Хроники двух авантюристов

Глава 5

Пасха

Совещание в штабе полка затянулось глубоко за полночь. Сошлись на том, что надо срочно добыть как можно больше информации о планах бунтовщиков-загорщиков, готовящих столь коварную и масштабную акцию. Контрразведка полка даст команду своим агентам, нацелит их на решение именно этой задачи. За те годы, что русский гарнизон стоял в Луцке, контрразведка всё-таки не сидела сложа руки и какую-никакую агентурную сеть всё же создала, и теперь настал тот момент, когда это должно было принести пользу — получить сведения, которые определят многое в дальнейшем развитии событий, а в конечном итоге — спасут немало жизней.

И это сработало.

За три дня до Пасхи удалось узнать в общих чертах планы бунтовщиков, и вообще — кто они есть такие. Оказалось, что главный вдохновитель, руководитель и организатор этих польских патриотов, радетелей за Великую Польшу «от можа до можа» — пан Кшиштоф Краевский, из местной польской шляхты, господин лет шестидесяти. В его ближнем кругу было около дюжины поляков помоложе, каждый из которых командовал боевым отрядом. Численность этих отрядов была разной — от десятка и до полусотни бойцов. Более того, каждый из этого нижнего звена имел указание по первому же приказу командира привлечь еще нескольких добровольцев из своего окружения, и чем больше — тем лучше. Всё это вместе могло составить серьезную силу.

Похоже, что пан Краевский хочет задействовать всю эту скрытую до поры, до времени силу пасхальным утром, то есть в ближайшее воскресенье. Сбор командиров верхнего звена намечен в ночь на пасхальное воскресенье в каком-то тайном месте, в каком — пока неизвестно. Видимо, там они получат последние распоряжения и команду к началу действий.

Их план был основан на том, что пасхальным утром для нижних чинов и рядовых гарнизона службу будет проводить полковой священник во дворе замка-крепости Любарта, а большая часть офицеров пойдет на праздничную службу в православный Свято-Троицкий кафедральный собор и другие церкви. Вот там-то бунтовщики и хотят на них напасть. Сразу пойти на штурм крепости, где расквартирован гарнизон, они не решатся — сил недостаточно. А вот после того, как в храмах будут уничтожены офицеры, вот тогда они могут всей массой навалиться на крепость.

Таким образом план поляков-заговорщиков состоит из двух частей: первая часть — нападение и уничтожение большинства русских офицеров в храмах, а вторая — массированное нападение на обезглавленный гарнизон.

С колокольным звоном к заутрене будет отдан приказ начать первый этап — блокировать Свято-Троицкий собор и другие православные церкви, куда придут на праздничную службу русские офицеры, и уничтожить их.

— Мы должны предотвратить всё это! — полковник обратился ко всем. — Во славу царя и Отечества мы обязаны задушить эту ползучую гидру мятежа!

— Трудность в том, — размышлял начальник штаба гарнизона капитан Гнедич, — что мятежников много, это тайные, скрытые, рассредоточенные силы. Мы не можем их отловить по отдельности. Однако, у них есть большой недостаток — они плохо вооружены. Поэтому на прямое столкновение, в открытый бой они не пойдут. Пока… Пока, например, не захватят наш арсенал и не вооружатся. Вот тогда они могут задавить нас массой… Нам нужно придумать что-то похитрее, чтобы не допустить этого…

После долгих раздумий, обсуждений, споров, полковник утвердил план действий, с которым согласились все офицеры, присутствующие в штабе.

Начальник штаба полка капитан Гнедич подвел итог:

— Наш план действий будет такой. Первое. Чтобы не спугнуть заговорщиков, к праздничной пасхальной заутрене группы офицеров в приподнятом праздничном настроении демонстративно идут к храмам. Они должны быть вооружены, но оружие должно быть спрятано под одеждой.

— Сколько и какие именно храмы — определяем мы. Не будут же заговорщики нападать на те церкви, где не будет наших офицеров. Это, конечно, кафедральный собор, ну и еще две-три (думаю этого будет достаточно) церкви вокруг.

