Штрафники не кричали «Ура!». Они умирали молча
- -
- 100%
- +
Вот и те, что вчера приползли минировать подступы к пулеметному гнезду. Та же похоронная команда… Хоть бы карту минного поля оставили. Наверняка она есть у майора. Да только много чести тратить время на то, чтобы ее раздобыть. Отто слышал о каких-то новинках военной промышленности Германии, которые недавно поступили на фронт и которых как дьявола боятся сами саперы. Очередное изобретение этих чертовых олухов‑инженеров. Заряда в нее было запихано столько, что она могла поднять на воздух тяжелый танк. Но чертовы горе-изобретатели сделали свою деточку слишком чувствительной. Взрыв чудовищной силы происходил, даже когда на нее нажимала ступня пехотинца. Часто она срабатывала еще при установке. Целые саперные расчеты разрывало в клочья. А потом эта «неженка» становилась практически неразминируемой. Извлечь ее было практически невозможно даже опытному саперу, который собственноручно ее установил.
Отто слышал вчера, как саперы упоминали о ней. Отто хорошо расслышал название «неженка». Ее звали «Дрюкбугель». Хотя вряд ли. Эта вроде бы в деревянном ящике.
Только бы не напороться на шрапнельные мины. В окопах их называли «лягушками». Такую и нащупать не получится. Ткнешь лезвием, а она – прыг из земли в воздух. Тогда всех троих накроет дождь из шрапнели. В радиусе метров двадцати пяти все осколками посечет.
– Ну ты, недобитый лапландский тюлень. Чего ты возишься?! – раздался позади нетерпеливый возглас обер-фельдфебеля. Ему явно было не по душе лежать на холодной земле под носом у русских. Было еще одно. То, почему именно Отто оказался в группе «ответственных за пулемет» и первым обреченным на этом минном поле. По крайней мере, Хаген для себя выбор обер-фельдфебеля обосновывал именно этим. Нескрываемой ненавистью, которую Барневиц старался выказать в отношении испытуемого Хагена при каждом удобном случае. Причем со стороны самого Отто это никоим образом – ни словом, ни поступком – не было спровоцировано. А на провокацию Барневиц нарывался нешуточно. Правда, пока на словах. Слова эти били Отто наотмашь, словно приклады надсмотрщиков. Только закалка, полученная Отто в арестантских полевых подразделениях и в Лапландском лагере, помогала ему сдержаться и не ответить Барневицу. Но Отто ясно осознал, что невыносимая физическая боль от побоев не более мучительна, чем боли муки душевной, вызванной необходимостью терпеть словесные издевательства облеченного властью ублюдка.
XIVИз-за Лапландского лагеря обер-фельдфебель и возненавидел Хагена. Он сам был из породы лагерных надсмотрщиков. Неважно, что Лапландский лагерь и то место, где служил охранником Барневиц, разделяли тысячи километров. Обер-фельдфебель своим застывшим взглядом изувера, своими ледышками вместо глаз, всегда смотрел на Отто как на живого свидетеля своих издевательств и зверств. Отто был ему как бельмо в ледяном глазу.
– А‑а, и ты здесь, лапландский тюлень? В числе первых лизоблюдов ползешь к полевой кухне?.. – Так, с раскатисто-едкой издевкой в своей луженой глотке, встречал обер-фельдфебель Хагена на бруствере при раздаче сухого пайка. Тот стискивал зубы и молча дожидался своей очереди.
– Что ты молчишь? Точно тюлень!.. Ты похож на лапландского тюленя, только дохлого! Ты слышишь, солдат?! Отвечай, мать твою, когда тебя спрашивает старший по званию!..
– Так точно… – Отто произносит свое «так точно» глухо, почти не поднимая головы.
Обер-фельдфебель входит в раж. Глаза его наливаются кровью, он начинает почесывать свои огромные кулаки.
– Что так точно?! А, я не понял, солдат? Что так точно?!
