Ложная красота

Глава 1.

-Так и будем молчать? – Тихий голос оторвал меня от созерцания картины, на которой был изображен смутно угадывающийся в многообразии ломаных линий женский силуэт. Я так долго вглядывалась в эту странную геометрию, что, кажется, даже забыла о том, что я в этом кабинете не одна.

Переведя взгляд на мужчину-психолога, сидящего напротив, я неопределенно пожала плечами.

– Мне нечего сказать. – Отозвалась хриплым от долгого молчания голосом.

Мужчина вздохнул и, положив локти на стол и сцепив их в замок, с задумчивым видом упер указательные пальцы обеих рук в подбородок.

– Зачем тогда ты сюда приходишь? – Вкрадчиво спросил мужчина.

Теперь вздох сорвался с моих губ. Я сложила руки на груди, и почувствовала, как начала нервно подергиваться нога. Мне не нравилось то, как этот мужчина изучающе смотрел на меня, так, будто все обо мне знал и без меня, и просто насмехался, пытаясь разговорить.

– Мама… убедительно просила. – Ответила я, поджимая губы и отводя глаза. – Я ей пообещала.

– Да, да… – Тут же отозвался мужчина. – И, выходит, свое обещание ты выполняешь. Не придраться… Но тебе не жаль ее денег? Она ведь платит за терапию… А ее нет… Уже третья встреча…

– Нет, мне не жаль. Я ее об этом не просила. – Прервала я мужчину, усаживаясь на стуле ровнее. Как-то вся подобралась и сцепила руки в замок, чтобы скрыть их все сильнее нарастающее нервное дрожание.  Мне не нравилось, что мы начали так много говорить.

– Ты злишься на нее?

– Нет. – Ответила, не задумываясь. – Я не злюсь.

– Она желает тебе добра…

– Я знаю. – Резко оборвала я мужчину. Этот разговор меня нервировал. Очень сильно. Я начинала терять контроль над своим телом. По шее распространялся противный зуд, и я сильнее сжала руки, чтобы не дать им волю унять это мерзкое ощущение покалывания на коже, лишь покрутила головой и повела плечами,  чтобы облегчить свое состояние трением одежды о кожу. Мое тело, объятое этими мерзкими электрическими импульсами, сигнализировало мне о чем-то понятном только ему, оно просило движения, действий, оно хотело сбежать от того, что считало угрозой.

Мужчина заметил мои манипуляции и внимательно посмотрел на меня. Нет сомнений, ему было все обо мне известно. Заботливая мама наверняка выложила ему всю мою подноготную.

– Ты могла бы избавиться от этого… – Кивая в мою сторону, как бы намекая на те странности, что происходили с моим телом, тихо сказал психолог.

– Меня ничего не беспокоит. – Возразила я быстро, так, будто была уверена в своих словах но тем не менее отвела глаза в сторону.

– Это не так, Полина. Ты и сама это понимаешь. Твои телесные реакции происходят в такой форме, будто ты все еще находишься в условиях серьезной угрозы, и так будет пока ты…

– Что вы от меня хотите? – Оборвала я речь мужчины, устало опираясь на спинку стула. Честное слово, лучше бы мы продолжали молчать. Этот короткий диалог высосал из меня все силы. Я хотела уйти. Я хотела домой. Я не хотела слушать его заумные речи и что-то отвечать.

– Я? – Мужчина хмыкнул и посмотрел на меня с ласковым снисхождением. – Я ничего от тебя не хочу. – Затем встал из-за стола, вздохнул, и медленно направился к двери. – Но знаешь, в таких ситуациях я очень расстраиваюсь. Прямо очень. Сегодня день рождения моей жены, а я приду, и вместо подготовки красивого праздничного тоста, весь вечер буду думать о тебе. Когда происходит что-то подобное, – неопределенно махнув руками в мою сторону,  продолжил мужчина, – когда я точно знаю, что смогу помочь своему пациенту, но не делаю этого, из-за недостатка мотивации у него, я, знаешь ли, очень расстраиваюсь.

Пока мужчина толкал свою проникновенную речь, он успел дойти до двери и распахнуть ее настежь.

– На этом наши встречи заканчиваются, Полина. Не смею тебя больше задерживать. – В заключение сказал психолог и демонстративно указал мне рукой на выход, глядя на меня с нечитаемым выражением лица.

Я несколько секунд недоуменно похлопала глазами, а затем медленно встала и вышла из кабинета.

