Пылающий символ. Том 2
- -
- 100%
- +
– Одной христианке приснился сон, в котором она пришла в лавку и увидела за прилавком ангела. «Что продаете?» – спросила женщина. «Все, что пожелаешь», – ответил ангел. И женщина попросила всего самого лучшего, о чем только может мечтать христианин: мира, любви, мудрости, счастья и свободы от страха.
– И что же ангел? – забежала вперед Элина.
– Ангел улыбнулся и ответил той женщине: «Вы, дорогая, неправильно поняли. Мы тут не фрукты продаем, а лишь семена».
– У-у-у-у, – разочарованно протянул Богдан, однако епископ продолжил:
– Получив зерно веры, мы должны его вырастить, чтобы с годами оно приносило плоды. Ну, а что касается вас, дорогая… – он взглянул на профессоршу, – я не понимаю, как можно хладнокровно препарировать догматы христианского учения и при этом оставаться православной христианкой. Вы низвели религию до уровня прислужницы власти и экономики.
– Так оно и есть, – заверила его Нинель Николаевна. – Я не следую догмам, я верю фактам и доказательствам. Я – ученый.
– Вы правы лишь в том, что дохристианские культы и религии в значительной мере имели утилитарное значение. И только христианство удовлетворило запрос человечества на духовность.
– Наука и религия не противоречат друг другу, – возразила ему профессорша. – Наука не пытается опровергнуть, что Бог сотворил небо и землю, она пытается понять, как именно это произошло.
Теофилус Чезарини неодобрительно оглядел участников трапезы и, остановив свой взгляд на Богдане, перевел разговор на то, что произошло на острове Эзр. Тот вкратце, без ненужных подробностей пересказал опасное приключение, чем в полной мере удовлетворил любопытство епископа и Ердына Экинджи.
Таким образом, к окончанию ужина страсти поостыли, и спорщики благополучно разошлись, примирившись друг с другом.
Когда Элина и Богдан покинули ресторан, им стоило немалых трудов избавиться от Ердына. Оба понимали, что им надо многое обсудить, но турок, как назло, был говорлив и весел.
Наконец, не выдержав, Богдан отвел его в сторону, сказал несколько слов, и обиженный Экинджи ушел.
– Где будем говорить? – спросила Элина.
– Пройдемся по палубе, – предложил болгарин.
Они поднялись на прогулочную палубу, и Элина спросила:
– Зачем ночью ты поднимался на скалу?
– Знал, что ты спросишь, – сказал Богдан.
– Ну, так зачем?
– Обыскать напавших. У одного в кармане нашел приемник от GPS-трекера. Они, видимо, поставили маячок на экскурсионный катер, и так нас выследили.
– Ты сказал правду Таскирану?
– Про виллу бабушки? – Богдан уверенно мотнул головой. – Абсолютную.
– А как быть с остальным?
– Не понимаю.
– О чем тебя спрашивал Серхат?
– А он спрашивал? Наверное, в этот момент я потерял сознание.
– Я повторю тебе его слова: «Где они? Куда ты их спрятал?»
– Ага… Вот, значит, что… – Шагая по палубе, Богдан смотрел под ноги, и было видно, он думает, как ответить.
– Если соврешь, я сразу пойму, – предупредила Элина.
– Да ну… – Болгарин остановился, достал из кармана вчетверо свернутый лист и протянул Элине: – Вот, смотри.
– Что это? – она развернула лист.
– Фотография старинного пергамента.
– Откуда она у тебя?
– Нашел в кармане Серхата.
– Какое отношение этот снимок имеет к тебе? – с пристрастием спросила Элина.
Богдан подошел к скамейке:
– Давай присядем, и я все тебе расскажу. – Он сел и, выдержав паузу, договорил: – Или почти все. Существуют профессиональные тайны, которые затрагивают интересы других людей, и я не вправе их разглашать.
– До тех пор, пока из-за них не начинают убивать! – проговорила Элина и жестко распорядилась: – Рассказывай!
– Эту рукопись я нашел в монастыре поблизости от сербского города Ниша[16].
– Она твоя?
– Скажем так: я выкупил ее у монахов.
– Значит, Серхат хотел забрать оригинал? Зачем?
– Рукопись датируется третьим – четвертым веком и независимо от содержания имеет большую ценность для коллекционеров или музеев.
