Дом Властвующей

Глава 1. Похороны

Одна рука сжимали мамин дневник, а вторая сдвинула в сторону часть скатерти, открыв кусочек завешенного зеркала. Отражение взглянуло на Шемс хмурым взглядом: ни слезинки, хотя всё внутри разрывалось от горя. Отчаянно хотелось избавиться от этого чувства, чем-то заглушить боль рвущегося сердца. Взгляд наполнился злостью. Шемс ненавидела весь мир, за то что он продолжал существовать, будто ничего не произошло, а она понятия не имеет, как быть дальше. Если в шестнадцать лет теряешь единственного близкого человека, а сама остаёшься жить запуганным и подавленным существом, душа хватается за любую соломинку, ища спасения от пронзительного одиночества, иногда наполняется сумраком холодным и серым, как зола.

А ещё секреты – страшные, опасные, на первый взгляд нереальные. По крайней мере, когда Шемс сунула свой нос туда, куда явно не следовало, она, мягко сказать, обалдела. С одной стороны, понятно почему от неё так долго скрывали правду, а с другой – всё равно обидно.

Теперь мамы больше нет, и она сирота, одна на свете. Хотя… где-то живёт ещё родной по крови человек. Только нужна ли ему дочь о существовании которой он, скорее всего, даже не подозревает?..

Взгляд у отражения из злобного сменился на задумчивый. «Но ведь пока не проверишь – не узнаешь».

Когда в жизни появляется новая цель, появляется и смысл, и даже боль становится как будто чуточку тише.

Отпущенная скатерть плавно вернулась на зеркало, скрыв отражение. Шемс повернулась с каменным лицом, снова забралась в постель, раскрыла тетрадь, исписанную знакомым косым почерком, и погрузилась в чтение.

Сегодня Шемс исполнилось пять лет.

Мы до последнего надеялись, что скверная погода отступит. Однако, метель бушует с середины ночи, да такая страшная, будто хочет ледяными порывами ветра разрушить все дома в нашем городе, засыпать всё живое и задушить толстым снежным саваном.

Шемс сильно расстроилась. Мы планировали поездку на аттракционы, но из-за метели, конечно, не смогли этого сделать. В искупление я приготовила шоколадный торт с пятью бело-розовыми свечами. Задувая их, Шемс крепко зажмурилась, тщательно проговаривая про себя желание, а затем хитро на меня посмотрела. Я знаю, она не расскажет о том, что загадала, а я не стану настаивать, ведь иначе желание не исполнится.

Почти час перед сном мы потратили на расчёсывание её прекрасных волос, вьющихся, будто кудрявый чёрный шар. Волосы у неё от меня и смуглая кожа. Только малахитовые глаза достались от Дарреля, такие же круглые, выразительные, вспыхивающие от малейшего всплеска эмоция. Впрочем, у Дарреля они никогда не вспыхивали, будто само проявление эмоций для него – это постыдная слабость.

Клянусь, стоит лишь закрыть глаза, и я снова увижу их лица, выступающие ко мне из черноты Склепа: Даррель, Лльюэллин, Тиббот… Живы ли они? Помнят ли обо мне? Лучше бы не помнили… И я не хочу их помнить! Но воспоминания намертво въелись в мой мозг и теребят душу, навязчивыми образами вторгаются во сны и отравляют реальность.

Сложно сказать, который из преследующих меня кошмаров ужаснее. Может быть тот, в котором перед моими глазами возникает чёрный коридор, и Лльюэллин в ослепительно-белой одежде, ленивый и расслабленный, будто кот после полуденного сна, движется по нему к опознавательному кругу. Шаг вперёд. На мягких губах играет дразнящая полуулыбка, и на секунду может показаться, будто в миндалевидных глазах, цвета чистой лазури, мелькает живая теплота. И вновь появляется надежда, что там внутри всё ещё живо что-то человеческое…

Его рука взлетает и легко, даже нежно, касается щеки девушки, в растерянности застывшей внутри круга. Девушки и юноши постоянно меняются, и вероятно поэтому их лица слились для меня воедино. Да и неожиданных поворотов сюжета я не припоминаю. Вся жизнь в Склепе всегда текла по накатанному сценарию…

Наверно и Лльюэллин когда-то был человеком, но ничего человеческого в нём уже не осталось.

