.

– Неправда. Тогда они знали, куда едут. А ещё помнят они, как тяжело было, поэтому и не хотят переживать это снова.

– Сколько тебе тогда исполнилось? – попытался подловить её Морен.

Но не вышло.

– Не родилась я ещё, – выпалила она без запинки.

Примечания