– Судя по тому, как действовал Серхат, я бы не сказала, что он сотрудник музея.
– Ну да, – улыбнулся Богдан. – На коллекционера-любителя он тоже не тянет. Думаю, что Серхат выполнял чье-то поручение. Его снабдили фотографией, чтобы он знал, что искать.
– Тебе известно содержание рукописи?
– Текст написан на арамейском или на древнегреческом языке. Я не нанимал переводчика. Мое дело найти, продать и заработать.
– Выставлял пергамент на продажу?
– Я знаю, кто сделал эту фотографию. Месяц назад я отдавал пергамент на консервацию, он был в плохом состоянии.
– Где эта рукопись сейчас? – деловито поинтересовалась Элина.
– В надежном месте, – заверил ее Богдан.
– Чтобы понять, почему за этим пергаментом охотятся, нужно знать его содержание. И, кажется, мне известно, что нужно делать, – уверенно заключила Элина.
Открыв дверь каюты, Нинель Николаевна прижала палец к губам и прошептала:
– Пожалуйста, тише. Лидочка спит.
– Нам нужна помощь, – проговорила Элина.
– Вот еще новость…
– Можете определить, на каком языке написан этот текст? – Богдан показал снимок рукописи.
Взглянув лишь мельком, Нинель Николаевна уверенно заявила:
– Древнегреческий, это же очевидно.
– Сможете перевести? Хотя бы примерно? Ведь вы, кажется, специалист по церковнославянскому?
– Церковнославянский и древнегреческий не одно и то же, – сказала профессорша. – Но греческий язык был распространен в Киевской Руси. Церковные службы велись на двух языках, один клирос пел по-древнегречески, другой – по-церковнославянски.
– Так вы знаете древнегреческий язык или нет?
– Знаю, и очень неплохо, – сказала Нинель Николаевна.
– Нам нужен перевод! – решительно заявила Элина.
– Как скоро?
– Чем быстрее, тем лучше.
Богдан предупредил:
– Но это конфиденциально!
– Переведу, но не раньше завтрашнего утра! – профессорша забрала бумагу и захлопнула дверь.
Capitolo XIV
Римская империя. 272–274 годы
Алу Констанция усилили дополнительными турмами и приписали к Наиссу. Рядом с городом подготовили место для строительства большого каструма, при котором находилось Марсово поле, пригодное для обучения конницы.
Aniello Falcone – Roman soldiers in the circus, circa 1640
Со времен путешествия в Пальмиру Констанций вынашивал мысли о том, как легкой коннице сражаться с восточными катафрактами. Он затемно выезжал в лагерь и весь короткий зимний день посвящал обучению своих аларисов[17].
Они с Еленой поселились у родителей, и это было несомненной удачей.
В конце февраля ночью Елена проснулась от ноющей боли в пояснице. Давая выспаться мужу, она тихонько лежала рядом, прислушиваясь к толчкам в животе и нарастающим схваткам.
Проснувшись утром, Констанций встретился взглядом с широко распахнутыми глазами жены и сразу все понял.
– Началось?
Елена кивнула, и он немедля привез в дом врача. Тот велел Констанцию выйти и после осмотра известил:
– Ребенок крупный, будем молиться богам и надеяться на лучшее.
Такое известие спокойствия Констанцию не прибавило. В тот день он рано закончил военные тренировки и вернулся домой до наступления темноты.
Елена ходила из угла в угол и время от времени шипела от боли. Врач и местная повивальная бабка перебрасывались специальными словами, которых Констанций не понимал. Он бережно поддержал жену и помог ей прилечь. У Елены не было сил терпеть, а у Констанция – смотреть, как она страдает.
Ночью акушерка велела отвести Елену в комнату, приготовленную для родов. Закусив до крови губу, она повисла на Констанции и с трудом прошла несколько мучительных шагов.
Врач усадил роженицу на специальное кресло. Констанция выпроводили за дверь.
Собственное бессилие придавило его тяжким грузом. Евтропий положил руку на плечо и подбодрил сына:
– Елена – здоровая и сильная женщина. Мы с твоей матерью принесли жертвы Люцине, покровительнице рожениц, и даже зашли в дом Христа[18], чтобы поставить свечу за благополучные роды.