Далее поцелуй. Чувственный, неторопливый, он уверенно сводит её с ума, подчиняет, заставляет забыть… И вот она уже не владеет собой, её воля целиком в его власти…

И оттого сокрушительнее, безнадёжнее вспыхивает боль, когда её плоский живот вспарывает нож с полукруглой тёмной рукояткой. Чудовищный микс страха, отчаяния и предсмертной агонии растекается по Склепу, проникает в каждую комнату, каждый угол, каждую щель, питая то древнее зло, что властвует над нами под покровом мрака и колдовства…

Лльюэллин поворачивается и ловит мой взгляд. Думаю, он недоволен моим появлением. Разумеется, он понимает, что я всё видела, но лицо его не отражает никаких эмоций. И в то время, когда мне хочется кричать от ужаса, он подходит, на каменном полу его шагов совсем не слышно, молча берёт меня за руку и отводит назад к Даррелю.

Шемс резко захлопнула толстую тетрадь с коричневой обложкой и торопливо засунула её под подушку. Как раз вовремя. В комнату вошла Татьяна с трогательным сочувствием на заплаканном лице и в кружевном чёрном наряде, более подходящем для какой-нибудь корпоративной вечеринки, чем для траурной церемонии.

– Послушай, солнышко, я всё же думаю, что тебе не стоит сейчас оставаться в одиночестве. Если не хочешь пожить у меня, может тогда я тут с тобой побуду. Хотя бы эту ночь.

– Я не боюсь призраков, Татьяна, ты же знаешь. Тем более призрака мамы. И я бы рада была её увидеть, но сомневаюсь, что это возможно.

– Да я разве про призраков говорю, прости господи! Я о тебе беспокоюсь, Шемс. Мы все теряем близких. Это тяжело, больно, но неизбежно. Такова жизнь. Нельзя замыкаться в себе.

– Я не буду замыкаться, обещаю, – Шемс посмотрела в окно, на гонимые ветром серые облака. – Оставайся, конечно. Заодно можем потренироваться вечером. Помнишь, мы не успели как следует отработать заклинание сокрытия и мой новенький нож всё время вываливается в самое неподходящее время.

– Ты хочешь колдовать? В день похорон? – из-под короткой смешной чёлки на девушку уставились удивлённые глаза.

– Я хочу сосредоточится на чём-то, чтобы отвлечься от плохих мыслей. И магия, на мой взгляд, для этого идеально подходит.

– На нож потребуется наложить заклинание «невидимки», – тон Татьяны тотчас стал деловым. – Это трудоёмкая работа, займёт не одну неделю.

– Так даже лучше.

Женщина продолжала наблюдать за Шемс со всё более нарастающей тревогой:

– Ты всё ещё ходишь в эту свою школу ножевого боя?

– Видимо уже нет, – стальные нотки в голосе были призваны спрятать горечь. – Ведь теперь будет некому оплачивать занятия.

– Мне жаль, – Татьяна старалась говорить искренне, но, признаться, в отношении владения девочек холодным оружием, да вообще любым оружием, она испытывала большой скепсис. Вот магия – другое дело.

– Мне тоже жаль.

На несколько секунд в комнате повисло неловкое молчание, и чтобы прервать его Татьяна бодро тряхнула головой, заявив:

– Приготовлю нам на ужин тушёную картошку с курицей. Ты не против?

– Здо́рово. – согласно кивнула девушка.

– Наверно ты страшно устала после всего этого кошмара? Хочешь немного поспать?

Шемс украдкой покосилась на край коричневой обложки, предательски торчащий из-под края подушки.

– И правда, кажется мне не помешает отдохнуть.

Похоже, желание Татьяны разговорить Шемс, растормошить, отвлечь от мутной апатичности, так несвойственной этой бойкой девочке в обычной жизни, не увенчалось успехом.

– Ты ведь знаешь, что я любила Улану, даже несмотря на все её странности, – покачала головой женщина, делая последнюю неуклюжую попытку. – И тебя я люблю.

– Мама, в отличие от нас с тобой, даже магией не обладала, – с лёгкой усмешкой заметила Шемс. – Ты меня колдовать учишь! Это ли не явный признак странности в современном обществе?

Едва за Татьяной закрылась дверь Шемс снова вытащила старую мамину тетрадь. Безрадостный мир, скрытый под мягкой, с потрёпанными краями обложкой, завораживал, вселял сумятицу в разум и чувства и неодолимо тянул к себе.