Не благодаря и не прощаясь, я ушла. Я была удивлена. Если не сказать, изумлена. Я была уверена, что наши молчаливые встречи будут продолжаться столько долго, насколько хватит денег у моих родителей. Мне казалось, нас обоих все устраивает. Он получал свою оплату, я получала мамино спокойствие и ее надежду на искупление своего чувства вины.

Говоря откровенно, я не понимала, почему она чувствовала себя виноватой настолько сильно, но я так устала от этого. Я устала видеть ее несчастный вид, устала повторять ей, что она хорошая мать и не виновата в том, что ей досталась такая отстойная дочь.

Она винила себя в том, что уехала в тот день. Она была убеждена, что останься она дома, или возьми меня с собой, ничего бы не случилось. Но это не так. Рано или поздно это все равно случилось бы. Возможно в другом месте, при других обстоятельствах, но это произошло бы. Справедливость рано или поздно настигает каждого.

Я повторяла ей ежедневно, что она ни в чем не виновата, а она продолжала кормить меня своим чувством вины каждое утро на завтрак.

Я старалась делать вид, что со мной все в порядке, а она продолжала плакать ночами в подушку.

Продолжала смотреть на меня с жалостью и сожалением.

Продолжала ждать, когда я вернусь к нормальной жизни.

Она плакала и причитала, умоляя меня начать ходить к психологу.

И наконец, чуть ли не впала в истерику, уже настоятельно требуя начать терапию, когда однажды утром войдя в мою комнату, увидела мой новый рисунок. На нем была изображена девушка, лежащая на полу, укутанная в облаке своих длинных светлых волос, вокруг нее были разбросаны исписанные листы бумаги, а из правого запястья медленно вытекала темно-красная кровь. Я не проецировала на этот рисунок на себя. Я даже не думала о себе, рисуя девушку, но мама сделала какие-то свои выводы.

Она так кричала и плакала. Я думала, у нее будет очередной нервный срыв.

Я так устала от ее слез и истерик. Чувство вины, с которым она не могла справиться, не оставило мне выбора. Я пошла на поводу у ее манипуляций, мне пришлось. Я начала ходить к психологу и все казались довольными.

Но чертов доктор сегодня повел себя непредсказуемо, и теперь я не знала, чего ожидать.

Я спустилась по лестнице и вышла из здания, прямо на противный промозглый ветер, разносящий по улице опавшие желтые листья. Укутавшись в пальто поплотнее, медленно пошла к машине, где ожидала меня мама. Уселась на пассажирское сидение, осторожно поглядывая в ее сторону.

– Что-то вы сегодня рано… Ну… как все прошло? – Надев на лицо вымученную улыбку, спросила мама.

– Все отлично. – Ответила я, неуверенно косясь в ее сторону.

Мама не расспрашивала. Никогда не расспрашивала подробностей моей терапии. Боялась меня ранить.

Судя по ее виду, несколько уставшему и уже привычно удрученному, доктор не стал ей докладывать об окончании наших встреч. Мне была дана отсрочка. Но ведь рано или поздно он скажет? Я боялась даже представить, что она устроит мне после.

А она устроит. Это неизбежно. Однако сейчас она снова натянуто улыбалась мне, не скрывая буквально приросшей к ее глазам жалости, затем завела машину и, тронувшись, сосредоточила внимание на дороге.

Я понемногу расслабилась, решая не накручивать себя раньше времени, а решать проблемы по мере их поступления. Мы в спокойном молчании добрались домой. Мама отправилась на кухню, готовить ужин, я – сразу же пошла в свою комнату. Даже не переодеваясь, схватилась за кисти и краски, и сразу же почувствовала себя лучше.

Это была моя территория, мой мир, моя медитация, мой дзен.

Стоило лишь коснуться кистью холста, как все вокруг исчезло.

Я рисовала, не задумываясь о конечном результате. Мне это было нужно. Я это любила. В этом было мое спасение.

Просто дала рукам волю. Позволила мягкому ворсу кисточки скользить по полотну, лишь изредка меняя цвет. Отключила разум и чувства, полностью поглощенная буйством красок и плавными изгибами линий, я быстро выпала из реальности. Забыла где я, кто я, кем я была, и кем теперь являлась. Позволила себе забыть обо всем. Рисовала свою реальность здесь и сейчас, строила ее сама, своими руками, полностью контролируя процесс. Эту реальность создавали мои руки, и только от меня зависело то, какой она будет. Будет это серое мрачное затянутое тучами грозовое небо, синяя глубина бушующего моря, ярко алый закат или таинственный темно-зеленый лес.