Спокойный голос отца придал сил Констанцию. Он слышал, как за дверью закричала Елена, и через мгновенье послышался плач младенца.
К ним вышел врач:
– Хвала богам, родился мальчик!
Через несколько минут, показавшихся Констанцию вечностью, его проводили к жене, и он присел на край ее ложа.
Елена с трудом открыла глаза и прошептала:
– Сын! У нас с тобой сын!
Повитуха принесла новорожденного, и Констанций взял его на руки; это означало, что отец признал ребенка своим. Младенец орал во все горло и беспорядочно размахивал руками и ногами. Повитуха забрала у Констанция ребенка и положила его рядом с матерью. Елена приложила сына к груди.
Вскоре мать и дитя уснули. Констанций прикорнул рядом, но его отправили спать в другую комнату.
По обычаю, на девятый день после рождения сыну дали имя Константин, и в доме устроили праздник. На тренировке кавалеристы Констанция выстроились на Марсовом поле и хором прокричали: «Аве, Констанций! Аве, Константин!» После чего рождение первенца своего командира они омыли добрым вином.
Первого марта третьего года правления императора Аврелиана малолетнего правителя Пальмирского царства объявили Августом[19], а его мать Зенобия, правившая от имени сына, присвоила себе титул Августы, что было притязанием на власть и вызовом Риму.
Император Аврелиан немедленно объявил войну Пальмире.
В начале весны военные дороги Римской империи заполнились римскими войсками. Легионы и ауксилии покинули зимние лагеря и двинулись в Малую Азию. Командирам предстояло переправить пятидесятитысячную армию через Босфор, и только железная дисциплина и планирование операции позволили избежать хаоса при переправе.
Подразделению Констанция было предписано встать лагерем рядом с Дрепаном. Узнав об этом, Елена тоже засобиралась в дорогу. Ей представилась возможность встретиться с отцом и показать ему внука. Констанций поначалу отговаривал Елену, но потом согласился, и верный Ориген стал готовить карруку к отъезду.
Далее были недолгие сборы, прощание с Клавдией и Евтропием, и покатилась каррука в далекий путь. Гражданские повозки стояли на обочине дороги, пропуская войска. Ала Констанция растянулась на целую милю, догоняя Первый Иллирийский легион. За ней следовали три алы из Далмации. Римское войско приближалось к Византию, туда, где начинался Босфор.
Семья Констанция произвела на его кавалеристов благотворное действие: солдаты не орали непристойных походных песен, а исполняли исключительно героические марши.
На ночь они останавливались в лагерях, построенных уже прошедшими подразделениями. Но однажды пришлось строить лагерь заново. Участок для него выбрали ушедшие вперед военные инженеры. Он располагался на склоне пологого холма недалеко от дороги.
Карруку с Еленой и маленьким Константином установили в намеченном центре. Инженеры очертили внешние границы лагеря, который имел форму прямоугольника, и наметили две пересекающиеся в центре улицы.
Пока часть солдат возводила частокол, копала ров и строила вал, остальные разбивали палатки. На глазах удивленной Елены за пару часов вырос палаточный городок с аккуратными рядами «домов», защитными укреплениями, прочными воротами и площадью, которую окружили шатры офицеров. По окончании строительства по лагерю разнеслись запахи пищи: у каждой палатки на костре готовился ужин.
Маленький Константин хорошо переносил походную жизнь: прекрасно спал и с аппетитом ел. Спустя несколько лет родители ему рассказали: в свой первый военный поход он отправился в возрасте одного месяца.
Lawrence Alma-Tadema – An Earthly Paradise (detail)
Уже через три недели каррука въехала во двор мансио «У трех дорог». Констанций спрыгнул с коня и помог сойти на землю жене, которая держала на руках сына. Работавшие в кузнице Иосиф и Теодор бросились к ней. Встреча была неожиданной и оттого необыкновенно счастливой.
Констанцию пришлось отлучиться к своим кавалеристам, а Теодор, Елена и Константин отправились в дом, чтобы отдышаться с дороги и вдоволь наговориться. Однако долго беседа не продлилась, вновь прибывшие военные потребовали к себе хозяина мансио.
