Мёд полыни

– Не переживай, мы за свою долгую жизнь чего токмо не наслушались, да и видали всякое.

– Была у меня жена… нет, не с этого начать стоит. Жил у нас в деревне вдовец с дочерью – Ярославой[5]. Жена у него ведьмой злобной была, так что девчонку тоже никто не любил. Особенно матушка моя Ярославу ненавидела, издевалась и говорила, что кузнецова ведьма, пока жива была, дорогу ей перешла и чуть жизнь не сломала. А вот отец у девчонки – добрый человек, его не трогали, но и он дочь свою особо не защищал, уж не знаю почему. Я тоже Ярославе дерзил и отыгрывался за обиды матери, то есть не лучше других себя вел. А она, говорили, влюблена была без памяти. Не стоило ведьмину дочку обижать. Да и не надо было травить ее, может, не случилось бы тогда ничего худого, – Ярун выдохнул и налил себе из кувшина квасу, а дальше стал рассказывать медленнее, осторожно подбирая слова. – К нам тогда в деревню хворь пришла, несколько человек умерло, кузнец тоже занемог, а дочь его вдруг пропала на несколько месяцев, словно провалилась сквозь землю. Да ее и искать никто не стал, не вспоминали даже. Мне вообще дела не было – наша семья зажиточная, отгородились от всех забором, болезнь переждали, горя не ведали. Потом к свадьбе стали готовиться – я в жены собирался взять Любаву, первую умницу и красавицу. Хотели всей деревней отпраздновать, с отцом дом новый построили. И вдруг появилась эта ведьмина дочка как из ниоткуда, – Ярун молча допил квас, растягивая каждый глоток.

– А дальше-то что было? – не выдержал Деян.

– А я сам уже смутно помню. В один миг все меняться стало, будто меня по голове мешком тяжелым ударили: чувства исчезли, радость пропала, Любава раздражать начала. Все, что раньше дорого было, – чужим, далеким и ненужным стало. Во мне будто волю к жизни убили. Дальше я лишь бездумно выполнял приказы, которые в моей голове звучали голосом ведьминой дочери. Сам в ночной лес пошел и рядом с болотом веревку растянул, берег раскопал, чтобы он совсем скользким и крутым стал. Помолвку с Любавой разорвал, а новую заключил с нелюбимой. И не чувствовал ничего, когда соседи весть принесли, что в том самом болоте моя бывшая невеста через день утонула. Я больше года прожил как в тумане, чужими помыслами и волей: женился на ведьме и исполнял все, что она приказывала. Дальше уж не знаю, что произошло, видимо, чары ее ослабли: я вдруг начал сопротивляться и замечать, что от жены моей люди шарахаются и на другую сторону улицы переходят, а за спиной шепчутся, будто Ярослава всех обидчиков на тот свет сживает. И что сына она к колдовству с малолетства приучает. А еще, что мать моя давно больна. Я вдруг понял, что девчонка, которую мы всей деревней с детства дразнили, сама на себя не похожа стала… много увидел такого, чего до того заметить не мог.

– Так жена тебя задурманила и приворожила? Взаправду ведьмой оказалась? – охнула бабка Доброслава.

– Еще какой. Я выследил ее и поймал колдующей у курганов. Оборачивается ко мне: лицо чужое, страшное, голос замогильный, персты когтистые, волосы седые… показались вдруг тогда все духи людей, что она на тот свет отправила, вместе с Любавой, моей утонувшей невестой. Подсказали, как с нечистью справиться: тут я и вспомнил, что сила ведьмы – в косе, которую надо срезать, а потом слова заветные прочитать, чтобы изгнать ее в Навь, мир мертвых.

– Неужели сам убил ее? – охнула пораженно Доброслава.

– Туда ей и дорога! – поежился старик Деян.

– Сгинула она, да, – коротко кивнул Ярун, наливая себе еще квасу.

– А ты боишься, что она не навсегда пропала? – Доброслава завернулась в теплый платок, подрагивая, словно от холода, хотя в избе было натоплено.

– Не знаю, – покачал головой Ярун. – Но думается мне, что просто так нас ведьма, даже мертвая, не оставит. Уж не ее ли дух замечает Стожар?