В детстве сказки про принцесс и загадочных заколдованных принцев были их обязательным ежедневным ритуалом. Мама сажала Шемс перед большим зеркалом и принималась расчёсывать ей волосы. Наверно сотни раз, не спеша, она проводила расчёской по детской головке, приступая к очередной волшебной истории. Татьяна уверенно заявляла, что нет на свете человека с более богатым воображением. Конечно же, она преувеличивала.

Шемс перелистала несколько страниц вперёд. «Что это?», – думала она, – «Очередная мамина фантазия?».

Из подсознание невольно явилось воспоминание, как однажды по пути из детского сада девочка попросила рассказать о своём отце.

«У него очень красивое имя – Даррель», – улыбается в ответ мама, поправляя шарфик на её пальто.

«А ещё что?», – требует подробностей Шемс.

«Ещё у него зеленющие глаза, прямо как у тебя. И голос всегда негромкий, чуть с хрипотцой».

«А где он живёт?».

«Далеко-далеко. Возле Ведьминой горы, в старинном заколдованном доме».

«А давай мы устроим ему сюрприз – нагрянем в гости на выходные», – Шемс не испугать ни ведьмами, ни проклятыми домами, – «Ты нас познакомишь? Ему ведь наверно ужасно интересно на меня посмотреть. Вот мне на него – ну очень интересно».

«Я же сказала, что это слишком далеко», – поджимает губы Улана и Шемс догадывается, что разговор становится маме неприятен, но запретная черта уже нарушена, и в малахитовых глазках ненасытным любопытством горят два вопросительных знака.

«Ну может быть тогда в отпуск? Татьяна же вчера сказала, что тебе пора брать отпуск и ехать куда-нибудь подальше, чтобы как следует развеяться. По-моему, встреча с папой для этого как раз подходит».

«Нам туда нельзя, Шемс», – тайком вздыхает мама. – «В заколдованном доме всё не так как ты привыкла. Там другие правила, другие ценности и отношения между людьми там другие. К тому же каждый, кто перешагнёт порог того дома, попадает под власть злых чар, становится навсегда узником его стен».

«Значит папа тоже стал узником? Может быть он ждёт, когда мы придём и спасём его?».

«Заколдованные узники дома и сами не знают, что они заколдованы. Они вовсе не хотят, чтобы их спасали. Наоборот, они заманивают к себе случайных путников и превращают их в себеподобных».

«А какие они?».

«Глубоко несчастные, одинокие, не знающие любви, утратившие надежду. Никогда, слышишь, Шемс, никогда не позволяй себе страдать! Смейся в лицо всем невзгодам! Зло питается нашими страданиями. Благодаря им, оно становится сильнее и ненасытнее. Не дай ему сожрать себя!»

Колкие мурашки бегут по спине Шемс, но она стискивает зубы и не плачет, чтобы ещё больше не расстраивать маму. Иногда мама становилась на себя не похожей: непроницаемая маска сковывала лицо, надёжно пряча любые эмоции, а может подчистую выдавливая их холодностью и равнодушием.

С того дня Шемс перестала задавать вопросы об отце.

Тетрадь жгла пальцы. Шемс отложила её и подошла к висевшему на стене зеркалу, со вчерашнего дня завешанному голубой скатертью. Это одна суеверная старушка из их подъезда, приходившая проститься с покойной, настояла на том, чтобы закрыть все зеркальные поверхности в квартире. Шемс сдёрнула скатерть и, смяв, бросила на стоявшее поблизости кресло.

Обычное зеркало не хранило никаких энергетических отпечатков. Ни призраков, ни их следов, лишь точное отражение самой Шемс с плотно сжатыми губами и отрешённым взглядом. На горящих, словно в лихорадке щеках не блестело ни единой слезинки. Слёз мама не одобрила бы.

Тщетно Шемс всматривалась в отражение теней, скопившихся в углах. Душа Уланы покинула этот мир безвозвратно. И это понятно, кому ж захочется метаться в размытых лабиринтах бесчисленных людских страданий, когда можно улететь в обитель вечного покоя.

