Теория пассионарности Льва Николаевича Гумилева глазами дилетанта

4) И, наконец, у Льва Николаевича, «не проработавшего в АН СССР ни дня, но рвавшегося на страницы академических журналов и к полиграфическим мощностям издательства „Наука“» [50], был такой «графоманский напор», что он застращал все научное сообщество. От него были вынуждены «защищаться» не только директор Института этнографии АН СССР Ю. В. Бромлей, но и вся Академия наук, давшая в 1987 году отрицательное заключение комиссии Отделения истории АН СССР о работах Л. Н. Гумилева по историко-этнической проблематике.

При сравнении пунктов 3 и 4 возникает вопрос: кто же на самом деле беззастенчиво пользовался административным ресурсом – Лев Николаевич, заинтересовавший своей теорией А. И. Лукьянова, но явно не имевший рычагов давления на кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС, а затем Председателя Верховного Совета СССР, или его оппоненты?

В этой связи интересно описание А. В. Вороновичем истории издания монографии Л. Н. Гумилева по теории этногенеза. Начало этой истории не сулило особых проблем. Рукопись монографии получила ряд положительных заключений и в 1976 году «была включена в план издательства (судя по письму Л. Н. Гумилева в Президиум ВГО, написанному в 1978 г.). Работа была отредактирована (редактор издательства В. А. Афанасьев), в музее-квартире Л. Н. Гумилева сохранились верстка титула, оборота титула и содержания труда 1976 г. Но в 1978 г. книга была возвращена в Президиум ВГО с письмом главного редактора А. А. Фролова, в котором последний ссылался на рецензию этнографа Ю. В. Бромлея – в ней отмечалась аполитичность монографии и следовали „упреки в адрес Президиума ВГО, представившего работу к печати в 1974 г.“» [16].

Впрочем, одно другому не мешает: академическое научное сообщество «защищалось». Нам же пора переходить к тяжелой артиллерии идеологического фронта. Поэтому лишь отметим для себя, что в конце 70-х годов, на вкус Ю. В. Бромлея, труд Льва Николаевича, посвященный пассионарной теории, был аполитичен.

Десять лет спустя, в 1988 году, Ю. В. Бромлей неожиданно рассмотрел в пассионарной теории ростки антигуманизма: «…идея высокого процента пассионариев у одних народов и низкого у других (так сказать ущербных) – это лишь слегка закамуфлированная „учеными словами“ давняя концепция „полноценных“ и „неполноценных“ народов или этносов, концепция, мягко говоря, далеко не самая гуманистическая» [10]. А вскоре Лев Николаевич, по мнению критиков, созрел и до уровня идеолога националистов. Господин Л. С. Клейн в 1992 году писал: «…произведения Л. Н. Гумилева претендуют на то, чтобы стать знаменем для политических группировок шовинистического толка вроде „Памяти“» [42].

Понятно: где упоминание «Памяти», там и обвинения в антисемитизме. В. А. Шнирельман посвятил этому вопросу целую статью «Евразийцы и евреи», где писал, что Гумилев «выступал против смешанных браков, хотя и стремился отмежеваться от расизма», что он склонен «искать негативные примеры именно в истории взаимоотношений различных культур с евреями. Так, хотя к „народам торгашей“ он причисляет также флорентийцев и шотландцев, совершенно очевидно, что основной его пафос направлен против евреев» [129].

Господин Шнирельман так увлекся борьбой с «антисемитом» Гумилевым, что даже не счел нужным скрывать своих антироссийских (или русофобских?) взглядов, инкриминируя евразийцам, «что основной пафос евразийского движения сводился к сохранению во что бы то ни стало целостности Российского государства, независимо от того, будет ли оно называться Российской империей, СССР или Евразией» [129].

В. А. Кореняко в своем обзоре критики теории Л. Н. Гумилева отмечал: «Несколько авторов сочли возможным писать о моральных изъянах концепции Л. Н. Гумилева. <…> В. А. Шнирельман и С. А. Панарин указывали на „принципиальный исторический аморализм Гумилева“. Точнее было бы говорить об имморализме, этот термин лучше соответствует обычному ответу Л. Н. Гумилева на вопрос, как он может оправдывать все случаи захватов, агрессий и геноцидов, творившихся „пассионариями“ по отношению к менее „пассионарным“ современникам: „это не плохо и не хорошо“» [50].

