Перунова роса. Реконструкция истории России

Вернусь к тому, ради чего здесь собрались. Призываю вдов идти по ряду полонян: кого изберете, того и уведете к себе как жениха, мужа или кормильца к тем, кто единственного сына потерял. – Обратился к миру: – Кто из баб самая бойкая – покажи пример.

Вперед тут же вышла молодуха с тремя детьми, жена местного кузнеца, погибшего на засеке.

– Как звать тебя?

– Матрена.

– Матрена, выбери для детей самого мастеровитого из молодцов. Не смотри, что квелые, подкормишь – оживет. – Игорь пытался вывести жителей из глубокой печали по убиенным.

– Да уж с голоду не умрет. Еси кузнецы? – позвала опечаленным голосом.

Вперед вышло несколько кузнецов.

– Вот тебя первого и выберу.

Матрена подошла с тремя детьми к ближайшему кузнецу и вернулась с ним на свое место.

За ней пошли остальные.

Никто особо не искался.

Не было поводов к тому. Хазарские купцы воровали самых крепких парней и мужей для работы в карьерах и на галерах.

В рядах полонян остались те, до кого бабы и девицы не дошли. Князь продолжил беседу с людьми:

– Благословляю избранников на совместную жизнь. Всем, кто осядет в этом селе, найдется работа. Нужны будут пильщики, плотники, глинобитчики, каменщики, кузнецы и бондари, – всех не перечислишь. Место это для нас важное, на пересечении сухопутных и речных путей. Поставим здесь мытню с мытарями и сторожами. Пределы наши далече – князь махнул рукой на запад – но пока крайнее вас никого нет, беру под свою заботу.

В этот момент раздался голос Матрены:

– Дай, князь, имя нашему селу, без имени держим, так в округе пошло: безымянное да безымянное. Вроде как людины без имени, не пришей кобыле хвост.

Князь задумался, прежде чем ответить:

– По сложившемуся обычаю имя дает само место. Ежели с места начать, тут же подводит к своей примете. У вас главная вервь с концами совсем косая, по руслу реки проведена, а реки у нас святые: река коса, и вервь коса, да еще на самой реке коса, где мы приняли сражение, ныне памятное для всех место. Может быть, село Косое – доброе название!

Гула одобрения князь не услышал и потому добавил:

– Напрасно губу закусили. Название по Прави. Не будь ваша вервь и река косыми, вчерашний день стал бы горше нынешнего. Косое место не раз и не два спасало вас от смерти и рабской доли. Вчера помогло одолеть ворогов. Так что не забывайте его в своей памяти. И благодарите Перуна, не оставившего нас один на один с врагом. Оттого назовем его Перуновой росой. Ныне роса у вас обильно выпала. С нее и начнем возрождать ваше село.

Вот эти слова жители села, слышавшие князя, встретили с одобрением. Князь продолжил:

– По мере сил превратим Перунову росу в град с крепостной стеной. Наравне с собирательством, охотой, рыболовством и земледелием откроем ремесла, чтобы все, кто осядет, имели промысел, торг вели с другими селами, градами и сопредельными землям, чтобы не разбегались, не враждовали, сближались и дружили.

Теде прошу у мира согласия оставить вас. Из-за копейной раны придется вернуться в горницу, моему плечу нужен покой, за себя оставляю воеводу. – Князь рукой показал на Свенельда. – Предъявит миру воров, что полоны собирают, сиротят нашу землю.

По пути в горницу князя перехватил Калина:

– По какому закону, князь, моего сына отправим в Навь? Разве можно погрести его по Прави, душа юродливая не сажа – не очистится.

– Смерть твой сын принял по Прави. По ней и отправь. За отчий дом никому не поздно встать, твой сын за него свою жизнь отдал. Что может быть святее его поступка? Пусть Перун решит, как с ним поступить. Ты от себя и от меня попроси принять как своего воина. И его дружину тоже. Заслужили своим ожесточением врагу.

– И то правда, – согласился старейшина.

По знаку Свенельда варяги вывели на площадь хазарских купцов. Их выпороли чересседельниками как шкодников, предварительно оголив со спины. Вслед за ними вывели ромейского проповедника и выпороли по наказу князя плетью жильной его голый задь.