Отто чувствует, что он окончательно взял себя в руки. Этому он научился в лагере. Как будто ты перевоплощаешься в какой-то предмет – табуретку или полено. Внутри Отто ощущает холодок отчаяния и одновременно спокойствие. «Хельга… Хельга… Хельга…» – звучит внутри его голос, но словно чужой, не ему принадлежащий.
– Так точно, герр обер-фельдфебель! Хорошо вас слышу! – чуть ли не браво отвечает Хаген, вытянувшись во фрунт.
– Смотри ты, лапландский тюлень стал отдаленно похож на солдата… – как бы вслух замечает обер-фельдфебель.
– Ты, арестантская гнида… радуйся, что не угодил в мой лагерь… – зловеще рычит Барневиц. – Ты бы у меня поползал в собственном кровавом поносе…
Он распрямляется с явным намерением продолжить экзекуцию, но появление лейтенанта его останавливает.
XVЭта и другие картины неотступно преследовали Отто в короткие минуты передышки. Злобная ненависть копилась и зрела в нем. Каждое столкновение с обер-фельдфебелем добавляло в эту копилку. С первого момента своего появления в роте обер-фельдфебель Барневиц не был настроен на дружелюбие даже с товарищами по уставному персоналу. Сразу повел себя заносчиво, открыто делая ставку на свою силу. Необъяснимо, но факт: Паульберг – единственный в роте человек, чьи слова Барневиц полностью воспринимает. Еще некое подобие товарищеского расположения он выказывает к старшему охранения Хайгруберу. Видимо, по причине недюжинной физической силы последнего. А лейтенант Паульберг для Барневица – почти непререкаемый авторитет. Штрафников обер-фельдфебель за людей не считал. Всех испытуемых он сразу поделил на две категории: к одним – таких было большинство – он испытывал презрительное равнодушие. И вторые, которых он по каким-то только ему ведомым причинам, ненавидел.
«В кровавом поносе… в кровавом поносе…» – эти слова Барневица почему-то всплыли в мозгу Отто именно сейчас, когда он очищал от грязной земли смертоносный железный колпак перед своим носом.
– Эй ты, недоносок, ну что там?! – зловещим шепотом вопил Барневиц. – Я тебя точно прикончу. А ну ползи вперед.
– Герр обер-фельдфебель… – послышался жалобный голос Шульца. – Герр обер-фельдфебель, подождите. Кажется, Отто нашел…
– А ты заткнись, грязная скотина!.. Заткнись! Заткнись! – нетерпеливо орал Барневиц. Отто слышал глухой стук ударов, которые вместе с каждым выкриком сыпались на беднягу Шульца. Видимо, Барневиц окончательно потерял терпение. Он хотел здесь и сейчас во что бы то ни стало довести задуманное до конца – наконец-то увидеть, как лапландского тюленя Отто Хагена разнесет на куски очередная мина.
Отто аккуратно смахнул остатки пыли с металлической полусферы с облупившейся коричневой краской. Та самая, крайне чувствительная «Дрюкбугель». Его поначалу обманул кусок деревяшки, в который уперлось лезвие ножа. А Хаген принял его за деревянный футляр противотанковой мины. В тот же миг Отто принял решение. Он принял его всем существом, всем своим телом, которое в этот момент представляло собой единое целое с подсознанием и сознанием. Он ощутил железистый привкус в пересохшей глотке, когда его грязные, с почерневшими ногтями ладони почти машинально сгребали землю обратно поверх мины.
XVI– Шульц, как можно быстрее за мной… – прошептал Отто и пополз вперед.