Два офицера-преторианца с непроницаемыми лицами ожидали Теодора в таверне. Один из них развернул свиток с государственной печатью и прочел вслух:
– Указ императора Аврелиана. Мансио «У трех дорог» реквизируется для нужд армии на три дня, начиная со следующего полудня. Все постояльцы должны покинуть гостиницу, обслуга и хозяин остаются.
Назавтра в полдень преторианская конница заполнила мансио и оцепила дорогу, ведущую к нему. Это могло означать лишь одно: здесь ждут высоких гостей.
Когда во двор мансио завернул небольшой отряд всадников в богатых доспехах, ворота тут же закрыли и поставили возле них стражу.
Из окна своей комнаты Елена с любопытством наблюдала за происходящим и понимала, что в мансио пожаловали командиры легионов. Значит, пригодилась ее пристройка, убранство которой она продумала до мелочей.
Lawrence Alma -Tadema – Expectation, 1868
Тем временем у Теодора голова шла кругом: такого нашествия пеших и конных постояльцев гостиница не переживала никогда. Это была серьезная проверка для терм, которые топили с утра до ночи, и для кухни, где огонь в печах не угасал ни на минуту. Дорсия и ее сын-повар превзошли самих себя, и к ночи падали от усталости.
Командиры ужинали в триклинии. Пир продолжался несколько часов, когда к Теодору пришел преторианец и сообщил, что хозяина ждут высокие гости.
Теодор вошел в помещение, рассчитанное на девять пирующих, но гостей было намного больше, и к столам приставили стулья. В самом центре возлежал крупный человек с поразительно знакомым лицом. Его профиль Теодору доводилось видеть на монетах. Он сразу понял, что сам император Аврелиан оказал ему честь своим визитом.
– Подойди ко мне поближе, гостинщик, – Аврелиан выждал, пока Теодор сделал несколько шагов, и продолжил: – Твои повара угодили мне и моим офицерам. Секретарь выдаст тебе награду.
Теодор с достоинством преклонил голову:
– Благодарю тебя, верховный командующий.
– Как ты меня узнал? – удивился император.
– Видел твой профиль на монетах.
– А почему твое лицо кажется мне знакомым? Погоди… Да ты же Теодорус Непобедимый! Вот где ты прячешься!
– Я не прячусь, я здесь живу.
Аврелиан громко расхохотался.
– Эй, Валерий! Проверь-ка, так ли непобедим гладиатор! Дайте Теодорусу меч!
С ложа поднялся рослый офицер, который, хоть и выпил, но твердо держался на ногах.
Валерий вытащил из ножен спату. Теодору подали меч.
Гости зашумели:
– Здесь мало места!
– Выходим в атриум!
Услышав крики, Елена открыла ставень и увидела, что во дворе в окружении офицеров с обнаженными мечами стояли двое. В свете факела Елена узнала в одном из бойцов отца.
На ее глазах Валерий ринулся в бой. Теодор вполне мог ткнуть противника мечом, но аккуратно ушел в сторону. Преторианец атаковал еще безрассуднее, и гостинщик толкнул его в пах ногой. Валерия отбросило назад, и он едва не упал. Теодор не стал нападать, ждал, когда противник придет в себя, потом сделал выпад, который Валерий отбил без труда. Теодор усложнил атаку, давая преторианцу возможность продемонстрировать свою технику и превосходство.
Несколько раз окружившие их офицеры замирали, а потом испускали вздохи облегчения. Теодор мастерски держал их в напряжении, Валерий же, напротив, еле дышал. На нем сказывались выпивка и плотный ужин.
В первый раз Елена видела бой на мечах. Ей было страшно за отца, тем не менее она не отводила глаз от этого опасного и завораживающего танца.
Пришло время, и Теодор завершил бой: ловко выбил меч из руки преторианца, потом уронил свой.
Все решили, что победа принадлежит Валерию.
И только император нахмурился. Он точно знал, кто победил в этом бою.
– Дайте мне меч! – крикнул Аврелиан и властно посмотрел на гостинщика. – А ты подними свой!
Вокруг стало тихо, и в следующее мгновение противники сшиблись в одновременной атаке. Их схватка была яростной и стремительной, они закружились в мелькании и звоне мечей. Теодор бился с воином, не уступавшим ему в быстроте и умении, прощупывал его оборону, искал изъяны в атаке. В конце концов сумел подставить свое предплечье, и кончик спаты Аврелиана чиркнул его по коже. Это был старинный гладиаторский трюк – рана пустяковая, но кровавая.