Экзекуция прошла под гневные и презрительные выкрики собравшихся, накрытых острым смрадом давно немытых тел. Варяги пороли так, чтобы не до крови, показательно и назидательно, поскольку впереди предстояла долгая ухабистая дорога. Не привыкшие к подобному обращению купцы чересседельник сопровождали с натягом, будто кузнечные меха.

Свенельд подверг ромейского проповедника порке – но тот имел от него благодать сохранить волосы на голове и стоически перенес плеть. После порки всех проводили на постоялый двор с позором и камнями песчаника, подобранных тут же с земли.

Затем Свенельд, Волк и старейшина отправились на погост для погребения погибших. Воевода сказал слово, напомнил слова князя и передал свои чувства, с какими провожают в последний путь тех, кто не вышел из боя. Такие же трепетные слова по воинскому обычаю произнес сотник Волк, завершив их славяно-русской традицией при прощании с убиенными:

– Святые дзяды, ляцице цяпер до неба!

Старейшина Калина, он же святитель, провел обряд.

После обряда зашли к князю.

Каждого выслушал, скорбно произнес:

– Святые дзяды, ляцице цяпер до неба!

И перешел к напутствию:

– Перед дорогой всех накормить. На тебе, Волк, забота о полонянах, остающихся на постоялом дворе. Организуй охоту на съедобного зверя и птицу, в этих лесах их много, сбор грибов и промысел рыбы.

– Соль на исходе, – подсказал Калина.

– Свенельд, как уже обговорили, накажи управе отправить соль с обозом. – Князь повернулся к Калине и Волку: – Чего нужно, подскажите воеводе. Я здесь недолго пробуду. Ольга обещала заживить рану. Ты, дед, вместе с Волком посчитай до моего отъезда то, что нужно сделать для обустройства поселенцев. Теде идите. Доброго вам пути!

– С благодатью оставайся, князь, – пожелал воевода.

– С благодатью отправляйся в дорогу, воевода.

Свенельд в тот же день ушел в Киев. Волк и старейшина занялись своими повседневными заботами. Постепенно жизнь села вошла в некое приемлемое русло, пусть беспокойное и тревожное.

Князь, как и обещал, недолго задержался в селении – рана заживлялась. Помогли Ольгины запасы трав, перенявшей от деда мази, отвары, настои. Каждый сезон собирала, прибирала и хранила про запас. Оказалось, что не зря: пригодились.

Однажды Игорь проснулся от мягкого девичьего пения. Не открывая глаза, слушал, как Ольга тихо напевает:

Игорь открыл глаза, когда ее ладонь коснулась его лба, а длинная Ольгина коса прошла по его ране.

Ольга отняла ладонь, потянув косу на себя.

Однако Игорь осторожно подхватил нижний конец косы, отсвечивающей в лучах Ярилы шелковистым цветом сплетенных в тугую плеть. Вглядываясь в нее, с одобрением произнес:

– Будто перунова коса из трех сплетенных молний. – Перевел взгляд на Ольгу. – Учена перунову пению?

– Сама собой учена, – ответила. – Смотрю на реку и пою. Дед говорит, что перуново слово споро заживляет раны.

Игорь потрогал место ранения.

– Твоя Правь, – согласился, – боли почти не чувствую. Отчего твои слезы?

– Вдвоем с дедом теперь остались. Всех родичей приняла мати – сыра земля.

– Не вдвоем вы, большим родом живете.

Ольга промолчала.

Уже на другой день князь обошел село, интересуясь, как устроились, в чем нуждаются. В наихудшем положении находились полоняне, остававшиеся на постоялом дворе. Просил их набраться терпения, дожидаться помощи по обустройству села, где потребуются многие рабочие руки.

При обходе села отметил добротность жилищ селян, в отдельных из них стояли битые из глины печи, в которых можно было мыть детей вместо бани. В семьях держали горшки ручной лепки с гравировкой разных существ, сковороды для выпечки хлеба с обликом Ярилы и грохоты как признак благополучия и сытости. Ими просеивали муку, проводили обряды с почитанием небесного громовержца Перуна, просеивающего дождь, чтобы напоить и оплодотворить почву, дать семени новую жизнь и родить урожай.

Однако сам себе признался: «Люди работные, чистоплотные, сноровистые и места благодатные, а жизнь их хрупкая, того и гляди порушится из-за слабой защиты с моей, княжьей, стороны. Не приди в село, его могло и не быти, вороги разорили бы».

