По ту сторону разлуки
- -
- 100%
- +
Он отводит взгляд от плачущего неба, которое, кажется, просветлело, когда наша ссора утихла. Его ладонь мягко скользит по моей шее к затылку, носы соприкасаются. Губы Маркуса совсем близко, а между нами застыли невысказанные слова.
– О чем ты думаешь сейчас? – спрашивает он, все еще крепко обнимая меня.
Мои руки скользят по его обнаженной груди, плечам, вниз по рукам, сжимают предплечья. Я зарываю в песок онемевшие пальцы ног в попытке сохранить равновесие.
– Думаю… мы попадали в разные безумные ситуации, но эта, пожалуй, самая странная из всех. И самая холодная.
Ни за что не скажу вслух, о чем думаю на самом деле. Когда я стою так близко к Маркусу, мысли выходят из-под контроля.
– Ты уверена, что это самая странная история? – ухмыляется он, притягивая меня ближе.
Открываю рот, но из него не вылетает ни звука. В этот момент небо рассекает молния. Следом гремит гром. Я вскрикиваю, поворачиваюсь и бегу назад в спасательную будку.
– Быстрее! – кричу я через плечо, пока Маркус бросается за мной. – Не хватало, чтобы в нас еще и молния ударила!
У меня вырывается прерывистый дикий смех. Поравнявшись со мной, Маркус берет меня за руку.
Мы несемся в укрытие сквозь завесу дождя. Маркус тянет меня за собой по лестнице, толкает дверь плечом. Она тут же захлопывается за нами, оставляя бурю за порогом. А мы погружаемся в темноту.
Стоя посреди будки, переводим дыхание. А потом Маркус обнимает и прижимает меня к груди. Мы оба дрожим, с нас стекает вода, под ногами образуется лужица. Его ладонь лежит у меня на затылке, а пальцы зарываются в мокрые волосы. Я одновременно дрожу от жара и холода.
Рука Маркуса скользит по моей спине, притягивая ближе. Мы стоим в темноте, неподвижные, безмолвные. Он прижимается своим лбом к моему. Наши носы встречаются.
– Привет, – шепчет он.
– Привет. – Я не могу оторвать взгляд от его глаз, блестящих в тусклом свете.
Он глубоко, медленно вдыхает, затем припадает губами к моему лбу.
– Знаешь, я много всего наговорил там, на пляже, но на случай, если ты не расслышала главное, хочу повторить. Это самое важное, что я когда-либо тебе скажу.
– Тебя позвали на Марс заниматься межгалактическим садоводством?
– Почти.
По моему телу бегут мурашки от его шепота.
– Без меня на выпускном делать было нечего?
– Однозначно да. Но я сейчас не об этом.
– Ты на самом деле предпочитаешь «Твиззлерс»?[3]
– Точно нет, – выдыхает он и берет мое лицо в ладони. – Я тебя люблю.
Мои пальцы сжимают его запястья, и я закрываю глаза. Искренность Маркуса раскрашивает сердце яркими красками на фоне серой, выцветшей реальности.
– Я тоже тебя люблю, – отвечаю я (не первый раз с нашей встречи, но впервые с тех пор, как мы получили второй шанс). – Уже три месяца и двенадцать дней. И вряд ли перестану любить.
Он шумно выдыхает:
– Я так хочу тебя поцеловать.
– Ты даже не представляешь, как я хочу, чтобы ты это сделал.
Губы Маркуса прижимаются к моим, соленым и холодным, но податливым; его жар окутывает нас целиком.
Притягиваю Маркуса ближе – не позволю этому дню отнять у нас больше ни минуты.
– Как же я скучал по тебе, – выдыхает он, когда мы отрываемся друг от друга, но прежде, чем я успеваю ответить, Маркус снова отдается поцелую.
По телу разливается тепло. Наш поцелуй подобен буре за окном – яростный, неукротимый, бушующий, пронизанный электрическими разрядами.
– Не хочу отпускать тебя ни на секунду. Я…
Его поцелуй долгий, глубокий, будто ему хочется забрать себе каждую частицу меня.