Я так глубоко погрузилась в создание этой реальности, что время и пространство перестало для меня существовать. И потому я не сразу заметила гневный нетерпеливый стук в дверь своей комнаты, а затем и резкий ее рывок.

– Поля, как ты могла?! – Закричала мама, ворвавшись в мою комнату. В ее глазах блестели слезы, а руки ходили ходуном от возмущения.

– Мам… – Успокаивающим тоном начала я, откладывая кисть и морально готовясь к ее очередной истерике. Я уже понимала, что произошло.

– Что «мам»? Что «мам», Полина? – Взвизгнула мама, и из глаз брызнули одна за другой крупные слезинки. – Зачем ты отказалась от терапии?

– Мам, она мне не нужна, я в порядке. – Обходя мольберт, я направилась в сторону мамы. Хотела обнять ее, но она оттолкнула мои руки.

– Нет, Полина, ты не в порядке. Ты совсем не в порядке. Ты бросила учебу, ты живешь затворником, ты отказалась от своих друзей. – Перечисляла мои грехи мама, пылая глазами.

– Нет, мам. – Возразила я, но мама не слышала.

– … Ты загоняешь себя в могилу в восемнадцать лет! – Продолжала напирать она. – Ты не хочешь жить, не хочешь выбираться из своей раковины. Сейчас ты только рисуешь… такое… а потом?… К чему все это ведет? К тому, что рано или поздно ты наложишь на себя руки??? – Кричала мама, обливаясь слезами. На последней фразе не выдержала: упала в кресло, хватаясь за сердце, и стала реветь уже в голос.

Я, немного помешкав, опустилась на колени рядом с ней. Я не знала, что делать и как себя вести, когда она в таком состоянии, просто осторожно протянула руку и неловко погладила ее по спине, стараясь говорить как можно более мягко:

– Все будет хорошо, мам. Я обещаю. Я ничего с собой не сделаю. Если не сделала сразу, то сейчас уже точно нет…

Мама громко судорожно всхлипнула, слыша мои последние слова, и зарыдала еще горше. Я поджала губы и отвернулась в сторону, лихорадочно стараясь сообразить, что сказать, чтобы не испортить все больше. И только я открыла рот, как мамина истерика вдруг прекратилась. Она вытерла лицо руками, как-то резко становясь собранной и решительной.

– Нет, Полина. Так не пойдет. Так больше не будет. – Мама встала с пола, шмыгнула носом, резкими злыми движениями вытерла со щек остатки слез, и, глядя на меня сверху вниз, безапелляционно заявила. – Если ты не согласна на добровольную терапию, я отправлю тебя в психоневрологический диспансер.

Ба-бах. Ее слова были сродни удару электрошока. Я не просто опешила, я впала в ступор.

– Что? – Тупо переспросила я, неверяще хлопая глазами.

– Да. Я не буду больше верить твоим обещаниям и заверениям, что с тобой все в порядке. Это не так. Я не позволю тебе и дальше гробить свою жизнь. Выбирай: лечение добровольное или принудительное.

Наградив меня последним категоричным взглядом, мама вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Оставляя меня с тем выбором, что она дала мне. Но на самом деле, не оставляя мне никакого выбора. Снова не оставляя того, чем я могла бы управлять. Лишая меня очередной точки контроля.

Я обхватила колени руками и уткнулась в них головой, громко обреченно застонав, продолжая сидеть на полу и позволяя полному осознанию своего положения захватить меня в свой плен.

Ну вот и все. У меня больше не осталось ничего моего. Я не распоряжалась своим временем, я не контролировала свое тело, я не управляла своими эмоциями, теперь мне не принадлежали даже мои воспоминания и тайны. Их достанут, вскроют как гнойную рану, разложат на молекулы, заставят их мусолить, пережевывая раз за разом, пока чего-то там не поймут и не найдут способ мне помочь.

Помочь… Почему же никто не слышит, что я не хочу помощи? Она мне не нужна. Я ее не хочу. Тем более такую.

Ненавижу психологов. Ненавижу терапию. Ненавижу воспоминания. Ненавижу то, что я ничего не могу изменить.

Я хотела бы что-то предпринять, как-то противостоять но… эта реальность была мне неподвластна.

Глава 2.

– Рад снова видеть тебя. – Приветливо улыбаясь, невозмутимо бросил психолог, усаживаясь за свой стол.