Сводя свои наблюдения к защите села от воров, наказал Волку с Калиной:

– Подберите в сельскую дружину ополченцев из полонян, передайте им оружие и военные доспехи кочевников, проводите с ними занятия, чтобы могли себя оборонять. Предстоит до зимы обустроить село под полонян. Без связи со мной не обойтись. Потому оставляю свою власть – назначаю Волка посадским Перуновой росы, первым посадским при моем княжении.

Волк все назначения воспринимал как обычную работу от князя. И на этот раз принял назначение молча, как работу для успешного разрешения задач, поставленных князем. Игорь не стал рассказывать Волку, для чего и почему назначил посадским, ибо знал, что его сотник везде и во всем будет поступать, как ему наказано.

Перед возвращением сходил в баню, располагавшуюся в полуземлянке рядом со старицей, незаметной для чужого глаза. Баню, как святое место для телесной чистоты, прятали от чужого сглаза. Она почиталась наряду с мечом и лемехом и устраивались вблизи родников и низких мест, чтобы не копать глубокий колодец.

…Подобные бани дожили до советских времен. Как и в древности, их берегли, прятали в рощах и косогорах. Называли банями по-черному. Вручную лопатами срезали часть косогора под сруб или камень. Выкладывали стены, сверху укладывали двойной накат из бревен или грубых лещин, засыпали землей с небольшим отверстием, слегка сдвинутом к одной из стен. Под этим отверстием на земляном полу выкладывали очаг из речного камня с котлом. У дальней стены от выхода стояла широкая скамья – на ней парились, сбоку стояла скамья поуже – на ней мылись, ближе к выходу стояла кадка с холодной водой – ею обкадывались. Рядом на рубленом из провода гвозде висел керосиновый фонарь: после войны гвоздей не было, рубили из электропроводов, такими гвоздями зашивали крыши, штакетник, заборки, использовали на вешалки. При топке дым поднимался как в чуме через отверстие в потолочном накате. После топки это отверстие прикрывалось. Было влажно, жарко и полумрачно. Стоял неимоверный жар. Вымытое и пропаренное тело ополаскивали холодной водой и выходили из бани, как заново родившись.

В советских банях по-черному не только мылись. После войны сильно почитали советские праздники. А их было два: 9 мая и 7 ноября. Каждый как начало нового года. Ждали лучшей доли – все вроде к тому и шло, люди радовались жизни и общению между собой: с помощью подручных приспособлений четвертями гнали самогон. Повсеместно. В нашей стороне столы в праздники накрывали по очереди. Сама очередь шла зигзагом, перемежаясь домами через улицу: в один праздник улицу принимает русская семья, следующие по очереди – удмуртская семья, далее – снова русские, вслед за ними – немецкая семья технорука, выселенная из Поволжья, за ней – староверская семья или одна из семей чувашей и мордвинов после окончания лесного техникума. К ним присосединялась живущая особняком за болотиной большая семья завгара… Власть тоже о праздниках помнила – участковый непременно приезжал. После дегустации его Иж-49 легко покорял высокий и протяженный глиняный берег реки по пути в райцентр. Послевоенная традиция продолжалась недолго. С хрущевской суматохи население сильно перетрясли целиной, совнархозами, лимитированием продуктов, выдаваемых в одни руки, прореживанием подворий от излишних голов скота и семейных бюджетов, ликвидацией неперспективных деревень – народ подался в города…

Князь не забывал о старейшине и его внучке. Как-то за трапезой, князю готовила Ольга из собственных припасов, обратился к Калине:

– Ты, дед, самый лепший и велеумный муж этого села. Мудрее тебя никого нет. То ли не осталось, то ли не было…

– Я уже стар. – Калина догадался, к чему зашел княжеский разговор о нем.

– Пусть так. Службу продолжай, пока молодь подрастет. Ей нужен мудрый совет. Внучка подрастет – тебя заменит. Ее отец хоробро дрался со степняками. На нем, как передал мне Волк, больше всех ран насчитали, даже по сравнению с моими воинами. Дрался до последнего вздоха, до последнего стоял, зарубил ханского командира, добрый был бы воин в моей дружине. А где его жена, что с ней?

– Он ее из полона привез, знатного рода была, чуть ли не княжеского. Бабьей мудростью шибко ведала. Недолго токмо прожила, в родах с Ольгой помучилась и ушла в Навь.

– Круглой сиротой осталась твоя внучка.