Глава 2. Побег

Они не стали накладывать на нож чары невидимости – Татьяна нашла заклятие получше. И оно неожиданно сработало, что, как правило, было для их тандема несвойственно. После долгих приготовлений и ещё более долгих экспериментов Шемс удалось создать «карман вовне». Опасное оружие больше не нужно было прятать сзади за поясом, на голени, на предплечье и так далее. Это была настоящая магическая связь. Теперь стоило Шемс только пожелать, как нож бесследно пропадал из материального мира или же наоборот в мгновение ока материализовывался, и её пальцы вновь крепко сжимали деревянную рукоять. Конечно, как и предрекала крёстная, на всё про всё у них ушло почти два месяца, но оно того стоило.

– Они отказали мне в оформлении опеки, – мрачно объявила Татьяна, едва вечером перешагнула порог квартиры. – Сослались на то, что я не замужем, да к тому же не имею официального трудоустройства.

Шемс только что вылезла из душа и стояла перед ней с тютбаном из махрового полотенца на голове.

– Мне уже шестнадцать. Я вполне могу жить одна.

Они прошли в кухню, где Татьяна по-хозяйски включила электрический чайник и принялась выгружать из пакета на стол принесённые продукты.

– Я пыталась разобраться в нашем законодательстве, но толком так ничего и не поняла, кроме того, что суд должен удовлетворить заявление и объявить ребёнка полностью дееспособным. Тогда да, несовершеннолетние подопечные, достигшие шестнадцати лет, могут проживать отдельно. Нам бы с хорошим юристом посоветоваться…

– Или мне стоит поискать работу, – Шемс закусила губу, задумалась.

– Тебе сперва образование надо получить! Слушай, Шемс, попытайся вспомнить, может Улана говорила о каких-нибудь ваших родственниках. Может у неё есть братья или сёстры, пусть двоюродные, да хотя бы троюродные. Ну хоть кто-то ведь должен быть!

Шемс подумала о Дарреле. Она представляла его печальным рыцарем, сражённым могущественными силами зла. Стоит ли рассказать о нём Татьяне? Мама так и не рассказала, хотя они были лучшими подругами. Потому что приобщение к этой тайне грозит опасностью для каждой бессмертной души.

– Нет, никого нет.

Порой у меня возникает нелепая мысль, что Лльюэллин всё-таки самый гуманный среди обитателей Склепа. Он, по крайней мере, расправляется со своими гостями сразу. Остальные же пытаются сохранить несчастным жизнь, тем самым продлевая их мучения, соревнуясь в придумывании наиболее изощрённых пыток в бесконечных раундах, призванных сломить волю, убить всякий интерес к жизни. Ведь гурманка Сатис регулярно требует свежей порции страданий.

Однажды Тиббот сказал мне: – «Любое удовольствие по мере насыщения теряет свою привлекательность. Страдания необходимы нам для переоценки ценностей. Вряд ли кто-либо, проживая в блаженной праздности, способен задуматься, пересмотреть всю свою жизнь и приоритеты».

Может Тиббот в чём-то и прав, только кто же в Склепе позволит себе роскошь – испытывать истинное удовольствие от всего происходящего?.. Само собой, Сатис не в счёт.

Впрочем, Тиббот, пожалуй, как раз-таки смеет. Только он обладает исключительной привилегией покидать Склеп, когда вздумается и насколько вздумается. Вот с чего бы интересно к нему такая милость?

А ещё я заметила, что он, почти всегда, производит впечатление вполне себе нормального человека. Правда, сравнение это весьма условно. Но Тиббот определённо не рвётся соревноваться за право выслужиться перед Сатис. Однако, и у него имеется нож с синей сталью и рукоятью из эбенового дерева.

Для меня стало совершенной неожиданностью, когда Даррель выболтал, что Тиббот и Лльюэллин родные братья, причём Лльюэллин старше Тиббота на семь лет. Кто бы мог подумать?! Как по мне, так они совершенно не похожи.

Да, именно теперь, спустя годы я ясно вижу, Тиббот плохо вписывается в стандартную атмосферу Склепа. То есть, он даже не носитель магии, но это, странным образом, не помешало ему продвинуться по карьерной лестнице. Брат посодействовал?..

Насколько я помню, наличие магии – это единственный способ получить лично от Сатис не просто гарантии жизни, но и телесное бессмертие наряду с вечной молодостью. Но цена за это, как правило, оказывается непомерно высокой. Вот, казалось бы, кто пожелает себе бессмертия наполненного вечной скорбью? Ан нет, всегда находятся желающие. Даже на памяти Дарреля, не говоря уже обо мне, лишь Евгения отказалась покориться Сатис. Только она дерзнула в одиночку противостоять старой ведьме.