– Хочу быть… – его губы касаются моих век, лба, – как можно ближе к тебе…
Он снова увлекает меня в поцелуй, а я почти запрыгиваю на Маркуса.
– Больше никакой дистанции, – шепчет он, разворачивая меня и прижимая к двери.
Но своей резкостью вдруг напоминает мне Ника. Я постаралась забросить тот вечер в отеле в самый дальний уголок сознания, надеясь, что со временем все забудется. Пытаюсь не впадать в панику, но она вырывается, бьет меня, как молотком. Сознание накрывает ужас: тяжесть, с которой Ник обрушился на меня, темнота, бешеный стук сердца, грубые руки. Я сжимаю кулаки в попытке отогнать эти образы, но тело предательски вздрагивает. Маркус отстраняется от меня, вскинув руки:
– Прости. Мэй, я… – Гремит гром, вспышка молнии освещает комнату. Он чертыхается, отступая еще на шаг. – Не подумал. Извини.
Жар сменяет холод, который пробирает до костей.
– Мэй, прости, пожалуйста, – повторяет Маркус, глядя в потолок, и ерошит мокрые волосы. – Мне не стоило… даже начинать. Все такое неправильное – момент, погода, этот сарай…
Он и его слова кажутся далекими даже внутри этой крошечной будки. Слезы текут у меня по щекам, смешиваясь с каплями дождя.
– Мы насквозь мокрые, ты замерзла. Тут все просолено и кишит бактериями… – Ветер, воющий сквозь щели, уносит его неуклюжую попытку разрядить обстановку. – Да и тебе больно. А я… не подумал об этом.
Жмурюсь, злюсь на себя за то, что позволила воспоминаниям о Нике испортить даже этот момент.
– Ты не сделал ничего плохого. Мне просто… да, здесь холодно. Аж зубы стучат. Мы промокли.
Я ни в чем не соврала, но мне нужно время, чтобы собраться с мыслями. Хочу понять, что произошло в голове и теле. Но точно не хочу прокручивать воспоминания сейчас, особенно под пристальным взглядом Маркуса. Если он узнает историю от начала до конца, то будет держать дистанцию. Побоится даже коснуться меня, и этот страх останется с ним навсегда.
Маркус натягивает сухую футболку, приглаживает растрепанные волосы. Он больше не смотрит в мою сторону и, когда начинает разговор, обращается куда-то в пустоту:
– Непохоже, что в ближайшее время шторм стихнет. Раз уж ты промочила мою любимую толстовку, держи ту, которую я люблю чуть меньше. – Он протягивает мне худи, и я принимаю. – Я выйду поменять шорты, а ты пока тоже переоденься. А потом… наверное, попробуем поспать, да?
Маркус вытаскивает из кучи одежды в центре плота шорты и направляется к выходу, избегая моего взгляда.
– Плот в отличном состоянии. Даже если нас затопит, пока будем спать, – не утонем.
Дверь за ним закрывается, и я быстро переодеваюсь в сухую одежду, а мокрую вешаю на стул. Пару минут спустя Маркус заглядывает ко мне, спрашивая, закончила ли я. Киваю. Он заходит, бросая мокрые шорты на стойку, осторожно забирается на плот, растягивается на спине. Я заползаю к нему и устраиваюсь рядом. Нас окутывает пелена неловкости и уныния. Как бы мне хотелось отмотать время назад, стереть ту панику, вызванную его близостью. Он не Ник. Он никогда не причинил бы мне вреда.
– Ты в порядке? – тихо спрашивает он, сложив руки на груди. – У тебя жуткие синяки.
– Все хорошо. Честно.
Маркус кивает, и между нами повисает тягостное молчание.
– Я бы хотел стереть их, – снова подает голос он. – Вместе со всеми плохими воспоминаниями.
А я лежу и злюсь на себя. У нас почти все наладилось, мы были так к этому близки, но я позволила призраку Ника вмешаться.
– Хочешь поговорить об этом? О том, что случилось? С Ником?