— Второе. Ночью, под покровом темноты поблизости с каждым из намеченных нами храмов скрытно займут позиции усиленные вооруженные отряды. Численность отрядов? Думаю дюжины хорошо вооруженных солдат будет достаточно. Разве что у Свято-Троицкого собора — две дюжины.

— Третье. Эскадрону кавалерии за стенами замка быть в состоянии полной боевой готовности, чтобы в случае тревоги мчаться к месту вооруженного нападения крупных сил мятежников, если таковое будет. Эскадрона будет достаточно, чтобы разогнать плохо вооруженную толпу.

У разработанного плана была еще одна — главная часть. Перечисленные меры должны быть предприняты скорее «на всякий случай», если вооруженных столкновений всё-таки не удастся избежать.

Главный же удар должен быть нанесен в другом месте — надо будет резким внезапным ударом одномоментно отсечь «голову» этой «гидре бунта».

Контрразведка, к счастью для русских, установила, что своеобразный «штаб» бунтовщиков находится на хуторе Хвылынский, где обитает пан Краевский. Именно у него, у пана Кшиштофа, в ночь на Пасху соберутся его командиры боевых отрядов. Именно оттуда утром они разойдутся по своим отрядам с приказом начать нападения на русских в церквах. Сигналом к началу будет звон праздничных колоколов.

Вот там, на этом хуторе, и надо будет накрыть всю верхушку бунтовщиков вместе с самим паном Краевским. И сделать это надо так, чтобы не улизнул ни один командир. Без своих командиров, не получив от них команды, ни один из отрядов бунтовщиков не начнет боевые действия.

Для подстраховки на дорогах и тропинках, ведущих от хутора, надо устроить засады, чтобы перехватить тех, кому всё же удастся сбежать из хутора, а этого исключать нельзя. Эту задачу поставили перед полуротой подпоручика Тонкова.

— Господа офицеры, еще раз обращаю внимание, — в завершение совещания сказал полковник Забелин, — все приготовления к нашей операции должны быть сделаны в строжайшей тайне, скрытно.

Еще до рассвета, в темноте ночи, расставив засады на двух дорогах и нескольких тропинках, ведущих от хутора, сам подпоручик, взяв с собой одно из отделений, скрытно лесом прошел на опушку туда, где она подходила ближе всего к хутору. Приказал залечь здесь цепью вдоль опушки, а сам с четырьмя бойцами расположился в середине этой цепочки у неглубокого овражка, который как раз шел от хутора в лес.

«Если бы я, в случае атаки, захотел скрытно уйти из хутора, я бы побежал не по дороге и не через открытое поле, а вот по такому овражку» — здраво размыслил Андрей.

Апрель. Прохлада пасхального утра. День обещает быть ясным, а пока утренний туман делал все вокруг — лес, поле — таинственно-призрачным…

Подпоручик Тонков лежал в траве под кустиком, ветви которого уже дали молодую, еще не полностью распустившуюся листву, покусывал прошлогоднюю сухую травинку, а в голове у него неспешно менялись картинки из детства: праздничное пасхальное утро, у всех вокруг приподнятое настроение, улыбаются, христосоваются, слышен радостный перезвон колоколов…

«Устроить резню в такое утро?! Какими же злобными созданиями надо быть? Да христиане ли они вообще!?»

Из своего укрытия подпоручику была видна окраина хутора, въезд по одной из дорог, опушка леса, из которого выбегала эта дорога. Нет, «видна» — это не правильно сказано. Он знал, что она — дорога — там, но сейчас ее скрывал утренний туман, стелющийся по полю.

Но вот в тумане от леса по дороге и по другим направлениям к хутору обозначилось какое-то скрытое движение, промелькнули какие-то тени.

«Всё! Началось. Наши пошли…» — понял подпоручик.

…Со стороны овражка послышался приглушенный шорох сухой прошлогодней травы и легкий треск тонких веточек, ломающихся под чьими-то ногами. В дымке тумана, крадучись, по овражку прямо на них пробирались двое.