Елена охнула и заметалась по комнате. Бой прекратили за явным преимуществом императора. Аврелиан больше не хмурился и был вполне доволен собой. Но больше всех был рад Теодор. Военный врач выступил из ряда зрителей и быстро перевязал его рану.
– Впервые встретил бойца, равного себе! – провозгласил император.
– Для меня великая честь сразиться с тобой, Manu Ad Ferrum[20], – сказал Теодор.
Аврелиан внимательно вгляделся в его лицо:
– Твой мансио – образец порядка. Ты мог бы сделать блестящую военную и государственную карьеру.
Теодор сообразил, что император ждет от него ответа.
– Мне не нравится убивать, и я не публичный человек.
– Странно слышать такое от бывшего гладиатора!
– Что было, то прошло, – был молод и нуждался в деньгах.
Помолчав, Аврелиан заключил:
– У тебя есть дочь. Она большая умница. Думаю, это твоя заслуга. Мне нужны такие римляне.
Следующим утром Аврелиан собрал командиров кавалерийских подразделений в своем триклинии. Среди прочих выделялись смуглые бородатые офицеры из Мавритании, взамен железного доспеха они носили кожаный панцирь. Констанций тоже был там.
Император Аврелиан заговорил:
– Вокруг Дрепана я рассредоточил десять конных ауксилий, чтобы вы познакомились и обменялись опытом. Даю вам на это два дня. Послезавтра мы выступаем. Вам предстоит сражаться против тяжелой конницы.
Однако помимо совещания в Дрепане у Аврелиана было еще одно важное дело. Вечером в кабинете императора появился вигил Модест Юстус. Аврелиан сделал знак, и секретарь вышел.
Мужчины обнялись, и Аврелиан спросил:
– Как ты оказался в этом захолустье? Я искал тебя среди командиров кавалерии!
– Мне нравится это захолустье, хорошие люди и здесь встречаются.
– Например, Теодорус Непобедимый? – поинтересовался Аврелиан.
– Ты узнал его?
– И даже в паре с ним поработал – руку слегка пометил.
– Крови было много? – с ухмылкой поинтересовался вигил.
– Что?! – вознегодовал император. – Ты хочешь сказать…
– Его гладиаторские штучки. Зачем ты меня позвал?
– Меня интересует Зенобия. Рассказывай все, что знаешь.
Модест Юстус помолчал, сосредоточился и, наконец, заговорил:
– Пять лет назад меня призвал к себе император Галлиен и приказал отправиться в Пальмиру, чтобы предупредить царя царей Одената о заговоре против него.
При этих словах вигила Аврелиан усмехнулся:
– На Востоке говорят: «Старые дураки глупее молодых».
– Пришлось скакать по сто миль в день, но я опоздал, добрался до Пальмиры, когда убитого Одената уже предали огню. Во дворце царила неразбериха, заговорщики делили трон. Я потребовал отвести меня к единственной законной правительнице, вдове Одената Зенобии. Тогда ее судьба была незавидной: сыну грозила смерть, а дочерей и ее саму в лучшем случае местные купцы взяли бы младшими женами.
– Говорят, она красивая женщина, – сказал император.
– Когда я увидел Зенобию, то влюбился сразу и навсегда. Мало того, что она божественно красива и ее не сломила смерть мужа, она была готова бороться за власть. Мы разработали план, и я связался с ее отцом Забдой, который командовал катафрактами. Под его руководством катафракты окружили дворец, перебили всех заговорщиков и освободили Зенобию.
– Женщина должна была назначить преемника и сойти с трона, – назидательно заметил Аврелиан.
– И я был того же мнения, – с горечью проронил Модест Юстус. – Поэтому попросил ее стать моей женой и уехать со мной в Рим. Она дала согласие, но все же выбрала власть.
Аврелиан прервал вигила вопросом:
– Что за письмо ты получил от нее при странных обстоятельствах?
– Констанций привез его из Пальмиры. В письме было послание для тебя. Уверен, что тебе его передали.
– Теперь мне нужна твоя помощь. Модест, тебе придется поехать со мной.
– Аврелиан, поклянись, что не убьешь ее! – с жаром воскликнул вигил.