Его голос мягко окутывает меня. Мне хочется быть с ним откровенной. Он должен знать, что ни в чем не виноват, что моя реакция никак не связана с его действиями. Хочется вскрыть память и показать Маркусу все произошедшее в картинках, а не описывать это словами. Я бы распахнула и грудную клетку, чтобы он убедился, насколько сильны мои чувства к нему. Но тогда он заметил бы и остатки тьмы, таящиеся внутри. Это может изменить наши отношения, и, честно говоря, я не в силах предугадать его реакцию. Поэтому будет лучше для нас обоих, если я оставлю страх при себе, пока он сам не рассосется.
Качаю головой, уставившись в потолок:
– Давай сделаем паузу в этом разговоре. Пока хватит, хорошо?
– Да. Конечно, – вяло отзывается он, потом прочищает горло.
Ветер сотрясает будку, дождь хлещет в окна, напряжение висит в воздухе. Но все уходит на задний план, когда Маркус берет мою руку в свою, переплетая наши пальцы.
Закрываю глаза, сосредотачиваясь на тепле наших ладоней. Касание Маркуса успокаивает. Разум отпускает ситуацию, но ветер, задувающий в укрытие через щели, проникает и в мою голову. Он поднимает в памяти и кружит события последних двадцати четырех часов. Я сильнее прижимаюсь к Маркусу, утыкаюсь в его плечо в надежде спрятаться.
Он поворачивается, обхватывает меня руками, притягивая к себе, и мы сползаем в центр плота. От его футболки пахнет мятой и кондиционером для белья – я вдыхаю этот аромат, борюсь с мыслями, уносящими меня прочь. Сквозь них доносится голос Маркуса, и я цепляюсь за эти слова.
– Мэй, я люблю тебя.
Глава 3
Мы будем на месте через десять минут.
Мэй кричит через плечо, чтобы я свернул на следующем съезде. Я перестраиваюсь и съезжаю с шоссе в ту сторону, где живет брат матушки Гуо. Огни Сиэтла мерцают в воде, бросают отблеск в небо и застревают в тумане – где-то там повисает и моя надежда, что нам откроют дверь в час ночи. Мы покинули спасательную будку десять часов назад и все это время провели в пути – в борьбе с дождем, темнотой и ветром. Как будто сама природа решила сделать за отца грязную работу – помешать нам.
Мэй следит за маршрутом. Матушка Гуо расписала его на оранжевом стикере, после того как я ворвался в ее магазин и объявил, что отправлюсь с Мэй в Сиэтл. Матушку Гуо не удивило мое решение, она как будто знала о нем с самого начала, а вот Мэй я застал этим врасплох. Интересно, что ее так поразило? У меня ведь не было выбора. И сейчас нет. Даже если теперь все немного иначе: чуть более тревожно, более зыбко. Все мокрое, холодное, напряженное до предела. Кажется, что даже крохотный камешек, попавший нам под колеса, способен перевернуть мотоцикл.
В будке я потерял над собой контроль – и эмоционально и физически. Сказал Мэй то, чего не должен был. Сделал то, чего делать не стоило. А потом увидел ее шею, покрытую синяками, и вспомнил о своем обещании не прикасаться к ней. У нее есть раны, о которых я могу только догадываться. Я должен быть полной противоположностью Ника. Во всех отношениях. И вот я чуть не облажался. Но это больше не повторится. Я схожу с ума от осознания, что Мэй так близко, что она только моя. Но мне важно, чтобы она знала: ей всегда будет безопасно рядом со мной. Ей не угрожает ничего: ни депортация, ни Ник, ни я со своими гормональными всплесками.
Мы начнем сначала. Построим свою жизнь – такую, какую захотим. И я надеюсь, что Мэй однажды расскажет мне о случившемся. Тогда мы сможем оставить все в прошлом. Я хочу убедиться, что с ней правда все в порядке. Но не знаю, как начать этот разговор, не затрагивая тяжелых воспоминаний. Папа говорил: людей ломают подобные события и они потом ходят к психотерапевтам годами. Но я не врач, поэтому в моих силах только быть рядом и защищать Мэй от всего.