— Взять их! — крикнул подпоручик, когда те приблизилось и оказались прямо в полукольце русской засады.

Сам он с обнаженной шпагой выскочил прямо перед ними, перекрывая дорогу вглубь леса. Двое других его солдат перекрыли дорогу сзади, отрезая им путь к бегству. Еще двое с боков — справа и слева от Андрея.

— Пся крев! — выругался тот, что был немного впереди, выпрямился, уже не скрываясь, и выхватил офицерскую шпагу. У второго в руке блеснула сабля.

Подпоручик внимательнее всмотрелся в своих противников. Мгновение они стояли, замерев, друг напротив друга, но этого мгновения хватило, чтобы они узнали друг друга.

— Ба! Да это ж наши старые знакомые! Ну, привет, тезка! — воскликнул подпоручик Тонков и уже по-французски:

— Салю, мсье Бжезневский! — и бросился на противника.

Клинки, лязгнув, скрестились. Они снова замерли.

— Мсье, вы же дали слово офицера — не выступать против русских! — сказал Андрей прямо в лицо Бжезневскому, давая тому шанс опустить шпагу и сдаться.

Анджей не ответил, только криво оскалился.

Противники сделали шаг назад и стали медленно кружить, не спуская глаз друг с друга, каждую секунду готовые броситься в драку.

— Этот мой, — крикнул Андрей своим, — займитесь другим.

Схватка была ожесточенной — противники стоили друг друга. Шпаги звенели от разящих и парирующих ударов. В какой-то момент скрещенные шпаги сцепились гардами8. Противники были так близко, что чувствовали горячее дыхание друг от друга. Подпоручик воспользовался заминкой и нанес удар кулаком свободной левой руки в лицо Бжезневского. Тот не ожидал такого приема, на мгновение потерял контроль, и Андрей выбил шпагу из руки Анджея.

Поручик приставил свой клинок к груди Бжезневского, еще раз давая шанс сдаться, но тот внезапно выхватил из-за пояса уже взведенный пистолет и выстрелил Андрею в грудь. Еще до выстрела подпоручик, как опытный дуэлянт, успел автоматически закрыть грудь согнутой в локте рукой. Пуля пробила предплечье и, скользнув по ребру, ушла куда-то в сторону. Андрей упал…

Бжезневского тут же скрутили, как и Вацека, который почти не сопротивлялся. Обоих позже доставили в замок, в расположение гарнизона, и посадили под стражу.

Подпоручика Тонкова, как смогли, тут же перевязали и на телеге, взятой на хуторе, доставили в полковой лазарет, располагавшийся там же в замке. Андрей был бледен от потери крови, но чувствовал себя вполне сносно, если так можно сказать о человеке, которому прострелили руку и бок.

Позднее подпоручику рассказали, что контр-операция по захвату заговорщиков прошла вполне успешно: всю верхушку бунтовщиков взяли, и даже обошлось без большой крови. Часть из них, вместе с паном Краевским, взяли прямо на хуторе. Других — тех, что смогли убежать из хутора — взяли грамотно расставленные подпоручиком засады вокруг хутора.

Пасха в городе прошла спокойно, без эксцессов. Только в костёле и других католических храмах было непривычно малолюдно.

Всех арестованных под конвоем отправили в Киев. Там по решению военной комиссии Анджея Бжезневского, как иностранного подданного, интернировали9 и приговорили к пятилетней ссылке — ему предстояло отправиться этапом вглубь России.

Раненого подпоручика Тонкова из полкового лазарета сразу же переправили в дивизионный госпиталь, оттуда доставили в Минск, где подлечили уже основательнее. Как только состояние раненого позволило, его отправили до полного выздоровления в Санкт-Петербург под надзор столичных врачей.