На что император ответил:
– Клясться не стану. Однако сделаю все, чтобы сохранить Зенобии жизнь.
Констанций смог улучить минуту, чтобы повидаться с семьей. Прощание было недолгим. Елена надела ему на шею медальон, серебряную рыбку, в которую вложила две пряди волос – свою и сына.
– Я буду молить за тебя Иисуса, любимый!
Он в последний раз взглянул на жену, на сына, который улыбался ему беззубой улыбкой. Обвел глазами комнату, где было все таким близким, но скоро станет далеким. Впереди его ожидала долгая военная дорога.
Римская армия маршем прошла через провинции Галатию[21], Каппадокию и споткнулась на Тиане, крепости, которая закрыла путь на побережье Киликии[22].
Император Аврелиан был в бешенстве: жители города отважились обороняться всерьез. Обозы, как всегда, отставали, а с ними отставали стенобитные машины. Осада грозила затянуться.
Он в гневе мерил шатер шагами.
– Ни одной собаки не оставлю в живых, когда возьму этот город!
В один из таких моментов к Аврелиану явился офицер из охраны:
– Верховный командующий! К лагерю пришел горожанин. Он требует, чтобы его провели к императору.
– Давай его сюда!
Охранник привел в шатер темноволосого юношу, который, пряча за гордостью страх, высоко держал голову.
– Я Геракламмон, гражданин Тианы. Мой отец – член городского совета Ипатий.
– Зачем ты пришел?
– Совет не хочет, чтобы гибли горожане и вы разрушили город. Я покажу тебе уязвимую часть крепостной стены. Но ты, император Аврелиан, поклянешься на алтаре Непобедимого Солнца, что сохранишь Тиану в неприкосновенности!
Тяжелым взглядом смерил Аврелиан незваного гостя, сжал челюсти, будто не хотел, чтобы напрасные слова сорвались с его губ.
И все же император велел установить алтарь и позвать жреца.
Этой же ночью группа легионеров тайно проникла в Тиану и открыла крепостные ворота. Войска Аврелиана вошли в город. Грабеж и насилие были запрещены под страхом смертной казни. Солдаты роптали, но им выплатили значительную сумму из городской казны.
Утром на стене тианского форума был вывешен приказ Аврелиана о казни предателя Геракламмона, сына Ипатия.
Констанций увидел приказ, когда проходил через запруженную народом площадь. Он вспомнил свой давний разговор с ткачом Ипатием и, растолкав плечами горожан, бросился в ставку императора.
К Аврелиану он ворвался с болезненным возгласом:
– Нельзя допустить казни Геракламмона! Он не предатель!
– А кто же он? – холодно спросил император.
– Полтора года назад, когда я проезжал через Тиану разведчиком, мне довелось говорить с Ипатием, отцом Геракламмона. Я убедил его в том, что империя возродится под управлением Аврелиана и Тиана не должна оказывать сопротивления своему императору! Казни меня вместе с Геракламмоном!
– Если настаиваешь, можно и казнить. – Аврелиан безразлично глядел в сторону.
Констанция выдворили из шатра. Тем не менее император продиктовал секретарю приказ тайно вывезти Геракламмона и его семью в Анкиру[23], под патронаж городского совета.
Дорога на Киликию и дальше, на Сирию, со взятием Тианы была открыта. Слухи о справедливом и милостивом императоре делали свое дело, города не оказывали сопротивления, и армия их не грабила.
Начало лета выдалось знойным. Войско Аврелиана, состоявшее из пяти тысяч единиц легкой кавалерии и тридцати тысяч отборной пехоты, приближалось к Антиохии.
Разведчики донесли, что армия Забды, мятежного отца Зенобии, занимает выгодную диспозицию и ждет Аврелиана на севере Антиохии. В ответ император предпринял обходной маневр, планируя ударить с востока. Но Забда выдвинул навстречу своих катафрактов.
На совете Аврелиан предложил хитроумный план: в начале боя, после первого фронтального столкновения, легкая конница римлян должна имитировать отступление, увлекая в погоню тяжелых катафрактов. Когда погоня максимально вымотает противника, римляне развернутся и вступят в бой, окружая противника с флангов.
И вот наступил день сражения. Конный отряд Констанция, растянувшись цепью, шел в авангарде. За ним следовали кавалеристы Далмации, с флангов – конница мавританцев.