Долго троица сидела в тишине, глядя на догорающую между пустыми тарелками свечу. Огонь потрескивал и немного чадил. Было неуютно, каждый незаметно оглядывался то на темные окна, то на корзину со спящим ребенком и прятал пробегающие по коже мурашки.

– Пожалуй, хватит с нас историй про страшилищ. Утро вечера мудренее, так что все по лавкам – спать, – наконец прервал молчание хозяин дома.

– Даже теперь после истории про жену-ведьму вы не погоните нас со двора? – исподлобья взглянул на него Ярун.

– Я от слов своих не отказываюсь. Раз решили, что здесь ваш дом, так тому и впредь быть. А с нежитью… поборемся как-нибудь, пчелок лесных на нее натравим, – зевнул старик Деян, отправляясь спать и уводя за собой жену.

Ярун еще недолго посидел в тишине за столом, а затем убрался и задул свечу. В его груди разливались тепло и тихая благодарность, что была ярче любого огня.

– Матушка моя знахаркой была, соседушек травами лечила, кости переломанные на место ставила. Добренькая была. Деревенские, чуть какая беда случится, за помощью к ней бежали, а в остальные дни лишь в спину плевали да ведьмой называли. Без отца она меня растила, тот тоже с ведьмой жить не захотел, к другой девке ушел, – в черных глазах Стужи вновь загорелись красные искры, зажглось пламя ненависти и обиды. – Уже в детстве я поняла, что людям сколько добра не делай – толку от этого не будет, и любить их не за что. А вот меня матушка холила, лелеяла и говорила, что краше меня нет во всем свете. У нее, одинокой и несчастной, других радостей в жизни не было, окромя любимой дочери. Ты там плестись успеваешь?

Две ведьмы с привязанными душами-пленницами пробирались через мертвый лес.

– А куда мы спешим? Может, передохнем хоть чуточку? – ныла Чернава, еле успевая за матерью. Стужа закатила черные глаза, остановилась и присела на поваленное дерево, зацепив за ветку своих прислуг-пленников. Чернава сползла рядом на землю и уселась у корней.

– Ты просто еще не привыкла быть мертвой: когда нет настоящего тела, то и в ногах нет усталости. Боль и тяжесть поначалу ощущаются лишь по привычке, но и это скоро пройдет.

– А они тоже боли не чувствуют? Им как будто всегда плохо… – Чернава кивнула в сторону двух привязанных душ. Полузвериные-получеловеческие морды зашевелились, существа испуганно уставились на нее, не привыкшие, что кто-то может о них вспоминать.

– Не обращай внимания, они даже не люди. Так… чернь. Прислуга.

– И как они такими стали? – с подозрением покосилась на мать Чернава.

– Боишься рядом на веревке оказаться? – хмыкнула Стужа. – Тебе уже не грозит. Эти двое мне свои души заложили еще при жизни. Один богатства легкого хотел, вторая – приворота действенного, а теперь расплачиваются за желания.

Чернава поежилась, растирая плечи холодными руками и раздумывая о том, что судьба пленников в чем-то схожа с ее собственной.

– Пока отдыхаешь, слушай дальше, раз спросила. Матушка моя бедная умерла от хвори, когда мне тринадцать годков минуло. Не смогла себя травами спасти. А имя она мне при рождении ласковое давала – Метелица, рожденная зимой. Стужей пришлось стать уже в Нави: после матушкиной смерти деревенские наш дом спалили, опасаясь хвори и ведьминого духа, а я отпор дать им не могла, колдовством еще не владела, защищать было некому. Вот и пришлось уйти на границу Яви и Нави, во владения Яги. Там я впервые встретила нежить, духов, узнала секреты колдовства…

– У Яги? Старая знакомая, мне помочь пыталась… – обрадовалась Чернава.

– Да ну ее к Кощеевым морозам. Все о смертных людишках печется, вечно кого-то спасает, надеясь, что зла и горя среди людей меньше станет, – Стужа презрительно плюнула на черную землю. – Я от ее помощи быстро отказалась, а ворожить научилась у духов древних ведьм. Ты так же весь последний год с нежитью общалась и тайны колдовства от них узнавала.