Он делал это, зажмурившись и затаив дыхание. Его тощая грудь, а потом – впалый живот ощущали через сукно шинели каждый комочек земли, лежащий поверх мины-«неженки». «Кровавым поносом… Есть шанс», – галопом, лихорадочно скакали в голове Отто мысли. Для срабатывания взрывателя требовалось усилие не менее девяносто килограммов. Хотя нередко эти мины взрывались просто от неосторожного нажатия. Все-таки изголодавшие телесные оболочки Отто и Шульца эта спящая шкатулка смерти может не заметить. У отъевшегося громилы Барневица намного больше шансов ее разбудить. Как пить дать она сработает. Если обер-фельдфебель надавит на ее темечко своей тяжеленной ручищей, она рванет так, что… Отто чувствовал, как привкус железа в его пересохшем рту усиливается. Ему казалось, что именно такая она на вкус – та самая мина, которую он присыпал только что. Как пить дать… Да, от глотка воды он бы сейчас не отказался. Как говорится, напоследок. Да, черт возьми, напоследок…
Конечно, даже если случится чудо и она сработает как раз под обер-фельдфебелем, их всех почти наверняка накроет взрывом. Они слишком близко, а она слишком мощная. Но все же… Еще одно маленькое чудо… Неужели оно не может произойти здесь и сейчас, на этой трижды проклятой Лысой Горе.
Вот мина уже осталась позади Отто. Последние сантиметры он старался отталкиваться сапогами подальше от нее. Теперь он ползет быстро-быстро.
– Эй, куда он рванул? – В голосе обер-фельдфебеля сквозит раздраженное недоумение. – Вот гадина… Ну погоди, доберемся до пулемета…
Отто не слышал этих слов. Он полз и полз что есть силы. Да, он рисковал жизнью Шульца, он здорово им рисковал. Но, черт побери, они рискуют тут своими шкурами каждую долю секунды. Он слышал сопение неугомонного Шульца позади себя. Тот молча полз следом и старался не отстать.
XVII– Эй вы!.. – Какая-то растерянность проступила в окрике обер-фельдфебеля. До него, видимо, дошло, что эти двое впереди что-то задумали. От растерянности он медленнее соображает. Только теперь он начал двигать вперед свое тяжелое, как чугун, налитое мышечной массой тело.
Отто полз, без оглядки полз к воронке, где должны были находиться трупы пулеметчиков. Его губы без остановки твердили что-то о чуде, о маленьком чуде. Вдруг чудовищная сила вспучила землю позади. Эта сила встряхнула поверхность земли, точно половик, к которому прицепилась невзрачная букашка – Отто Хаген.
Его подхватило и сплющило, скрутило в три погибели. Пыль вместе с запахом гари и дыма забила глаза, уши, нос, рот. Несколько раз тело Отто ударилось о землю, еще обо что-то. Одновременно кто-то неведомо неодолимый точно вдавил внутрь глаза Отто железными пальцами. Отто вдруг увидел Хайгрубера, красного, вымазанного кровью с ног до головы. Тот истерично хохотал и кричал: «Красный командир! Красный командир!» Голова его вдруг лопнула, словно арбуз – громко, с резким гулом новогодней хлопушки. Волна красной дымящейся влаги накрыла Отто с головой. Ему стало нечем дышать, и сознание его камнем погрузилось в багровое марево…
Глава 2
«ПОЩАДЫ НИКТО НЕ ЖЕЛАЕТ…»
IОн погиб, и значит, ты живешь… В смерти – жизнь. От кого это он слыхал? Или, может, в книжке какой вычитал? Какая, к черту, разница. Теперь уже все равно. Главное – истинная правда, всем нутром, до самого костного мозга, усвоенная. Не подстрелили бы фрицы командира его, майора Михайлина, не жить бы теперь гвардии рядовому Аникину. Ему не жить…
Об этом думал Андрей, волоча по траншее тело убитого комбата. Его несли в плащ-палатке, ногами вперед. Из того, что несколько минут назад было перебинтованной головой гвардии майора, теперь на дно траншеи струилась кровь, прямо под ноги Андрея.
А ведь на волоске тоненьком повисла судьба аникинская. На ниточке тонюсенькой. Хотел ведь шлепнуть его командир, без суда и следствия. Это старшина говорит. А ему-то верить можно. Кармелюк – мужик основательный, зря, без толку, языком молоть не будет.