Подобное цитирование можно продолжать до бесконечности. Очень хочется спросить уважаемых ученых, где они все это взяли, если мы с ними читали одни и те же работы Гумилева.

Когда речь идет о развитии этноса, прохождении им стадий детства, юности, зрелости и вступлении в пору старости, ставить вопрос об этнической полноценности или неполноценности противоестественно. В этом смысле все народы одинаково полноценны, но в разное историческое время.

О недостаточном владении Ю. В. Бромлеем критикуемого им предмета свидетельствует утверждение, что его «встревожила трактовка судьбы так называемых отсталых народов, отнесенных к числу субпассионариев, то есть тех, чей приниженный статус обусловлен якобы генетически» [10].

В жизни любых живых организмов, начиная с одноклеточных и заканчивая человеком, очень многое обусловлено генетически. Но специфика «отсталых народов», жесткость их адаптационных моделей, не позволяющая быстро приспосабливаться к изменяющимся условиям среды, определяется не изначальной особенностью генов, а естественным отбором, идущим в человеческой популяции. И направлен этот отбор в мемориальной стадии этногенеза на сохранение гармоничных особей, а вовсе не субпассионариев.

Против смешанных браков Лев Николаевич не выступал. Он лишь призывал к осмотрительности в этом вопросе и отмечал, что широкое распространение экзогамии в определенных условиях может привести к негативным и даже фатальным последствиям. Такая опасность существует, если речь идет о смешанных браках между представителями разных суперэтносов, и то не всегда. Достаточно вспомнить, что браки между представителями древнерусского этноса и ордынцами послужили основой для образования новой этнической общности – великороссов.

Иначе говоря, русские могут заключать браки с татарами, а белорусы с мордвой (государства уже разные, но суперэтнос один) без каких-либо негативных последствий. Если же мы начнем массово смешиваться с китайцами, то результат может быть непредсказуемым. И расовые предрассудки здесь ни при чем. В условиях пассионарного толчка из такого смешения может родиться новая этническая общность, а вне его воздействия образоваться химера. Проблема в том, что, даже зная о существующих возможностях, мы не можем их предугадать (пока).

Кроме того, для образования химеры необязательна активная метисация. Достаточно совместного проживания на одной территории народов, входящих в какой-либо суперэтнос (исторически распределивших обязанности и зоны ответственности, создавших систему сложных взаимосвязей в освоении кормящего ландшафта, т. е. занявших соответствующие экологические ниши), и народа, принадлежащего к иному суперэтносу и своей ниши[4] в создавшейся ситуации не нашедшего. Возлагать вину на весь такой народ бессмысленно и ошибочно, что не отменяет плачевных последствий для всех участников подобного совместного проживания.

В древней истории и в Средние века шансы оказаться в этой роли у евреев были велики, так как они были народом-изгнанником, вынужденным искать место под солнцем. В современном мире в подобном положении вполне могут оказаться вовсе не евреи, а индусы или китайцы в США, арабы в Западной Европе и т. д. Тем не менее, «иудео-хазарский сюжет» стал поводом для бесконечных обвинений Гумилева в антисемитизме, а довольно подробно описанная Львом Николаевичем турецкая химера такого бурного отклика не встретила. Ведь в турецком варианте никаких евреев не было, а были лишь наложницы самой разной этнической принадлежности, рожавшие своим повелителям детей, и христианские мальчики, из которых делали янычар. Не станут же представители европейских народов возмущаться тем, что их одноплеменники невольно развалили Османскую империю.