– Было такое, – дернула плечами Чернава. – А как же вы с батюшкой моим встретились?

– С кузнецом? – уголок рта Стужи криво дернулся вверх. – Обучившись, я вернулась из Нави, но в другую деревню, поселилась там на краю. Нашла жениха зажиточного из хорошей семьи, долго привораживала, а он все равно на другой женился, противной девке. А кузнец мне не по сердцу был, зато не бедный, да и на меня смотрел влюбленно – выйти замуж за Всемила было проще простого. Вот и вся история.

– А как же любовь? – расстроилась Чернава.

– Любовь? Поганое бестолковое чувство, знать о нем ничего не желаю. Мне хотелось власти, богатства, чтобы не нуждаться и не считать каждую краюшку хлеба, как в детстве. Пусть боялись даже близко подходить, зато в спину не плевали, как моей матери. Добренькой знахаркой я становиться не собиралась: днем порядочной женой прикидывалась, а ночью – ворожила, отбирая у соседей все. Богатство, здоровье, урожай, семейное счастье – я их лишала всего, что мне по нраву было и хотелось себе присвоить. В нашем доме все в достатке было, а муж оставался слепым глупцом, не замечал странностей, потому что любил меня до безумия. Особенно он обрадовался, когда ты родилась, хоть и мечтал больше о сыне. Зато у моих ног могли оказаться весь мир и власть над людскими душами. Казалось, что никто меня не остановит, захочу – да и княгиней сделаюсь. Но эти дурни деревенские сговорились и поймали меня на капище за обрядом и забили камнями насмерть. Ничего, я напоследок двоих с собой в Навь утянула. Видела бы ты их перекошенные лица с выпученными глазами, когда двое людишек вдруг зверями лысыми обратились да провалились с воем под землю. До сих пор, небось, вспоминают… – мерзко захохотала Стужа.

Существа испуганно прижались друг к другу и заскулили. Чернава смотрела на них со смесью жалости и отвращения, незаметно отодвигаясь подальше.

– Что, дочь, не по нраву слуги мои? Уж какие есть. Хотела больше знать про меня – теперь знаешь.

– Я все детство верила, что люди лгут, а моя мать – не злобная ведьма. А я – тем более… Отец тебя взаправду любил, раз от меня всю жизнь истину скрывал и говорил, что злые языки попусту болтают, – голос Чернавы дрогнул и зазвучал высоко, пронзительно, слезливо.

– И что теперь, правда глаза колет? От твоих слез толку нет, в Нави и без того сыро. Лучше уж меня внимательно слушай, ежели хочешь выбраться отсюда.

– А есть способ? – перебирая в пальцах рваную ткань рукава, Чернава до боли закусила губу и подняла глаза на мать.

– Да так, поверье есть одно народное, – Стужа наклонилась вперед и заговорила тихо, с легким трепетом в скрипучем голосе. – Гласит оно, что ежели у ведьмы родится ведьма, а у той – снова ведьма, то последняя в мир приведет колдуна сильнейшего. У всех живых людей темная часть души обитает в Нави, а у черных ворожеев она с ними с самого рождения, потому такие колдовством живут и дышат и Навь и нежить всякую видеть могут. По грани жизни и смерти они с рождения ходят, словно в царстве Яги вечно живут. Коли этакий колдун в полную силу войдет, то он тебе хоть реки вспять повернуть сможет, хоть кровью их оборотить. По его воле мертвые из могил восстать могут и живыми править. Людям он принесет лишь страдания, но нам – мертвым – такой колдун путь в мир живых легко откроет. Ажно[6] отправляемся мы к самой границе Нави, где я буду учить тебя всему: как смертным во снах являться, как нечисть своей воле подчинять, как врагов с ума сводить. А когда настанет время – обратимся за помощью к хозяину здешних земель, чтобы он помог к колдуну подобраться…

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Пойдем, куда скажешь, сделаю, что захочешь. Мне терять нечего, хуже уже не сделается. Только где ты колдуна такого сыщешь и нас из мира мертвых вытащить заставишь?

– Не догадалась? – удивилась Стужа. – Время уже настало, осталось дождаться, когда чародей силу наберет. Видимо, плохо ты меня слушала, раз не поняла, кто он.

Сноски