– Осталась… – согласился. – Я тоже скоро рядом со снохой и сыном буду.

– Не торопись.

– Не тороплюсь – смерть торопит.

Князь вдруг встрепенулся:

– Паки об учебе подумать. Село помолодело, учить некому. Твою же внучку, чтобы счет знала, письмена читала. Кого-то из Киева отправлю, справим отдельное училище – село ныне людное.

Дед махнул рукой:

– Не до учения. По хозяйству забот невпроворот.

– Напрасно так говоришь: в кутине пока и будем уму-разуму учить. – Помолчал, прежде чем продолжить. – Ольга сноровистая девица. Толковая. Может, вас обоих в Киев? Тебе доживать свой век вдали от прежних забот, внучке новую жизнь зачинать.

– Молодь как оставить? Сам о ней только что сказал…

– И то правда. Ты будто нарасхват. Хотя в своем слове не отказываю: поедешь – возьму с собой. Найдем тебе замену.

– Твоя воля, князь, – моя воля. Оставь меня – от своего погоста уезжать не хочу. Весь остаток моего века здесь. Отчего-то Сварог нашу линию рода не продлил. На мне остановился. Все прежние старейшины вышли из нашего рода. Последним завершаю службу. Лишь одна внучка, как проклюнувшийся отростель. Его бы на другое дерево пересадить, дать начало новой верви нашего рода. За меня хлопочешь, – за внучку похлопочи. Ее с собой возьми. Тяжело ей будет как сироте. Мати умерла, отец убиен. Мне уж тоже недолог век. Приметил на днях статного невольника – заглядывал на мою внучку. Но у нее другая душа, ей нужны перемены, впечатления, постоянно меня дергает, зовет то на рыбалку, то зверя промышлять, раньше всех убежит за грибами. У нас корова, бычок, скотина всякая. Много работы, ей неймется – душа неспокойная. Всем хороша, еси не заблудится. Из-за своего неугомонного норова – может совсем затеряться. Жизнь – она ведь как лес, вроде все одинаково, ан – выхода нет, хоть тресни. Уйдешь, не кумекая откуда и куда, – можешь не найти прежнюю поляну с ее грибницей. Что верно, то верно: ей учение нужно, в лесу-то и без учения можно обратную дорогу найти, криком позвать – чтобы в жизни не блудилась. В Киеве бы к новой жизни сподобить?

Калина испытующе посмотрел на князя.

Игорь одобрительно похлопал старика по плечу и неожиданно объявил:

– Собирай внучку. Завтра отъеду. Возьму с собой. Поедешь, тебя возьму. – И отошел во двор.

Калина остался в недоумении: то ли князь пошутил, хотя на шутника совсем не похож, то ли всерьез решил взять с собой. Так и сообщил внучке:

– Князь возьмет тебя с собой.

Та лишь руками подол юбки отряхнула от остатков сена, которое корове бросила, чтобы на ночь на сухое сено улеглась, и ушла в дом, ни слова не обмолвившись.

Утром в день отъезда князь вышел на крыльцо. Ольга уже занималась своим хозяйством. Подошел к ней, объявил:

– Со мной в Киев поедешь.

Ольга этих слов от князя ожидала. Все равно будто от стыда разрумянилась, только и нашла что сказать:

– Деда?

– Разве не сказал? Тебя благословил, остается молодь уму-разуму учить. Она вся пришлая, со своим уставом. Без мудрого слова старейшины и святителя не обойтись. Ежели передумал, пусть собирается.

Тут уж Ольга не сдержала слез, забежала в избу, подошла к Калине. Тот увидел слезы, обнял:

– Поклажу уже сладил.

– Как же ты?

– Буду тебя ждать.

У него тоже выступили слезы.

– Хозяйство, скотина?

– Мир не без добрых людей. Не оставят одного. Да и знай: у меня радость от того, что будешь пристроена в доблии руки. Князь наш доблий человек.

Игорь возвращался в Киев на конях. Перед тем как тронуться, на крыльце появилась Ольга, за ней дед с небольшим узлом из льняной ткани, в котором уместился весь девичий скарб.

Дружинники подвели лошадь, помогли сесть. Прощались недолго, хотя со слезами – разными слезами: дед не без радости за внучку, внучка – не без жалости к деду. Оба воспринимали происходящее за диво. Хотя, что в том странного: в природную гармонию безымянного села ворвался хозяин этих мест – русский князь, избил чужаков, дал селу достойное имя, внучку как сироту взял с собой.