Впрочем, не можем не привести цитату из книги «Взлеты и провалы в истории этносов. О жизни и творчестве Л. Н. Гумилева – взгляд из XXI века» Ивана Юрьевича Смирнова, которого очень сложно заподозрить в недоброжелательном отношении к Гумилеву или в поверхностном знакомстве с его творчеством. И. Ю. Смирнов пишет, что «в беспристрастности и объективности по отношению к разным этносам Гумилева заподозрить невозможно, для него существовали любимые и нелюбимые этносы. К первому разряду принадлежали, прежде всего, тюркские и монгольские народы, ко второму разряду – в особенности китайцы и евреи. (Антикитайских высказываний у Гумилева можно насчитать значительно больше, чем антиеврейских.) Но подобная не украшавшая этнолога вкусовщина противоречила основам его теории. Ведь в соответствии с теорией ни „хороших“, ни „плохих“ этносов нет, этносы различаются по объективным признакам – приспособленности к тому или иному ландшафту и стадии этногенеза» [104].

Честно говоря, отметив «симпатию» Льва Николаевича к тюркским и монгольским народам[5], мы не заметили ярко выраженной неприязни к китайцам и евреям. Причиной нашей «близорукости», вероятно, послужило именно то, что его теория не предполагает подобной оценки: ни «хороших», ни «плохих» этносов нет. При этом глупо было бы отрицать, что Лев Николаевич, как всякий живой человек, мог иметь личные симпатии и антипатии. Их оценка с нашей стороны, со стороны И. Ю. Смирнова или так называемых «критиков» – тоже своего рода вкусовщина, которая не должна переноситься на пассионарную теорию.

Другим подтверждением «исторического аморализма Гумилева» стало якобы оправдание им межэтнических конфликтов, так как, согласно его теории, они происходят закономерно и зависят от особенностей этнических контактов на различных таксономических уровнях этнических систем и положительной или отрицательной комплиментарности между этносами.

Критикам такого рода следует обратиться к его основополагающей работе «Этногенез и биосфера Земли» (часть 9, глава XXXVII, раздел «Деяния и явления»). В ней Лев Николаевич обозначает четкую грань между понятиями «явление» и «деяние»: «…разница между явлением и деянием принципиальна, ибо деяния можно совершить или не совершить. Они лежат в полосе свободы» [26]. Проблемы, возникающие при межэтнических контактах, касаются «явлений», они обусловлены объективными причинами. Способы же разрешения этих проблем относятся к «деяниям», так как реализуются конкретными людьми и, следовательно, лежат в полосе свободы.

Как видим, ни геноцид, ни другие преступления, творящиеся в рамках межэтнических конфликтов, пассионарной теорией не оправдываются. Речь идет лишь о том, что «каждое преступление имеет фамилию, имя и отчество». Вроде бы все предельно ясно, остается только предполагать, что именно эту часть монографии Льва Николаевича пристальный взгляд критиков случайно обошел стороной. Но… ничего подобного.

В. И. Козлов в своих рассуждениях о путях «околоэтнической пассионарности» подробно останавливается на ней и даже цитирует, но заключение его гласит: «…схема рассуждений в духе логических построений концепции Л. Н. Гумилева приводит, как нетрудно заметить, к оправданию нацистских преступников, деяния которых были обусловлены якобы естественными силами и генетическими факторами» [48]. Этот вывод противоречит написанному Львом Николаевичем до такой степени, что вообще не подлежит обсуждению в рамках разговора о пассионарной теории. Обсуждать здесь можно только мотивы, заставившие серьезного ученого так грубо искажать факты.

Кроме того, В. И. Козлов утверждает, что в трактате Гумилева нет «признания хотя бы гипотетической возможности мирного сосуществования и тем более плодотворного сотрудничества различных народов или этнических групп; в нем нет ничего ни об этнообъединяющих идеях мировых религий (буддизма, христианства, ислама), ни об идеях интернационализма» [48]. На самом деле варианты мирного сосуществования и даже плодотворного межэтнического сотрудничества пассионарная теория этногенеза предусматривает: первые Л. Н. Гумилев назвал «ксениями», вторые – симбиозами.

Статья В. И. Козлова увидела свет в 1990 году, за год до развала СССР, надолго похоронившего под своими обломками дружбу народов, интернационализм, а также их гипотетические возможности. И произошло это после нескольких десятилетий ежедневных коллективных медитаций простых граждан и именитых советских ученых на тему мирного сосуществования. Так кто оказался прав? Лев Николаевич, ставивший неудобные вопросы, или его коллеги, прячущиеся от них за идеологическими штампами?