Я невесело усмехнулась и кивнула. Не могла ответить ему взаимностью.

– Итак, Полина… Ты здесь, ты пришла. Позволь же сразу спросить, чего ты хочешь от этой терапии? – Спросил мужчина и выжидательно посмотрел на меня.

– Хочу, чтобы мама успокоилась. – Пожала плечами я.

– Забота о маме – это прекрасно. Но этого недостаточно. Чего ты хочешь лично для себя?

– Ничего.

– Совсем? – Мужчина удивленно приподнял бровь, уставившись на меня с немым вопросом в глазах. Но я не ответила. Он несколько секунд выжидательно смотрел на меня, затем разочарованно поджал губы и вздохнул. – Твою жизнь можно назвать счастливой?

– Она вполне сносная.

– Разве ты не заслуживаешь чего-то большего, чем просто сносная жизнь?

Повисла пауза. Я нахмурилась и почему-то зависла. Вопрос поставил меня в тупик и заставил нервно ерзать на стуле. Я потерла запястье рядом с часами и сцепила руки в замок.

– Не знаю. Не думаю. Я не знаю. – Ответила сумбурно, начиная нервничать все сильнее. Руки сами собой сложились на груди, и неосознанно сжалась всем телом.

Психолог хмыкнул, внимательно наблюдая за мной, и сделал пометку в своем блокноте.

– Что ж, ладно… Разберемся по ходу дела… – Мужчина взял в руки стопку картонных карточек и точеным жестом перфекциониста поправил их так, чтобы они лежали ровным прямоугольником. – Это известный тест. Тест Роршаха. Я попрошу тебя расслабиться насколько можешь, и отвечать не задумываясь. Ты должна будешь описать то, что видишь. Идет?

Я без интереса пожала плечами. Как будто ему было нужно мое согласие…

Мужчина стал показывать мне одну за другой карточки с изображением каких-то нелепых чернильных пятен. На некоторых из них угадывалось что-то похожее на очертания людей или животных, на некоторых – просто пятна, которые невозможно было с чем-то ассоциировать. Я послушно описала свое видение каждой картинки, и мужчина удовлетворенно кивнул.

– Теперь я хочу, чтобы ты заполнила этот лист бумаги какими угодно цветами. – Психолог протянул мне белый альбомный лист и подвинул стакан с цветными карандашами. – Не думай. Просто зарисуй его, не оставляя пробелов.

Мне не было необходимости думать. Я взяла черный восковой карандаш и за несколько секунд полностью закрасила лист. Небрежно толкнула его в сторону мужчины.

Подняла глаза. Он посмотрел на меня с интересом, задумчиво потер подбородок, затем кивнул, будто сделал для себя какие-то выводы. Снова сделал запись у себя в блокноте, и взял следующий набор карточек небольшого размера. Разложил их по столу в несколько рядов.

– Выбери любую, ту, которая тебе больше всего понравится. Выбирай внимательно. Не логикой, скорее интуитивно. Прислушивайся к ощущениям.

Я встала со стула и склонилась над столом. Скользнула глазами по карточкам, на которых были изображены странные, словно из глупых детских рисунков, картинки. Сказочные, сюрреалистичные, с изображением людей, пейзажей, загадочных персонажей и абстракций. Я безучастно рассматривала картинки, ничего не вызывало в моей душе отклика, пока я не натолкнулась на карточку, на которой были изображены два револьвера со слегка изогнутыми вверх дулами и резными ручками, лежащие в траве ярко-голубого цвета. Ткнула в карточку пальцем и снова опустилась на стул.

– Хм, прекрасно. – Довольно улыбнулся мужчина, откладывая карточку рядом с моим рисунком, а остальные собрал и убрал в стол. Снова посмотрел на картинку и задумчиво ухмыльнулся. – Интересно… Рассказать тебе мои выводы?

– Как хотите. – Отозвалась я без интереса, откидываясь на стул и скрещивая вытянутые ноги. Перевела взгляд в окно, где над городом нависли тяжелые дождевые тучи.

– Твоя психика изо всех сил блокирует воспоминания, которые причиняют тебе боль. Так что пока мы не будем их касаться, чтобы избежать ретравматизации. – Начал вещать мужчина, но я не реагировала, продолжая разглядывать унылый пейзаж за окном, лишь почувствовала, как от его слов напряглась моя шея. – Но я хочу, чтобы ты понимала: пока травма не будет должным образом переработана, ничего в твоей жизни не изменится. Рано или поздно тебе придется вернуться в тот день… и прожить его правильно…

Мужчина понизил голос на последнем предложении и замолчал, ожидая моей реакции. И она последовала незамедлительно. Мое горло сжало спазмом. Мне вдруг захотелось закричать, во весь голос заорать на этого идиота-психолога. Вернуться? Прожить правильно? Разве можно такое прожить правильно??? Разве может он хоть что-то в этом понимать? Хоть каплю?