Впервые я увидела Евгению в приёмном зале, в самый первый день своего пребывания в Склепе. По сравнению с остальным домом, тут было непривычно много света. Сам зал представляет собой просторное прямоугольное помещение с высоким сводчатым потолком и голым полом, выложенным голубой плиткой с геометрическим узором. Всю противоположную от входа стену скрывают длинные бархатные занавеси, опять же голубые. Где-то за ними, по всей видимости, находится дверь в покои Властвующей, потому что именно оттуда она вскоре и появилась. И даже не посмотрела в мою сторону. Внимание Сатис всецело было поглощено проходившим в это время ритуалом.

Об этом следует рассказать подробнее:

Вспоминаю, как пройдя в зал, с глупым видом я бегло осматриваюсь по сторонам. И вот, на невысоком каменном постаменте, прямо под огромной люстрой, в форме вертикальной трубы, украшенной длинными цепями хрусталиков, я вижу девушку, безучастную ко всему, оцепеневшую, похожую на безжизненную статую. Её длинные тёмные волосы находятся в необычном положении, будто их взметнуло и растрепало ветром, такими они и застыли, не успев упасть обратно на худые плечи. Но девушка всё-таки не статуя. Я замечаю, как вздымается её грудь и опадает в такт ровному дыханию.

Неторопливо шаркая по полу босыми ногами, покрытыми засохшими струпьями тёмно-жёлтого цвета, древняя старуха проходит мимо меня и моего провожатого и останавливается за спиной неподвижной девушки. Властвующая приближает своё безобразное лицо к фарфоровой шее и что-то глухо шепчет в белоснежное ушко провалившимся беззубым ртом.

Продолжения я не видела – меня увели из зала. Аудиенция завершилась так и не начавшись. Но одно я знаю наверняка, результат ритуальных действий того дня провалил с треском дьявольские планы Сатис.

Появление в квартире службы опеки в значительной мере поколебало, усердно поддерживаемое душевное равновесие.

Некрасивая полная женщина с ярко-красной помадой на чопорно поджатых губах в сопровождении двух сотрудников полиции бесцеремонно обошла все три комнаты, зачем-то заглянула в кухонные шкафчики и холодильник, проанализировала много ли пыли собралось на поверхности комода, для чего провела пальцем на пробу длинную изогнутую линию.

– Да, сейчас я одна в квартире, – робко отвечала на вопросы Шемс. – Но вечером всегда приходит Татьяна… Если хотите, я хоть сию минуту могу с ней связаться.

– А Татьяна – это, простите, кто? Ваш законный опекун? – бледные, водянистые глаза на заплывшем лице смотрели с плохо скрываемой неприязнью и какой-то холодной брезгливостью.

– Нет. Но скоро станет. Суд как раз рассматривает её заявление, – бессовестно соврала Шемс. – Разве в ваших документах этого не указано?

Грузная представительница опеки всё-таки заглянула в свою чёрную папку, затем снова вперила суровый взор в девушку.

– У меня нет такой информации.

– Значит в этом вашем министерстве что-то напутали. В любом случае ни в какой интернат я с вами не поеду! Приходите с ордером… или как это у вас там называется? В общем, со специальной бумагой.

На этот раз женщину с полицейскими всё же удалось выпроводить.

Оставшись снова одна Шемс устало бухнулась в кресло и несколько минут просто слушала, как неистово заходится сердце, едва не выпрыгивая из груди и пустеет душа. Она попросту не видела выхода из сложившейся ситуации.

«Само собой ничего никогда не уладится, Шемс», – внушала ей мама. – «Только воля и действие помогут сдвинуть с мёртвой точки решение проблемы, стоящей перед нами».

– Мам? – позвала она тихим жалобным голосом и зачем-то подняла глаза на потолок. – Я не справляюсь. У меня совсем ничего не выходит.

Жизнь рушится на глазах под градом внешних обстоятельств, и она не понимает, как это контролировать. Как будто чей-то зловещий шёпот в голове уверял, отнимая последнюю надежду, что бороться с этой напастью невозможно. У неё больше ничего не было. Не было права распоряжаться собственной жизнью, не было связей с влиятельными лицами, способных по щелчку пальцев всё урегулировать. Одно успокаивает: когда ничего нет и терять нечего.