Перед отправкой в Минск в госпитале подпоручика Тонкова навестил отец Паисий. Андрей этого никак не ожидал, поэтому, когда батюшка вошел в палату, он сначала даже не понял к кому — в палате кроме него лежали и другие раненые и хворые. Отец Паисий обошел всю палату, благословляя каждого, а потом подошел именно к нему.

Андрей был еще слаб от потери крови, да и рука была еще далеко не в порядке — пуля все-таки задела кость, но, когда батюшка подошел к его кровати, Андрей стал неловко вставать.

— Лежи-лежи, сын мой, — отец Паисий рукой мягко удержал его, перекрестил.

— Видится мне, что тебе предстоит дальняя дорога, потому и решил заглянуть к тебе, рабу божьему Андрею. Выздоравливай, набирайся сил — они тебе понадобятся. Но еще более тебе понадобятся силы духовные. Будь благочестив, скрепи свое сердце верой, сдерживай свой норов, и… Да благослови тебя Господь! — перекрестил подпоручика и ушел, оставив Андрея Тонкова в задумчивости.

«О какой-такой „дальней дороге“ говорил батюшка? — размышлял Андрей. — А ну да. Сначала Минск, потом в Санкт-Петербург — путь неблизкий. Что ж, спасибо вам, отец Паисий, за ваше благословение.»

Он и представить себе не мог, насколько дальний путь ему предстоит.

И еще одному Андрею, Анджею по-польски, предстояла по-настоящему дальняя дорога.

Казалось бы судьба, случайно столкнув этих таких разных тёзок — Анджея и Андрея, теперь навсегда развела их в противоположные стороны. Но… Пути Господни неисповедимы…

Глава 6

В ссылку

Группу польских бунтовщиков из Луцка под конвоем перевели в Киев в распоряжение военной комиссии вместе с бумагами на них — записками отделения контрразведки при полковом штабе с описанием обстоятельств задержания и со всей информацией по задержанным.

Решение по хорунжему австрийского гусарского полка Анджею Бжезневскому, по рождению австрийскому подданному, военная комиссия приняла быстро. Дело-то было ясное: примкнул к польским повстанцам, участвовал в подготовке бунта в Луцке, оказал вооруженное сопротивление, покушался на жизнь российских военнослужащих, ранил офицера. Смягчающие обстоятельства: подданный Австрии, союзницы Российской Империи, при сопротивлении обошлось без смертоубийства. Приговор: присвоить статус интернированного. Мера пресечения: высылка на пять лет на поселение в глубь России подальше от места преступления.

На момент задержания Бжезневский не был военнослужащим воюющей с Россией страны, поэтому он не мог считаться военнопленным. Однако, он определенно мог быть отнесен к категории потенциально опасных граждан иностранного государства, а следовательно статус интернированного для Бжезневского был вполне справедливым.

Местом ссылки значился совершенно неизвестный Бжезневскому город — Вологда. Где это? В какой стороне? Как далеко? Сколько времени займет дорога туда? Всё это Анджею было неведомо.

Позже, уже на этапе, от других пересыльных он узнал, что Вологда — это старинный русский город где-то на севере в непроходимой глуши среди лесов и болот. Поговаривали, что путь туда не близок и займет месяца два. Услышав это Анджей даже присвистнул: «Ого!»

Бжезневскому повезло: оказалось, что этап был уже сформирован — около полусотни человек. В чем повезло? В том, что ему не пришлось, как некоторым, сидеть в тюрьме месяцами и ждать, пока наберется достаточно ссыльных, чтобы укомплектовать этап. А месяцы в тюрьме — это вам не сахар, уж поверьте! Хоть приговоренных к ссылке собирали со всей Мало— и Новороссии, с новых западных земель, но было их не много, потому и этап формировался довольно долго.

Состав этапа был разношерстный. Были тут и уголовники, и беглые крестьяне, и каторжники. Была тут и небольшая группа таких же как он — интернированных. Эти были на привилегированном положении, если можно так выразиться. Отношение к ним со стороны охранников и конвойных было помягче — зуботычины им не раздавали при любом удобном случае, как другим. Но это оказалось не главной привилегией. Главное оказалось в другом.