Мы проезжаем по улочкам на окраине города. Его жители готовятся ко сну, каждый в своем домике. Желтый свет льется из окон на мокрый асфальт, его отблески играют под колесами моего байка. Я хочу только одного – доехать до брата Гуо, закрыть дверь временного пристанища и оставить снаружи зло, которое могло увязаться за нами из Сан-Франциско. И одновременно не хочу. Ведь я не знаю, что нас ждет дальше. До сих пор все шло совершенно не по плану. Я слишком устал надеяться, что на этот раз будет иначе. Если нас приютят, то на сколько? На неделю? На две? На месяц? Ответит ли Стэнфорд на мое письмо? Я отправил его перед тем, как мы выбросили телефоны в мусорку, покидая Сан-Франциско. Простят ли мне то, что я отказался от полной стипендии? Предложат ли ее снова? Нужно купить новый смартфон и проверить почту.
Мэй кладет подбородок мне на плечо и дает указания:
– Поверни направо у следующего знака «стоп». Нам нужен третий дом справа.
Я киваю. Мне хочется, чтобы она продолжала вот так прижиматься ко мне, поэтому я намеренно ускоряюсь, объезжая «лежачего полицейского». Руки ноют после десяти часов за рулем. Первое время я нервничал на дороге, вел осторожно, но теперь привык к транспорту, который мы выбрали для побега.
– Кажется, это он! – кричит Мэй, указывая на дом справа от нас.
На качелях у крыльца сидит крошечная собачка. Час поздний, но шторы в окнах раздвинуты, словно сам дом нас ожидает. Я съезжаю на подъездную дорожку, глушу двигатель. Мы остаемся сидеть в тишине, будто нас приклеили к сиденью.
Смотрю на дом впереди. Мы смогли! Сделали первый шаг к совместному будущему. Но я понятия не имею, каким будет второй.
Где-то неподалеку дверь гаража открывается со скрипом. Электромобиль проезжает с жужжанием позади нас. Я бросаю взгляд на входную дверь, разминаю пальцы ног в промокших кроссовках.
– Мне страшно стучать. – Слова Мэй доносятся из-за плеча.
Не могу не согласиться. Страх – единственное чувство, доступное сейчас. Его когти уже почти впились в меня.
Я выдвигаю подножку, прячу ключ от байка в карман. Когда занесем вещи внутрь, нужно будет припарковать мотоцикл подальше от посторонних глаз. Мэй размыкает объятия. Я жду, пока она спрыгнет на землю, и делаю то же самое.
– Если мы продолжим торчать у него на подъездной дорожке, он решит, что мы странные.
Снимаю шлем. Мэй вешает свой на руль.
– Маркус… ты точно…
– Мы наконец-то добрались. Дело за малым – просто постучать.
Мне хочется обнять ее здесь, на границе между прошлым и будущим. Я встряхиваю руки (они онемели после дороги), разминаю напряженную шею. Набираю воздуха в легкие, медленно выдыхаю. И поворачиваюсь к двери.
Мэй берет меня за руку. Знакомое, успокаивающее чувство. Моя ладонь сейчас остро ощущает ее прикосновение, и мысли возвращаются к эпизоду в спасательной будке. Мы проходим мимо фонтана, окруженного миниатюрными шарообразными деревцами, мимо бронзовых статуй. Выцветшая резиновая уточка плавает в горшке с дождевой водой. Это точно тот дом. По саду видно, он принадлежит семейству Гуо. В тысячный раз жалею, что старушки нет рядом.
Наши тени расплываются на серой металлической поверхности двери. Я чувствую себя разбитым, но все же поднимаю руку и стучу.
* * *– И это, – говорит Джерри, распахивая дверь красного домика, скрытого деревьями на заднем дворе, – ваш новый дом. Живите, сколько захотите. – Он улыбается нам и кивает. – Сестра распорядилась. Чтобы вы чувствовали тут себя как дома. Так что, надеюсь, вам нравятся шелковые подушки и фонарики, потому что Вэнь решила: они здесь будут очень к месту.
Я обвожу взглядом комнату, в напряженные плечи врезается ремень сумки. Как дома? Здесь нет снимков Энсела Адамса[4] на стенах, нет огромного плазменного телевизора, нет стопок отцовских книг на журнальных столиках. Самого отца тоже нет.
Идеально.
И далеко от Сан-Франциско.
Еще лучше.
Только Мэй и я.