Одно для себя поняла: на этот раз отправилась не за грибами в лес или карасями на старицу, а в неведанный край с неведанной жизнью. Были потайная радость и тревога, обе делили ее меж собой: то одна примыслится, то другая, не в силах друг дружку одолеть.

Князь был далек от ее переживаний. Он размышлял о тех, о ком тоже следовало позаботиться: дальних закоулках земли своей, живущих без дорог и связи с ним. Этим пользуются хазарские купцы и кочевники, выбирая по окраинам скот, людей, припасы, скарб, оставляя после себя немощных стариков, немолодых баб и малых детей на подрос, чтобы забрать позднее и продать на невольничьих рынках, а вслед за этим – сужается Русь в ее границах.

Прибыв в Киев, Игорь поделился своими наблюдениями с Православом, которые завершил словами:

– Земля наша обезлюдела. Собираемая дань идет на князя, его дружину и Киев. Живем от полюдья до полюдья. В промежутки между ними в удобное для них летнее время земли русские обирают хазары и печенеги. За счет чего им держаться единого союза с Киевом? Как только власть великого князя слабеет – о нем забывают, союзные князья, как могут, сами собой выживают. В чем мои мечники и мытари отличаются от разбойников хазар и печенегов?

Волхв согласился:

– Великие князья перед землями в долгу. Еси жить прежним укладом, ничего не изменится. От него надобно отказаться. Лепше скажи: видел ли новую пахоту возле сел?

– Разве что под Киевом и недалече от него. Притереб и выселков не встречал. Даже по рекам селений мало. Людины от шалых воров, бичующих на реках, прячутся в лесах. Едва самому удалось отбиться, а каково миру? Здоровые мужики на пересчет. Многих забрала война с хазарами. Есть села, откуда на войну ушли почти все, мало кто вернулся… Что скрывать: хазары с ромеями сиротят русские села, опустошают земли наши. Князья далеко, села без призора. Ничего не предпринять – русский мужик переведется.

– Первее всего начни с себя. Ничто так не сиротит и не ослабляет Русь, как потеря князя. Потому возьми за правило: жить и княжить долго с пользой для народа, который такого князя ждал и с большой надеждой призвал на служение.

Игорь объяснил, оправдывая себя:

– На моих глазах хазары гнали молодь в рабство: как отстраниться от брани?

– Почему первым переправился на косу и всю сечу провел на линии поединства? Брошенное копье пробило плечевой доспех рядом с незакрытым местом. Небесный покровитель отвел от него копье, сохранил тебе жизнь, но предупредил, чтобы впредь поостерегся. Хоробрый князь – достояние народа, половина удачи в любой сече, вторая половина за дружиной. Не забывай учение новгородских волхвов, сравнивающих наш народ с пчелиным роем – еси его мати погибает, рой ждет та же участь.

Перед сечей на первой линии стоит дружина. Князь и его земля стоят за дружиной во второй линии – на нее и вставай. Она не очерчена, каждый сам ее находит. Сходится с первой линией тогда, когда на плаху положена жизнь народа и земли – тогда вступай в поединство с врагом, ибо иного выбора у князя нет: или победить, или сложить голову.

– О совете новгородских волхвов помню. Для меня все сложилось так, будто этим полоном спасаю весь народ и освобождаю землю от ворогов.

– Князем родился, Перун за тебя заступился. Вдругорядь не увлекайся личным поединством, – предостерег Православ. – Каким бы сноровистым не был как ратник, лихо на первой линии снимает самый обильный урожай. Не устоит князь – не устоит дружина.

Что до твоих наблюдений – верно приметил: князья обирали землю, не думая, в отличие от тебя, что они и их земля не дружиной, а народом сильны. В наших летописях, сказаниях и преданиях сказы о неволе и сечах с гуннами, обрами, готами, волохами, ромеями и ромами, хазарами. Всегда уповали на дружину. Будто благодаря ей крепко стоят и землю держат, хотя крепко стояли за счет земли и народа. Ими пренебрегать – скотница худеет, народ сиротеет. Русь живет пашней, пашне вспашка нужна, вспашке – пахари, а пахарей опять же рожает земля. Раньше еси не с телеги, то с днепровских гор можно было всю земли обозреть, а когда роды объединились, не видно, что творится там, где небо с землей сливаются. Вот ты и увидел, что урожаи с твоей земли полон за полоном снимают хазары. Откуда новым выселкам, урожаю и воинам взяться?!