Перед отправкой этапа всех построили на тюремном дворе. Кому-то, самым злостным и опасным, надели кандалы, кого-то связали полегче. Женщин — хоть не много, но и они были — совсем не связывали. Группа интернированных, среди которых был и Анджей Бжезневский, стояла отдельно от общей массы. Их было с десяток.

Вышли конвойные. Открылись ворота, и через них во двор въехала арестантская карета. Карета — это громко сказано. На самом деле это был довольно вместительный темно-зеленый фургон на колесах с упряжкой из пары лошадей.

Двое конвойных загнали интернированных в эту «карету», закрыли заднюю дверь и сами устроились здесь же на скамье. Другие двое — впереди на облучке. Один из них был начальником конвоя, второй — кучером. Начальник конвоя дал знак трогать, кучер дернул вожжи, протяжно крикнул «Ну-у!», и зеленый фургон не спеша тронулся.

Вот она — привилегия! Их повезут! Не пешим ходом тысячу километров, как весь остальной этап, а в этом экипаже. «Шикарно! — невесело подумал Анджей в тряском полумраке фургона, — Но за что такая привилегия?» Загадка эта открылась позже.

Бжезневский, занявший место сзади у маленького окошка с решеткой, видел через него, как следом из ворот тюрьмы под печальный звон кандалов нестройными рядами по трое вышли бедолаги-арестанты. Им, в отличии от него и его соседей по фургону, предстояло идти по дорогам бескрайней России пешком.

Анджей вздохнул… Впереди лежала неизвестность.

Арестантский фургон имел четыре оконца с крепкими решетками. Они давали немного света, но его было достаточно для того, чтобы Анджей мог разглядеть соседей, сидящих на трех лавках вдоль стенок фургона.

Все молчали. Кто-то сидел, понуро опустив взгляд, кто-то смотрел в пространство перед собой, ничего не видя, кто-то исподтишка поглядывал на соседей. Судя по всему, никто здесь не был знаком друг с другом. У самого Бжезневского за те несколько дней, что он провел в общей тюремной камере, тоже не было случая ни с кем сблизиться, да и смысла особого не было. Теперь другое дело — им предстояло провести долгие дни в тесном пространстве фургона.

«Надо бы познакомиться, — подумал Анджей, — дорога-то длинная.»

«Но как с ними общаться? На каком языке?» Сам Анджей знал три языка, на которых говорили в его окружении — немецкий, венгерский и польский. Знал он еще и французский, как любой отпрыск приличного состоятельного семейства. А они — его невольные попутчики? Кто они вообще?

Бжезневский стал внимательно разглядывать сидящих в фургоне, делая для себя предположения, кем они могут быть. Это была интересная игра.

Вот молодой парень — явно из солдатиков, бывших. Наверное, по глупости попался русскому патрулю где-то в Польше или на западно-украинских землях. Наверняка, и большинство других из тех же краев. Самые беспокойные для русских места. А это значит, что по-польски они должны знать.

А вот прилично одетый молодой человек чуть старше Анджея, судя по одежде — европеец. Немец?

Еще один — солидный господин с надменным выражением лица. Как он вообще попал в эту компанию? Кто он такой? Похож на спесивого польского шляхтича. Гонора с него русские еще не согнали.

«А сам я? — задумался Анджей, — Кем я им представляюсь?»

— Панове, — обратился он ко всем по-польски, — дорога, мне кажется, нам предстоит длинная. Не будем же мы все время молчать? Давайте, знакомиться. Я — Анджей Бжезневский, гусарский хорунжий в отставке. Австрийский подданный.

Представились и другие, но не все. Тот, кого Анджей про себя назвал «спесивым шляхтичем», не удостоил общество в тряском фургоне своим вниманием. Кто-то назвался просто именем, без подробностей.

Тот, кого Бжезневский посчитал немцем, оказался шведом Маркусом Винбланом. Он хорошо знал немецкий. Они разговорились и постепенно сблизились.