– Очуметь! Просто идеально. Спасибо вам, – говорю я Джерри, который стоит на пороге в халате и тапочках. У него лучезарная улыбка, точь-в-точь как у сестры. – И двухъярусные кровати!
Я поворачиваюсь ко встроенным кроватям в углу. Они заправлены пуховыми оранжевыми одеялами, сверху навалены красные, белые и синие шелковые подушки. Папе точно не понравилось бы. Хотя попроси его Кенна, он, конечно бы, уступил. Я отгоняю эту мысль и улыбаюсь Джерри.
– Всегда хотел двухъярусную кровать, но делить комнату было не с кем. До сегодняшнего дня.
Теперь, когда я наконец готов разделить с кем-то не только комнату, но и постель, мы будем спать порознь. А та, с кем хотелось ее разделить, избита и перепугана до смерти. Мне нужно сохранять дистанцию. Если Мэй окажется слишком близко, я рискую поддаться влиянию гормонов и снова нарушить свое обещание – дать ей время.
– Ванная вот там, – сообщает Джерри, указывая на крошечную дверь, в которую мне придется протискиваться боком, чтобы не застрять. – Для некоторых она будет маловата.
Он хмыкает – смешок как у матушки Гуо, когда она с нежностью подшучивает надо мной.
– Но здесь безопасно. Моя сестра очень настаивала на этом, когда просила вас приютить, а я не люблю ее злить.
Я смеюсь. Мэй благодарит его – голос у нее мягкий, беззаботный, будто она парила где-то в своих мыслях пару секунд назад и только сейчас вернулась к нам в комнату.
– Мы вам очень благодарны за крышу над головой и не останемся в долгу, – добавляет она.
Джерри кивает и делает шаг к выходу.
– День у вас был тяжелый. Ну все, оставляю вас обживаться. График работы в ресторане и на складе обсудим попозже, когда отдохнете.
У нас договоренность. Мы будем помогать в ресторане и на складе. В обмен на жилье. У меня никогда не было ни работы, ни необходимости платить за аренду. Я и за пределы Калифорнии практически не выезжал. И как меня сюда занесло?
Джерри переводит взгляд с меня на Мэй, затем обратно. Я резко киваю:
– Да. Идеально. Мы это ценим. Будем помогать вам всем, чем сможем.
Мужчина улыбается, Мэй жмет ему руку. Джерри выходит из коттеджа. Мэй закрывает за ним дверь на ключ, оборачивается ко мне, прислоняясь спиной к металлической поверхности. Потом улыбается, прикусывая нижнюю губу:
– Здесь куда приятнее, чем в будке отчаяния.
Я напрягаюсь. Меня сводит с ума ее игривый взгляд. Внутри екает, когда я вспоминаю, как еще вчера она прижималась ко мне всем телом. И как потом окаменела. Она заверила меня, что просто замерзла, но я-то знаю – дело было не только в этом.
Взгляд Мэй скользит вниз по моему телу, потом обратно вверх. Я гоню мысли, которые заставляют в животе что-то трепетать. Резко вспоминаю, через что ей пришлось пройти прямо перед нашим побегом.
Я сжимаю пальцы ног в кроссовках, удерживая себя от того, чтобы не шагнуть к Мэй, не утянуть ее на кровать и не продолжить начатое в будке. Вместо этого поворачиваюсь к двухъярусным кроватям, мои щеки пылают.
– Чур, я сплю наверху!
Глава 4
Мэй,
покорно благодарю тебя за вчерашний ужин. Маркус дал мне попробовать немного, хоть ты и посадила меня на диету: живот-то достиг невероятных размеров. Но теперь, угостившись твоим ананасовым карри, никакой другой я больше есть не смогу. Пожалуй, это даже к лучшему – сэкономлю деньги, которые раньше тратил на «Дордэш»[5]. Так что передаю тебе спасибо и от своего желудка, и от кошелька.
Твой БуддаЯ вешаю полотенце на крючок и встаю перед зеркалом в ванной. Мысленно спорю сама с собой. Маркус уже месяц держит дистанцию. Мне хочется показать ему, что я больше не та хрупкая девчонка, которой была в спасательной будке. Я доверяю ему. Это правда. Он не Ник, и я хочу доказать ему и самой себе, что понимаю это. Может, стоит выйти из ванной голой и посмотреть, не изменит ли это ситуацию. Поймет ли Маркус мое послание: «Быть просто соседями по комнате так утомительно».