Что касается высокой степени идеологизации самой пассионарной теории, то доказательством полной несостоятельности этого обвинения является тот факт, что ее используют очень разные люди для оправдания или обоснования прямо противоположных взглядов. Если бы Лев Николаевич выдерживал какую-то определенную идеологическую линию, он бы не ухитрился подставиться под удар со всех сторон одновременно.

Возьмем для примера приснопамятную хазарско-иудейскую химеру. Вроде бы она является железобетонным доказательством антисемитизма Гумилева в копилке претензий его недоброжелателей. Отчасти это подтверждается тем, что в 90-е годы наши собственные националисты с выраженным шовинистическим уклоном очень любили приводить высказывания Л. Н. Гумилева, выхватывая их из контекста и оправдывая свою ксенофобию. Примечательно, что на их взгляд автор пассионарной теории был недостаточно определенен и последователен в этом вопросе. А историк А. Г. Кузьмин в статье «Хазарские страдания» писал, что, «раздувая» Хазарию, Л. Н. Гумилев возвышает ее над Русью.

Вот как описывает эту проблему историк Евгений Юрьевич Спицын: «…замшелую гипотезу о преобладающем влиянии огромного Хазарского каганата во всей Восточной Европе в настоящее время активно развивают и доморощенные норманисты (А. Новосельцев, В. Петрухин, И. Данилевский), и израильские сионисты (Н. Готлиб), и украинские националисты (О. И. Прицак), и даже „патриоты-евразийцы“ (Л. Гумилев, В. Кожинов), которым очень хочется найти среди основателей Древнерусского государства не только шведов, но и иудеев-хазар. В последнее время этот вопрос приобрел не просто острый, но крайне болезненный и актуальный для разных политических сил характер. В частности, „отмороженные“ сионисты стали заявлять свои претензии на обладание „исконной исторической прародиной“ еврейского народа, а наши „патриоты-евразийцы“, не оценив самой сути этих „научных“ открытий, ударились в другую крайность и стали говорить об особом периоде „хазарско-иудейского ига“ в истории Древней Руси» [112].

Это обвинение основано на выборочном восприятии трудов Гумилева. Следующая цитата из «Ритмов Евразии», неоконченной работы Льва Николаевича, показывает, что оценка подобным «научным» открытиям была Гумилевым дана: «Евреи, которые использовали караванные пути как экономические артерии, создали на территории Евразии только несколько колоний (крупнейшая и наиболее известная из них – Хазарский каганат). Они были элиминированы местным населением к X веку. Заметим, что мы не можем согласиться со взглядами А. Кестлера, автора теории „тринадцатого колена Израилева“, считавшего восточноевропейских евреев автохтонами. Этот взгляд не соответствует историческим фактам» [24].

Таким образом, по вопросу идеологических предпочтений Льва Николаевича в лагере оппонентов Гумилева произошел раскол. Одни клеймят его за антисемитизм, другие, как А. Г. Кузьмин или В. А. Чивилихин, недвусмысленно намекают на его русофобию и упрекают в отсутствии патриотизма. Сложно понять, как гумилевский «антипатриотизм» сочетается с обвинениями в адрес Льва Николаевича со стороны В. А. Шнирельмана в близости к евразийцам, для которых «единственным критерием оценки каких-либо действий или событий… <…> …было созвучие идее целостности Российского государства, то есть российский („евразийский“) национализм» [129].

Между тем И. Ю. Смирнов, прекрасно знающий работы Гумилева, полагает, что «нелепо ставить знак равенства между евразийцами и Гумилевым. Главные теоретические идеи Льва Николаевича вполне оригинальны и ни у кого не заимствованы. Гумилев гораздо глубже и интереснее, чем все евразийцы вместе взятые» [104]. Полностью влияние на создателя пассионарной теории евразийцев Смирнов не отрицает, но считает его не слишком благотворным. В части сохранения целостности Российского государства Смирнов, вероятно, вообще сомневается в близости позиций евразийцев и Гумилева.