– После контузии майор совсем лют стал, – обернувшись, произнес старшина. Воспользовавшись моментом, он на ходу переменил руку, которой держал в жмене плащ-палатку.
– По части неисполнения приказа или проявления трусости у него разговор короткий… – со вздохом продолжил Кармелюк и как-то искоса глянул на Аникина.
Выходит, после атаки майор шлепнуть его и собирался. Получается, что ни до какого трибунала Андрей не дотянул бы. Они, пригибаясь, уже вышли из траншеи. Здесь от немецких позиций их прикрывал поросший осиновыми зарослями пригорок.
– Погодь… – вдруг приостановился Кармелюк. – Давай передышку сделаем. А то тяжелый командир-то…
Андрей, не ожидавший остановки, наскочил ногами на обезображенное месиво, бывшее еще только что лицом и головой Михайлина. Голенища его сапог запачкались кровавыми сгустками. Они со старшиной аккуратно опустили плащ-палатку с телом командира на пожухлую, грязно-серую траву. Пока Андрей обтирал палой осиновой листвой сапоги, Кармелюк присел прямо на землю. Достав кисет и обрывок газеты, он принялся варганить самокрутку.
– А чего ты в фашиста того не выстрелил? – спросил он.
Андрей почему-то вздрогнул от услышанного. Меньше всего он хотел этот вопрос услышать. Тягостная тишина повисла над трупом майора. Хорошо бы уже отнести его куда подальше. Почему-то Андрей в смерти комбата винил себя. Хотя ни при чем он был. Это как дважды два. Повязка всему виной. Бинты окровавленные на голове командира, как бельмо в глазу. За километр видать было. Вот фрицы его и выцелили… Кармелюк будто мысли его читал. Раскурив самокрутку с самосадом, он жадно затянулся.
– Что, молчишь, гвардии боец?.. – Недобрые нотки проступили в его и без того грубом, прокуренном голосе. – Или совесть не дает языком ворочать?..
Куда это он клонит, хотелось бы знать? Неужто угрожать вздумал? Андрей продолжал. И командиру он ничего не сказал.
Как объяснишь, что этот немец ему жизнь спас… Так вот запросто отпустил на все четыре стороны. А мог шлепнуть на месте, без всякой канители. Про этого немца он уже достаточно объяснял, и лямку положенную в штрафной роте оттянул. Так что эту тему Андрей считал для себя закрытой. Нет, тут, если начнешь объяснять, сразу пулю от комбата схлопочешь. Так бы, видать, и вышло, не начни немцы палить по их позициям. «Черт с ним… Чему быть, того не миновать. Пусть трибунал, пусть штрафная рота…» – внутренне решил про себя Аникин. Хотя опять угодить в штрафную ему страсть как не хотелось. «Дурак дураком… – грыз себя внутри Андрей. – Надо было пальнуть выше или вбок. Фриц тот целым бы остался, да и к нему никаких претензий. Кроме той, что мазила и хвастун». И как это он сразу не сообразил. Вот ведь, смекалки не хватило. Уж больно Андрей растерялся, немца того в прицел снайперский увидев. Лицо изменилось – обветренное, морщин добавилось… сразу видать, что хлебнул порядком. Но все равно… он бы его из миллиона узнал. Черт дернул этого фрица тут оказаться…
IIГрудь старшины с шумом выпускала струи едкого дыма. В холодном, сыром октябрьском воздухе дым загущался в густо-сизые клубы. Повисая возле лица старшины, они заставляли того щурить свои маленькие глазки. Бегающие, юркие, словно зверьки, глубоко запрятанные под низко нависшими бровями, черные зрачки внимательно следили из своего укрытия за Андреем.
– Отмолчаться вздумал? – угрозы в голосе старшины добавилось. – Ну-ну…
Он тяжело выдохнул из своих мощных легких очередную порцию ядреного никотина.