Может, тогда Напряжение – наш третий, громкий и нахальный сосед – наконец-то уберется вон из домика. Оно слишком уж хорошо устроилось здесь. Хочется верить, что отсутствие полотенца поможет от него избавиться. Но… кто знает? Два месяца назад мы не могли оторваться друг от друга – в прямом и переносном смысле. Но тогда все было по-другому. Эмоционально. Раньше было невыносимо находиться порознь, нас постоянно тянуло друг к другу, даже если расстояние было всего в несколько сантиметров. А теперь между нами пропасть, хотя домик этот очень и очень тесен.
Закрываю глаза. Нужно все же поговорить с Маркусом о чем-то, кроме забавных ситуаций на работе и планов на выходные. Хочу знать, что скрывается за стеной, которую он воздвиг между нами сразу по приезде в Сиэтл. С тех пор она окружает его, словно крепость. Интересно, не чувствует ли он себя так же, как и я, – загнанным в угол.
В ванной становится слишком душно, жар буквально выталкивает меня в комнату к Маркусу. Но я так и не решаюсь выйти голой, в итоге остаюсь в одежде – так спокойнее. Когда я открываю дверь, за мной следом вырывается облако пара.
Маркус так и лежит на верхней койке, свесив ноги, читает книгу. Я собираю мокрые волосы в хвост и подаю голос:
– Я работаю сегодня до семи. Джерри обещал подбросить домой, так что тебе не придется за мной ехать.
Кровать скрипит. Маркус смотрит на меня, закинув руку за голову. Над его кроватью так мало места, что он почти упирается ею в потолок.
– А если я хочу тебя встретить?
Маркус улыбается. Я впиваюсь пальцами ног в ворс ковра, стараясь не пялиться слишком уж откровенно. Не хочу, чтобы Маркус прочел мои мысли. Играть с ним в гляделки – это постоянно вспоминать о том, чего у меня, может быть, уже и нет. А я хочу его так отчаянно, что голова идет кругом.
Когда утром он желает мне доброго утра, свесившись с кровати, мне хочется запустить пальцы в его растрепанные волосы. Но я не решаюсь. Мы до поздней ночи болтаем о всяких глупостях, но каждый лежит в своей постели. Я разглядываю деревянные перекладины у себя над головой, барьер между нами, и прокручиваю мысли: что будет, если подняться к нему туда? Или как сказать, чтобы он перестал ерзать, втискиваться в узкое пространство и просто спустился вниз? Ведь рядом со мной найдется место и для него. Когда он в душе (отделен от меня одной лишь хлипкой дверцей), приходится придумывать, чем занять себя, и избавляться от навязчивой идеи войти к нему в ванную.
Воздух в нашем домике будто наэлектризован. Но ведь нам не нужно больше прятаться. У Маркуса есть мотоцикл. Нас никто не найдет. Маркус говорил, что хочет быть рядом. Бесчисленное количество раз рассказывал, как плохо ему было во время нашего разрыва. Но его слова расходятся с поступками, и я уже не знаю, чему верить.
– Не бери в голову, – отмахиваюсь я, но наслаждаюсь его взглядом, скользящим по моей спине. Замираю: этот момент греет меня, словно лучик солнца. Я хватаю куртку и направляюсь к выходу. – Джерри все равно поедет домой. Увидимся вечером.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Notes
1
Спасательная будка – деревянная или металлическая конструкция, обычно приподнятая над землей на сваях (от 1,5 до 3 метров), которую часто можно встретить на американских пляжах. – Здесь и далее примеч. ред., если не указано иное.
2
Баба (кит. bàba) – ласковое разговорное обращение детей к отцу.
3
«Твиззлерс» – американские жевательные конфеты.
4
Энсел Истон Адамс – известный американский фотограф с мировым именем, который знаменит черно-белыми снимками американского Запада.
5
«Дордэш» (англ. «DoorDash, Inc.») – американский сервис доставки еды. – Примеч. перев.