Мне хотелось выкрикнуть все это ему в лицо, но я сглотнула болезненный ком, сжала зубы и молча, подняла на него взгляд исподлобья. Удовлетворенный тем, что ему удалось привлечь мое внимание, мужчина продолжил:

– Но не сейчас. Сейчас ты не готова. Пока мы позволим твоей психике реализовывать свой защитный механизм. Мы не будем касаться прошлого. Мы сосредоточимся на настоящем. – Психолог подбадривающе мне улыбнулся и, набрав в легкие побольше воздуха, добавил. – А в настоящем… В настоящем ты чего-то боишься. Очень сильно боишься, и очень сильно хочешь избавиться от этого страха. – Мужчина ткнул пальцем в выбранную мной картинку. – Ты хочешь контролировать свою жизнь. И быть менее уязвимой. Сейчас я хочу, чтобы ты очень хорошо подумала и ответила: то чего ты боишься – реальная угроза или иллюзорная?

Я смотрела на мужчину, слушала его слова и чувствовала, как возмущение и злость, еще секунду назад, разъедавшие мое сознание, уступают место более опасному чувству. Я буквально физически чувствовала, как внутри закручивается противной воронкой страх. Мои мысли будто немеют, затормаживаются. Так всегда происходило, стоило лишь направить память и мысли в это ядовитое русло.

С огромным усилием я заставила себя подавить волнение и сосредоточиться хоть на чем-то, пока удушливая паника не начала раскручивать свой маховик. Судорожно выдохнула воздух, медленно вдохнула. Снова повторила свое действие, слушая, как воздух с шумом входит и выходит из легких.

– Она реальная. – Ответила наконец внезапно осипшим голосом.

Мужчина медленно кивнул, напряженно наблюдая за мной.

– Ты можешь сделать что-нибудь, чтобы стать менее уязвимой перед этой угрозой?

Я сглотнула и сильнее сжалась. Взглянула на свои смарт-часы, с активной кнопкой SOS. На рюкзак, лежащий на полу рядом с моей ногой, в котором всегда лежит два газовых баллончика. Внизу в машине меня ждала мама, она сопровождала меня всегда и везде. Ей пришлось перейти на удаленную работу, чтобы она могла сопровождать меня в те редкие дни, когда я решалась выйти из дома. В нашей квартире была установлена дорогущая сигнализация. Но я не чувствовала себя защищенной. Мне не казалось, что я неуязвима. Всего этого мне было недостаточно.

– Тебе нужен револьвер, Полина. – Как в подтверждение моих размышлений, тихо проговорил мужчина. – Образно, конечно… Оружие – это просто способ контроля, возможность… быть более уверенной. Я хочу, чтобы ты хорошо подумала об этом накануне. Ты должна найти свой револьвер…

***

Бездумно кликая по кнопкам меню бесцветного простенького сайта, я то и дело неосознанно возвращалась к фотографии мужчины, который был представлен как собственник и главный тренер единственного в нашем убогом городишке клуба боевых искусств. Я возвращалась к ней уже в сотый раз, разглядывая приветливое лицо мужчины, так, будто, если чаше смотреть, можно проникнуться большим доверием.

Мужчина выглядел серьезным, уверенным в себе и вполне миролюбивым, но он все же оставался мужчиной, а это само по себе вызывало тревогу.

Последний раз скользнув взглядом по фото, я закрыла браузер.

Тяжело вздохнула. Жизнь меня испытывала.

В этом городе как будто вообще не было женщин, или мне просто хронически не везло. Врачи – мужчины, полицейские – мужчины. Следователи. Судмедэксперты. Судьи. Все.

И то, что в нашем городе был лишь один психолог, – работающий с посттравматическим синдромом, и тот мужчина, – очередное невезение. Или наказание.

Испытание меня на прочность.

Хотелось завыть в голос. Не было у меня никакой прочности. Не осталось. Ничего не осталось. Я была пустая внутри. Я ничего не хотела. Не было желаний, не было целей. И эмоций тоже не было, только страх. И он заменял и замещал собой весь мой эмоциональный спектр. Он был со мной всегда, мой единственный верный спутник, до оскомины постоянный, лишь иногда меняющий свою интенсивность: от легкой сосущей тревоги до внезапной неконтролируемой паники.