Вещий Олег из-за безысходности держал дружину из варягов – наемников. До него князья выбирали в дружину и ополчение весь подрост ратников. Доходило до того: положат на поле брани молодь, а восполнить некем, поскольку врагов много – из разных углов вылазят, лезут и лезут, и нет им конца.

Каждый русич дороже злата. Его беречь надо. Твой предшественник своим дурным походом на хазар молодь извел. Она к рати была не обучена, не ведала, как меч на меч рубиться, как в битве стоять, поскольку учить некому.

Хазары от такого князя большую выгоду поимели: русский князь неопытную молодь к ним сам привел, они ее арканами раздергали, продали ромеям и арабам. Нынешний подрост аще мал, его для сельской жизни не хватает – опять же к тому, откуда взяться новым выселкам и притребам.

Оттого и совет нам с тобой один: послужить земле Русской не дружиной и ратниками, а сошниками и работными людьми, взять в руки вместо меча соху с лемехом.

– Еси возьму в руки соху, не только села, Киев обложат.

– Берегись бед, пока их нет. Где взять столько ратников и такую скотницу, чтобы держать крепости по всей границе, как хазары. Пока наша крепость – крупные грады, где есть своя дружина и ополчение для их защиты. Молодь в твою дружину наскребли, чему-то научим, старшую дружину распусти.

Князь не скрыл недоумения:

– Какие из молоди ратники?

– С них начни княжение. Постепенно будешь добавлять. Поживем с варяжской дружиной. От нее есть опасность как при Рюрике, который завладел княжением, отказался подчиниться вече. Но Рюрик был избалован вольной жизнью. С тобой пришли молодые варяги, о своей власти не промышляют, тебе служат. О себе задумаются позднее, когда появятся семьи, обзаведутся детьми. Из-за этого хазары наемников не привечают, меняют или натравливают на них тех, кто хотел бы послужить вместо них, хотя и плодят кровников.

– Кого же мне опасаться: варяжской дружины или хазар?

– При выборе служения опасаться нужно самого себя, о чем нас учили новгородские учителя. Напоминать не буду, как разумно распоряжаться доверием народа, наделившего тебя большой личной властью. На одних варягов долго не уповай, любое разноземство заноза. Наемники хороши, пока достойно отрабатывают свой долг по воле князя. Но они при оружии. Полагаться на их добрую волю во все времена нельзя. Свенельд ныне молод, с опытом и возрастом может задуматься: не сменить ли под старость лет князя, не призвать ли ромеев в обмен на уступки, то и самому покняжить. Рюрик под старость лет как раз задумался помазаться на княжение от имени Господа, чтобы власть осталась за его родом. С тобой пришли уже крещеные варяги, о чем не забывай.

Варяги – вторая возможная угроза Руси, еси вовремя не отказаться от них. Третья угроза – хазары. С собой и варягами можно совладать, а с хазарами не обойтись без войны, с ними война неизбежна, сами нападут, еси не опередишь. К войне с ними нужно сильно готовиться. Они – главная угроза нам…

В подтверждение слова летописи: «А христиан русских приводили к присяге в церкви святого Ильи, что стоит над Ручьем и в конце Пасынчей беседы и Козарского урочища: это была соборная церковь, так как было много христиан среди варягов»[25].

Впоследствии киевская община и варяги выступили катализатором крещения Руси. Но в начале княжения Игоря не представляли внутренней угрозы для страны.

Потому Православ посоветовал ему:

– Положись на варягов, сам встань за соху. Дай земле волю, расчищай, распахивай, привечай ремесла для работы на земле, помогай семенами. Людины жмутся к Киеву – тебе подсказка: маловато градов на твоей земле, которые для них опора. Хазары ставят крепости с гарнизонами из наемников, чтобы неволить нашу жизнь, ты ставь грады со своей управой, святилищами и ополчением вместо крепостей, чтобы размножать ее. Ставь грады на перекрестье дорог, где много разного люда с караванами проходит. Рядом с этими перекрестьями станут сошники селиться, землю орать, ремесла открывать, те же кузни, бондарные, торг заводить. Начни с твоей Перуновой росы.