– А сволочь эта фашистская не задумываясь выстрелила… Эх-ма… жалко командира…
Кармелюк вдруг отвел взгляд от Аникина и, еще раз тяжело вздохнув, покачал головой. И голос его как-то дрогнул и разом потеплел.
– Ишь… Сам не свой был последние дни. Весточку он получил из дома. Из Сталинграда. При эвакуации мать и жену с сынишкой годовалым бомба накрыла. Сам сталинградский был товарищ майор. Сестра ему написала. Она одна выжила из семьи… Как письмо получил, почернел весь, сон потерял… А тут еще контузия эта… Эх… говорил ему – не ходи на переговоры. Фрицы, вишь, запомнили его голову забинтованную. Они ж, гады, на командиров и комиссаров первоочередным охотятся. Вот по бинтам, сволота, его и выцелили.
Кармелюк молчал и курил.
– Товарищ старшина, – тихо произнес Аникин. – Сам не знаю, как вышло…
– «Не знаю»… Учи вас, малолеток. А ведь ты вроде стреляный воробей, а?.. Штрафную прошел… – Глазки старшины вновь сверлили его из-под бровей.
Андрей молчал. Шестым чувством он чувствовал, что волна злобы, вдруг вскипевшая на него в старшине, понемногу ушла.
– Да… отмучился, бедняга… – подытожил Кармелюк, обжигая заскорузлые пальцы обугленным кончиком самокрутки. – Мы с майором от Смоленска топали. Из окружения выходили… Эх… двинули. Проводим командира в последний путь…
Из-за опушки вдруг выскочил солдат. Весь какой-то обгорелый, прокоптелый, в изорванной шинели, он что есть силы продирался через осиновые заросли прямо на них. Он будто ничего не видел перед собой. Вырвавшись на свободное место, он словно только увидел старшину и Аникина.
– Немцы, немцы!.. – каким-то безумным тоном заголосил он и пустился бежать мимо.
– А ну стой… – Кармелюк ловким ударом своей тяжелой руки уложил бегущего на пожухлую траву. Перехватив из-под мышки свой ППШ, он бесцеремонно ткнул ноздреватым раструбом автомата задыхавшегося беглеца.
– Ты куда, блоха, скачешь. А ну быстро доложить по форме!.. – сурово чеканил Кармелюк. В этот миг несколько мощных разрывов один за другим донеслись с той стороны пролеска.
– Нем… цы… танки про… рвали обо… рону… Там пушки наши… Командира… расчета… убило… Ев… Ев… – Боец задыхался, грудь его вздымалась и опадала часто-часто. Он никак не мог выговорить фамилию своего убитого командира.
– А ну назад! – старшина за шиворот, как котенка, поднял щуплого бойца
Все так же держа беглеца за шиворот, старшина выговаривал, при каждом слове встряхивая его, как мешок с картошкой.
– Где ваши позиции? Говори, где пушка?..
– Там, там… – тараторил боец совсем потерянным голосом. – Сразу за осинником – наш расчет. Метрах в двадцати правее, возле оврага – расчет Могилевича. Вот наш и взвод – весь, ядрена корень, как на ладони. Если бы не овражки эти, осинником поросшие, вообще негде поховаться бы было. Степь, ядрена корень, как стол ровная. Ни черта не спрячешься… А эти… – Артиллерист, дрожа всем своим худющим телом, спотыкался в речи, захлебывался в собственных словах. Казалось, от перевозбуждения его сейчас удар хватит. Хотя сдохнуть на передовой от сердечного приступа было бы непозволительной роскошью.
– Гады… эти… Танки… прут, как на ладони… Даже не прячутся… «Фердинанды», со стороны колхоза. Я шесть насчитал. Прямой наводкой… По нам… как жахнуло… Евсеева и подающего Халилова – в клочья.
Кажется, после удара старшины он немного пришел в себя. Теперь он говорил более связно, но все время испуганно озирался по сторонам.