В течение вот уже трехсот семидесяти пяти дней. Двадцать четыре часа в сутки. Каждый день. Только страх. И ничего больше.

Он был частью меня. Я срослась с ним намертво. Но чертов психолог был прав. Я устала от него, катастрофически устала. Я хотела избавиться от него, даже если мне пришлось бы оторвать его от себя вместе с кожей.

Я хотела это прекратить. Я должна была попробовать. Должна. Хотя бы в надежде на то, что боль, накопившаяся за триста семьдесят пять дней, хоть немного поутихнет.

Я не хотела, чтобы страх и дальше управлял моей жизнью. Я хотела управлять ею сама.

Мне нужен был револьвер.

И я решила, что сама могла бы стать им.

Глава 3.

Игнат.

– Ну-ка, вы двое, я сказал вам заткнуться. – Заорал я на двоих хихикающих подростков, и те резко притихли, устремляя на меня перепуганные взгляды. – Десять кругов по периметру, бегом.

– Мы ничего не сделали… – Сделал попытку возмутиться один из них – тот, что постарше и понаглее.

– Пятнадцать. – Рявкнул я, и пацаны, переглянувшись и недовольно сморщив носы, стартовали с места.

Так-то лучше. Я не любил этих двоих. И вообще детей, старше лет этак десяти. Нет, вообще моя работа мне очень нравилась. Особенно мне нравилось работать с мелкими. Заряженными невесть откуда взявшейся для такого юного возраста мотивацией, и с неведомым даже взрослому человеку упорством постигающие азы боевых искусств. С ними было легко. Они жаждали результата, им нравился процесс, да и с малышней поладить просто: они управляемы, послушны, хорошо видят границы, побаиваются, и с восхищением заглядывают тебе в рот. Но чем старше они становятся, тем больше становятся их эго, тем сильнее они хотят показать свою крутость и независимость. Вырастают в таких вот подростков-идиотов, которые то и дело порываются прощупать твои границы и подловить тебя на какой-то слабинке. С такими без вариантов: приходится прибегать к жестким методам и наказаниям, иначе потеря авторитета неизбежна.

– Такой суровый. – Вдруг услышал за спиной знакомый женский голос, полный иронии.

Обернулся и чуть расплылся в глупой мальчишеской улыбке. Что поделать, я всегда был рад ее видеть. Поспешил к стоящей у двери девушке и, подойдя, заключил ее в объятья.

– Кира… Вау, – выдал на выдохе, изумленно разглядывая девушку, – выглядишь… э-э-э. – Запнулся, не зная, какое слово было бы уместнее подобрать.

– Шикарно? – С усмешкой подсказала девушка.

– М-м… да. Да. – Промямлил я, продолжая пялиться на ее огромный живот. – А тебе вообще можно передвигаться… в таком состоянии? – Спросил, нахмурившись, на что Кира вопросительно подняла бровь. – То есть, я имею в виду… одной…

– Все в порядке, Игнат. Я беременна, а не больна. Вполне самостоятельна и дееспособна. – Ухмыльнулась девушка. Бегло оглядела зал и тренирующихся мальцов, и вдруг, совсем внезапно резко изменилась в лице. Улыбка пропала с ее лица, губы сложились в немую «о», брови сошлись на переносице. Она поморщилась так, будто ей больно, и схватилась за живот руками.

Я чуть ли не подпрыгнул на месте.

– Кира… что т-такое? – С паникой в голосе заикался я, начиная кружить вокруг девушки и хаотично размахивать руками.

– Ох… кажется, началось. – Прислоняясь спиной к двери, Кира начала дышать часто-часто через рот.

– Что началось? Не-не-не, Кира… ты с ума сошла? Блин, ты что? – Завизжал я, как истеричная девица, суетясь вокруг девушки. Что я должен делать? Что делать-то? Звонить. Да, точно. Надо позвонить. А куда? Игорю? В такси? В скорую?

Пока я бросился к столу за телефоном наперерез двоим проштрафившимся пацанам, заканчивающим последний круг, Кира наклонилась, согнулась пополам, издала какой-то непонятный хрюкающий звук, и вдруг разразилась громким хохотом. Я резко развернулся в ее сторону и уставился выпученными глазами, замирая на полпути.