Бжезневский рассказал ему о себе, о своих «приключениях». Винблан — о себе. Он оказался лекарем, фармацевтом, знатоком лечебных трав и снадобий. В плен к русским попал, как он сам сказал, по недоразумению. Его позвали к раненному, оказать помощь. Это оказалась тайная конспиративная квартира польских националистов-патриотов, куда и нагрянули русские. Забрали всех. Особенно разбираться не стали. Попытка Винблана оправдаться тем, что он врач, медик, оказывал помощь больному, что он вообще не поляк, а швед, только ухудшило его положение. Он и думать не думал, что русские плохо относятся к шведам. Лишь позже сообразил, что, если подумать, шведы воевали с русскими чуть ли не всю первую половину прошлого века. Вспомнить хотя бы Северную войну10, Карла XII, Полтаву. Да и позже их отношения трудно было назвать дружескими.

Дни тянулись тряской однообразной чередой. Долгие часы под мерный, неспешный топот лошадиных копыт перемежались недолгими остановками на то, чтобы оправиться и съесть скудную дорожную пайку. Ночевки в каких-то сараях на постоялых дворах, где меняли лошадей — на земляной пол бросали охапки сена и запирали на амбарный замок. Утром опять — в замкнутое и душное пространство арестантской кареты.

Карета… Это слово звучало как насмешка. В каретах, отделанных изящной резьбой с позолотой и обитых изнутри дорогой мягкой материей, разъезжают богатые дамы с кавалерами и короли с королевами… В их «карете» за решеткой окон тряслись на жестких досках несчастные арестанты, которых впереди ожидало печальное будущее…

Конвойные менялись приблизительно раз в неделю, как правило, в большом селе или городе, где были полицейские отделения с помещениями для арестантов.

Наступили жаркие дни второй половины мая. Солнце раскаляло фургон, внутри стояла пыль и удушающая жара — это добавило мучений арестантам. После второй недели дороги у некоторых стали сдавать нервы.

Первым был тот молодой парень, солдатик. Он вдруг забился в угол фургона и стал тихонько подвывать. Это было невыносимо. Анджей встал, подошел к нему, поднял, поставил на ноги, развернул к себе и отхлестал по щекам. У парня брызнули слезы, но он словно очнулся — пришел в себя и успокоился.

Вторым был невзрачный «тихушник», всю дорогу до этого сидевший, безучастно уставившись в стенку фургона и мерно раскачиваясь взад-вперед, сначала почти незаметно, потом сильнее. Вдруг он завыл и бросился на дверь фургона, стал колотить в нее, громко требуя выпустить его. Его пытались остановить, но он с кулаками бросился на тех, кто хотел его успокоить. Кое-как его скрутили. К этому моменту арестантская карета уже остановилась, конвойные открыли дверь и выволокли бедолагу наружу, избили до кровавых соплей и кинули обратно. Он затих. Лежал, скрючившись на полу…

Надо было что-то делать, чтобы все постепенно не сошли с ума в полумраке этого арестантского фургона. Надо было найти какое-то занятие. Анджей громко, чтобы все услышали, высказал эту мысль, и швед Винблан, немного подумав, подал хорошую идею:

— Раз уж мы в России, давайте учить русский язык.

Бжезневский согласился:

— А почему бы и нет? Полезно во всех смыслах.

Но для этого был нужен, если не учитель, то хотя бы тот, кто хорошо говорит на русском. И такой человек нашелся.

Как ни странно, но им оказался тот самый «тихушник» (он был поляком, звали Марек), которому крепко досталось от конвойных. Та встряска пошла ему на пользу — он стал вполне вменяем. А русский он хорошо знал потому, что много лет жил в России.

Методику предложил тоже Маркус Винблан. Она была проста — через польский, который все более или менее знали: задавали простые бытовые вопросы на польском, Марек произносил его на русском, тут же сами пытались отвечать на русском. Языки были близкими, поэтому дело шло довольно быстро. Одновременно наращивался словарный запас, ну и другие премудрости: склонения, спряжения.