– Значит так… Аникин… – на ходу соображая, выдал Кармелюк. – Мы с тобой – к расчету… А ты… – Он снова с силой дернул артиллериста. – Ты беги вот по этой тропинке, потом по траншее. Надо батальон предупредить. Найдешь капитана Тоцкого. Доложишь, что от старшины Кармелюка. Объяснишь обстановку. Скажешь, что нужна помощь… Понял?..
– Да, товарищ…
– Не «да», товарищ артиллерист… Приказ ясен, боец?
– Так точно, товарищ старшина!
– Вперед! И не вздумай свернуть с тропинки!
– Никак нет, товарищ старшина! – уже на бегу кричал безумный солдат.
Старшина обернулся к лежащему на плащ-палатке телу Михайлина.
– Эх… прости, комбат… – стиснув зубы, выговорил он. И тут же рванул напрямик, через осинник. – Не отставай, Аникин!
– Слышь, Аникин, чего это?.. – Кармелюк приостановился посреди хитросплетения осиновых веток. – Никак «сорокапятка»?
Андрей, воспользовавшись остановкой, перевел дух и перехватил винтовку из руки в руку.
– Похоже, что так, товарищ старшина, – прислушавшись, ответил он. – Близко садит. Для немецкого «Фердинанда» слишком частит. И выстрел легковат.
– Ишь ты, «легковат»… Я смотрю, Аникин, ты слухач натуральный. Часом, не в консерватории до войны пиликал?.. Ладно… Двинули…
IIIЛегкую противотанковую сорокапятимиллиметровую пушку, запросто именуемую в войсках «сорокапяткой», они обнаружили как раз там, где им указал бегун-артиллерист. Здесь прямо из осиновых зарослей начинался овраг, постепенно набиравший крутизну и глубину. У начала его, почти невидимая со стороны степи, укрылась за бруствером «сорокапятка». Естественно образовавшуюся стенку умело довели до состояния траншейной. Укрытие сделано настолько удачно, что щитовое прикрытие только-только торчит над оврагом вместе с орудийным стволом.
Возле «сорокапятки» деловито и быстро орудовал боец. Он был в одной гимнастерке, в нескольких местах оборванной и обгоревшей. На спине пятно ожога обнажало багрово‑красную субстанцию живого открытого мяса. Но этот сновавший возле лафета пушки, словно отлаженный механизм, не замечал ни раны, ни холода. Дальше, метрах в трех ниже по склону оврага, лежал труп. Он был накрыт шинелью, из-под которой выглядывала одетая в сапог нога и развороченный обрубок второй ноги с торчащими обломками костей голени.
Артиллерист справлялся один за всех. Вот он выхватывает из ящика небольшой снаряд. Ящик тут же, под рукой, возле выставленной станины. Ловким, до филигранной четкости отработанным движением снаряд послан в канал ствола. «Клац!» – затвор закрыт. Припав к прицелу, артиллерист несколько секунд затрачивает на наведение. Ствол послушно двигается немного влево, всего в нескольких сантиметрах над краем оврага. «Ба-бах!..» Артиллерист даже не вздрогнул от грохота выстрела.
– Эй, Аникин… – окликнул Кармелюк. Как-то осторожно окликнул, в полшепота.
– Да, товарищ старшина.
– Чертовщина какая-то… Или мне мерещится?.. Слышь али нет?..
– Нет, не мерещится… Тоже слышу, – так же вполшепота отозвался Андрей и добавил, не скрывая восхищения:
– Ну дает артиллерист!..
Свистит, и гремит, и грохочет кругом Гром пушек, шипенье снаря-адов!..