Так, события в Афганистане и Чечне для Ивана Юрьевича практически тождественны. Этот взгляд он почему-то приписывает и Льву Николаевичу: «…известно, что Лев Николаевич недвусмысленно осуждал вторжение советских войск в Афганистан. Почему же по отношению к столь же бессмысленным и жестоким войнам в Чечне он должен был занять другую позицию?» [104]. Зададимся вопросом, как тогда быть с утверждением Гумилева, что «если Россия будет спасена, то только как евразийская держава» [24]? После вышеприведенных строк И. Ю. Смирнова напрашивается ответ – спасения России Гумилев не желал. Однако это противоречит всему, что мы знаем о Льве Николаевиче.

Каждый сумел найти в работах Льва Николаевича то, что сердцу мило, наглядно показывая, что имеет место субъективность прочтения работ Гумилева, а история – наука, которую на протяжении многих веков используют различные политические силы для обоснования своих, часто весьма фантастических, взглядов.

Знакомясь с аргументацией «научной критики», подобной уже приведенной, решительно перестаешь понимать, где заканчивается наука и начинается идеологическая вкусовщина. И в этой связи невозможно не вспомнить статью еще одного отечественного историка и философа Юрия Ивановича Семенова «Идеологическая мода в науке и скептицизм» (2003). Л. Н. Гумилев в ней упоминается, но очень коротко, с опорой на критические замечания других авторов (Л. С. Клейна, Я. С. Лурье и др.). Приведя некоторые их высказывания, Ю. И. Семенов этим и ограничивается, не дав понять читателю, знаком ли он с трудами Льва Николаевича лично, что простительно, так как статья посвящена иному предмету – борьбе с кумирами.

С зачином статьи невозможно не согласиться: «…чем больше человек в старые времена восхвалял марксизм, чем больше он громил тех, кого он объявлял отступниками от марксизма, ревизионистами, тем больше он в новую пору изощрялся в проклятиях этому учению… <…> …наши обществоведы, покончив с верой в тех кумиров, которых им раньше навязывали, отнюдь не стали свободомыслящими… <…> …наши гуманитарии по-прежнему остаются не свободомыслящими, а верующими, лишь сменившими одних богов на других… <…> …традиция лежать на брюхе не перед теми, так перед другими кумирами существует у русской гуманитарной интеллигенции уже давно – по существу, со времени появления на свет этой самой интеллигенции…» [102].

Далее идут перечисление новых кумиров и короткие критические развенчания каждого из них. В число кумиров угодили «О. Шпенглер, П. А. Сорокин, А. Дж. Тойнби, Л. Витгенштейн, К. Р. Поппер, Л. Фон Мизес, Ф. А. фон Хайек, Н. А. Бердяев, П. А. Флоренский, Л. Н. Гумилев и многие другие» [102]. Достается от автора статьи В. Н. Войновичу и «непрерывно деградировавшему» А. И. Солженицыну, а также Д. С. Лихачеву, который «начал высказываться чуть ли не по всем вопросам, включая такие, в которых он ничего не смыслил» [102]. Относительно представителей русской религиозной философии конца XIX – начала XX в. мы узнаем, что «никаких великих открытий русские религиозные философы не совершили, никакого вклада в развитие мировой философской мысли не внесли, ничем мировую культуру не обогатили» [102]. Однако…

Но с окончательным выводом Ю. М. Семенова опять не поспоришь: «Скептицизм ученого состоит в неприятии ничего на веру. Для ученого не существует авторитетов, которым он бы поверил на слово. Он не только может, но и должен ставить под сомнение все. <…> Для настоящего ученого в принципе неприемлемо понятие культовой фигуры и недопустимо существование в науке моды» [102]. Не претендуя на звание ученых, мы все же прислушаемся к этому совету и перейдем к анализу критики пассионарной теории по существу.

Здесь замечаний достаточно много. Начинаются они, как правило, с указаний на то, что сам предмет исследований не определен или, лучше сказать, неопределенен. Так, В. А. Кореняко, группируя критические замечания по отдельным направлениям, в первых рядах отмечает «отсутствие ясного, непротиворечивого определения этноса как исходного понятия концепции» [50]. И это правда. Возможно, определение этноса у Гумилева и непротиворечиво, но сделать такой вывод мешает именно отсутствие ясности.