Шемс глубоко вздохнула и посмотрела на свои ладони. У неё оставалась магия. Странная, неизученная, которой Шемс и управлять-то толком не умела.

Впервые магия проявила себя, когда девочке было семь лет. Шемс вспомнила, что сидела за кухонным столом и беззаботно рисовала печальную царевну в длинной кружевной сорочке раскрашенной красным маркером, когда в дверь позвонили.

«Кого это там принесло, на ночь глядя», – недовольно хмуриться мама, но поднимается и идёт открывать.

«Это рыжая тётя в коричневом пальто и зелёных сапогах», – машинально выдаёт Шемс.

В тот вечер Татьяна впервые переступила порог их жилища. Всего пару дней прошло, как она въехала в соседнюю по площадке квартиру, а неприятности уже тут как тут. Возвращалась она сегодня домой от одного состоятельного клиента, которому устраивала спиритический сеанс и вот, надо же, замок на входной двери заклинило…

Безусловно, очень занимательно было слушать её рассказы о духах и чьих-то видениях, пока они втроём дожидались специалиста из аварийной службы. Но в действительности вся соль вечера заключалась в том, что у их новой соседки и впрямь были рыжие волосы. Правда пальто она носила терракотовое. Ну ведь почти коричневое? Шемс тогда ещё плохо разбиралась в нюансах цветов и оттенков. Зато сапоги у Татьяны точно были зелёные. Не придраться.

Возвратившись из собственных детских воспоминаний, Шемс решительно поднялась, достала спортивный рюкзак и наскоро побросала в него вещи. Вытащила из заначки свои довольно скромные сбережения и мамино обручальное кольцо.

Улана вышла замуж ровно за месяц до рождения Шемс, а через полтора года развелась. Приёмного отца Шемс не помнила и судьбой его не интересовалась. Он ушёл из их жизни, оставив на память о себе лишь это кольцо и звучную фамилию Руденко.

Записка для Татьяны, написанная второпях, легла на видное место, по центру светло-серой столешницы и для надёжности была прижата за краешек кофейной чашкой. Дверь захлопнулась и ключ в замочной скважине повернулся легко, будто стремился придать Шемс уверенности в правильности принятого решения.

Она и не сомневалась. Ничто не случается напрасно и ничто не проходит бесследно. И даже если дорога перед ней зарастёт непролазным бурьяном, она будет прокладывать сквозь него новые пути, прямо через тернии, оберегающие заклятый дом.

Глава 3. Злополучное путешествие

Для начала она хотела убедиться, что Склеп действительно существует. Некоторые записи в дневнике косвенно намекали на его примерное местоположение. Однако там же упоминалось и о том, что не каждому визитёру он открывается. «Если Склеп тебя не захочет, ты можешь хоть сотни раз ходить вокруг да около, но так ничего и не обнаружить».

Посмотрев на небо, Шемс пришла к выводу, что синоптики вечно норовят уподобиться магам-шарлатаны, или политикам – прогнозировали дождь и снова соврали. На улице стояла жара. Под раскалёнными лучами солнца плавился асфальт, изнывали от жажды деревья и кустарники, а люди стремились укрыться в тенёчке, спасаясь от прилипавшего, обволакивающего тела горячего воздуха.

Щемс купила билет на ближайший рейс и, заняв место возле окна, достала мамин дневник.

Духота в автобусе стояла адская, сил нет. Ещё и кондиционер сломан. Словно в натопленной банной парилке. Заключённые внутри салона пассажиры, обмахивались чем могли: газетами, бейсболками и просто собственными ладонями. Вялые мухи ползали по запылённым стёклам, время от времени лениво перелетая с одного окна на другое.

Ехать предполагалось несколько часов и Шемс постаралась просто запастись терпением. Потягивая сладкую газировку и отстранившись от стоявшего в воздухе монотонного гула, она полностью погрузилась в чтение.

Зачем Даррель подарил мне то кольцо? Я начала думать, что он преподносит его каждой своей «гостье», и оно беспрестанно кочует с одного пальца на другой на протяжении многих десятилетий.

Это был золотой перстень с чёрным опалом когда-то принадлежавший его матери, почившей 1894-м. На момент её смерти Даррелю исполнилось семь.