Низкий бас все четче доносился со стороны «сорокапятки». Нестройное, но зычное пение вдруг замирает. На доли секунды артиллерист застывает, припав к прицелу. В этот момент кажется, что он – неотделимая часть орудийного устройства. Результата ждет. Невысокий, но плотный, округлый сноп земли вырастает метрах в четырехстах впереди. Снаряд ложится по левую сторону от танка. Взрыв зафиксирован и тут же раздается:
И стал наш бесстрашный и гордый «Варяг» Подобен кромешному аду…
Все движения повторяются в той же последовательности, в том же ритме и с той же невозмутимой деловитостью.
– Во дает артиллерия, – проговаривает старшина. – «Варяга» жарит!..
Немецкая машина уверенно движется прямиком на позицию «сорокапятки». Левее и сзади от первого, метрах в двадцати, движется второй танк. За ними вразброс торчали три намертво застывшие машины. Две из них горели, причем из одной валил густой черный дым. Третья была цела, но повернута боком. Видимо, артиллеристам удалось перебить гусеницу.
Пушка подбитого танка стреляет, но она повернута вправо и явно бьет по какой-то другой огневой точке. Вслед за этим и первая машина на ходу посылает ответный выстрел. Он целит прямо в «сорокапятку». Аникин и Кармелюк успевают заметить, как артиллерист отпрыгивает в сторону, на глубину оврага. Они находятся прямо на линии огня танкового орудия. Андрею кажется, что фашистский стрелок-наводчик выцеливал прямо в него.
– Ложись, чертова бабушка… – хрипит Кармелюк. Аникин скатился вниз по невысокому склону, к началу оврага. Взрывная волна лишь чуть-чуть, на излете, подбросила его, сыпанув в спину горстью земляных ошметков. Снаряд прошел выше артиллерийского расчета, саданув по осиннику, чуть левее того места, откуда они выбрались.
– Товарищ старшина, как вы?.. – приподнявшись, спросил Андрей. Он сплевывал кусочки грязных листьев. Хапанул вместе с землицей, когда физиономией прокатился.
– Как хлеб в смальце… – откликнулся Кармелюк.
– А насчет «Фердинандов» бегун наш нафантазировал… – произнес Андрей.
– Вижу, не слепой. Сам удрал, кролик хренов. А после напридумывал… И про товарища своего, им оставленного, ничего не сказал. – Старшина несколько секунд приходил в себя, поднявшись и сидя прямо на палой листве. Было видно, что ему экстренный спуск к оврагу дался нелегко.
– Известное дело, со страху, когда полные штаны наложишь, – рассуждал Кармелюк. Точно время оттягивал, собирая силы для следующего рывка. – Так, известное дело, средний танк «Фердинандом» покажется. Однако и эти гуси хорошо откормлены. Гляди-ка, садят не иначе как пятидесятимиллиметровыми.
– И пулеметы у них, гадов, – по две штуки на каждого, – Андрей вдруг подскочил к Кармелюку.
– Так вы ранены, товарищ старшина!
Кармелюк оглядел свой рукав. Ткань шинели на предплечье набухала багровым пятном. Осколок чиркнул по касательной, разодрав и сукно, и руку.
– Ерунда… царапина… – отмахнулся Кармелюк.
Но Аникин, не слушая его, проворно расстегнул шинель. Оторвав от нательной рубахи кусок материи и ее сложив вчетверо, он обрызгал ее из фляги и затолкал через рукав к ране.
– Эх… умеючи ты, Аникин, справляешься… – кивнул старшина. – А про живую воду в фляге – считай, что я не видел… Ладно…
Впереди уже клацал затвором артиллерист. Он, скорее всего, даже не заметил их появления.
– Эй, браток, подмога пришла!.. – дружелюбно окликнул на расстоянии Кармелюк. Но артиллерист никак не отреагировал. Он припал к прицелу, выверяя очередной выстрел.
– Не слышит… – произнес Андрей, машинально на бегу отряхиваясь.
– Видать, от стрельбы ухи совсем высадило. Или контузия… – запыхавшимся голосом предположил старшина, стараясь не отставать от Андрея.
IVИх появление не вызвало у артиллериста ни капли удивления. Вообще никаких эмоций.