Надо сказать, Лев Николаевич сам это прекрасно осознавал, когда писал, что «этнос – феномен биосферы, или системная целостность дискретного типа, работающая на геохимической энергии живого вещества, в согласии с принципом второго закона термодинамики, что подтверждается диахронической хронологией исторических событий. Если этого достаточно для понимания, то можно не читать книжку дальше» [26].

Непосвященный в сложности этнологии читатель после знакомства с таким определением приходит в состояние полнейшего недоумения. Неужели трудно сказать человеческим языком, что такое этнос? Трудно. Во всяком случае, до сих пор никто этого сделать не смог. С «человеческим языком» особых проблем не возникает, но вот критики ни одно существующее в российской науке определение этноса не выдерживает. В зарубежной этнологии применительно к термину «этничность» наблюдается та же картина.

Этничность и этнос – явления хотя и повсеместные, но очень сложные для понимания, а в отсутствие четкой дефиниции практически неуловимые, что подчеркивается всеми исследователями, но четкой дефиниции как не было, так и нет. Отечественный историк и этнолог Сергей Викторович Чешко писал по этому поводу: «Ситуация сложилась весьма своеобразная. Околонаучными популяризаторами „этнос“ объявляется главной социальной ценностью, а этнологическая наука по мере углубления исследований, кажется, все больше утрачивает ясность относительно существа того, что она этим термином обозначает» [127].

Наиболее часто в качестве маркеров этноса и этничности предлагались такие характеристики, как общность происхождения, территории, языка, особенностей культуры и быта. Так, советский этнограф Сергей Александрович Токарев еще в 1964 году писал, что «этническая общность есть такая общность людей, которая основывается на одном или нескольких видах социальных связей: общности происхождения, языка, территории, государственной принадлежности, экономических связей, культурного уклада, религии (если последняя имеется)» [97].

Однако большинством отечественных специалистов по этническим вопросам все перечисленные факторы впоследствии были проанализированы и подвергнуты критике. Практически единодушно были исключены из числа маркеров такие характеристики, как общность территории, происхождения, государственной принадлежности и экономики по той причине, что в большей части конкретных случаев они либо не являются обязательными, либо не выступают в качестве факторов, отличающих соседние этносы. Существуют полиэтнические государства и этносы, которые проживают на территории нескольких государств одновременно.

Попытка сведения этнических различий к особенностям языка и культуры также не принесла положительных результатов. Среди всего многообразия народов можно найти множество примеров, когда один народ говорит на двух или даже нескольких языках, и наоборот, когда представители разных этносов говорят на одном языке. В свою очередь культурные комплексы столь сложны и разнообразны, что не позволяют вычленить четкие критерии, которые могли бы выступить в качестве этнических признаков.

С. Е. Рыбаков пытался объяснить несостоятельность попыток научного сообщества выявить этнические маркеры следующим образом: «Привлекаемые „этнические признаки“ не могут адекватно определять собственно этничность, потому что они отражают феномены, которые сами вытекают из этнического и выступают в качестве его внешней феноменологии. Этническое – это не язык, культура или склад психики, но и не все перечисленное вместе; этническое – это „нечто“ само по себе, которое может лишь отслеживаться по указанным параметрам» [96]. С этим трудно не согласиться, однако вывод, что этничность – «нечто» само по себе, оптимизма не внушает.

Таким образом, как отмечал Л. Н. Гумилев, «у нас нет ни одного реального признака для определения любого этноса как такового, хотя в мире не было и нет человеческой особи, которая была бы внеэтнична. Все перечисленные признаки определяют этнос „иногда“, а совокупность их вообще ничего не определяет» [26]. Сам Лев Николаевич полагал, что признаком, отделяющим один этнос от другого, могут служить модели поведения, так как любой этнос формируется в неповторимых условиях ландшафта, климата, этнического окружения, которые накладывают неизгладимый отпечаток на поведенческие паттерны его членов.