Планета обезьян. Война

Сердце Дротика наполнилось гордостью. Опустив копье, он движением ног послал лошадь вперед, возглавляя атаку. Объятые яростью обезьяны бросились к покрытому дымом полю битвы, следуя за наступавшей кавалерией.

Люди пожалеют о том, что они приблизились к этим холмам.

«Мы облажались, – подумал Пастор. – По-крупному».

Вместе с остатками отряда он, спотыкаясь, словно слепой, медленно пробирался сквозь дым, не в состоянии увидеть что-нибудь перед собой на расстоянии полуметра. Резкие клубы дыма застилали глаза, лезли в горло и в легкие, отчего он кашлял и хватал ртом воздух. Крепко сжав в руке свой арбалет, он оглядывался по сторонам, не в состоянии понять, откуда могла прийти опасность. Слезящиеся глаза беспомощно высматривали цель, в которую можно было выстрелить. Лес наполнился сердитыми криками и проклятьями, он слышал, как другие солдаты проклинали дым, наталкиваясь на деревья и друг на друга. Рыжий и остальные носильщики предупредительно визжали и несли тарабарщину. Пастору стало интересно, не пожалели ли они о том, что не перебежали к врагам.

«Будь я таким, как они, я бы перебежал».

Грохот копыт стал громким, пугающим. Внезапный свистящий звук заставил его взглянуть вверх, как раз вовремя, чтобы увидеть тучу деревянных стрел и дротиков, дождем падавших на них. Вокруг закричали. Едва различимые фигуры, не больше чем смутные силуэты в дыму, падали на землю и больше не вставали. А смерть продолжала падать с неба, выбирая все новые и новые жертвы. Копье с каменным наконечником ударилось в землю рядом с его ногой, и он отпрыгнул назад, наткнувшись на дерево. Шлем сильно ударился о ствол, было больно, но Пастор почти не ощутил удара. Он чувствовал себя так, как будто застрял в каком-то дьявольском чистилище, где смерть разила наугад и без предупреждения. Он не мог поверить, что военная удача так быстро отвернулась от них.

«Ведь мы побеждали, черт возьми! Мы заставили их бежать!»

В метре от него еще кто-то вскрикнул от боли. Потом чей-то хриплый голос отчаянно закричал:

– ОТСТУПАЕМ!

Пастор понятия не имел, кто отдал приказ, но повторения не ждал. Согнувшись, чтобы не быть слишком большой целью и не стать в любой момент дичью на вертеле, он бросился бежать, спасая свою жизнь. Путь юноше преградил покрытый мхом ствол дерева, и он, ища укрытия, упал за него, а потом, поскользнувшись, съехал головой вперед по мокрому склону холма в канаву с водой. Земля бросилась ему в лицо, вышибая дыхание, его мутные глаза уставились вверх, на кроны возвышавшихся над ним деревьев. Одна часть его существа хотела просто лечь там, закрыть глаза и надеяться, что бой будет продолжаться без него, но ужасной перспективы остаться в кишащем обезьянами лесу оказалось достаточно, чтобы убедить его продолжить движение. Он с трудом поднял голову и осмотрелся.

На него взглянули мертвые глаза.

Пастор подавился готовым вырваться изо рта воплем, столкнувшись нос к носу с безжизненным телом своего капитана, одним из нескольких мертвых солдат, валявшихся в канаве, которая теперь напоминала братскую могилу. Пастор узнал всех мертвецов – Ворд, Чэмберз, Чавес, Роббинс, Шимода. В горле капитана торчала стрела. Остекленевшие глаза безучастно уставились в небытие.

Обезьяны убили их. Обезьяны убили их всех.

Пастор испугался, что и он тоже покойник. Лежа в могиле вместе со своими павшими товарищами, он услышал, что обезьяны приближаются. Они визжали и ухали друг на друга, как животные, которыми они, впрочем, и были. Возбужденные лошади ржали и фыркали. Совсем рядом слышались ружейные выстрелы – это был признак того, что бой еще продолжался, или это обезьяны добивали последних оставшихся людей? Пастор спросил себя, смогли ли спастись Рыжий и другие «хорошие» обезьяны, и внезапно понял, почему его это волновало.

Насколько Пастор мог понять, он единственный из солдат остался в живых.

Он схватился за свой арбалет, который потерял, когда катился вниз по холму, но не обнаружил его. Большая часть стрел также выпала из колчана, так что он остался без оружия. Ему не хотелось вот так вот умирать – в одиночестве, в лесу, когда рядом нет никого, кроме мертвецов, кто бы мог разделить с ним его последние мгновения. Страх грозил подавить все, чему его учили на занятиях по военной подготовке, но он пытался сдерживаться, хотя и дрожал, как осенний лист. Он вытянул вперед трясущиеся руки и снял с трупа капитана наушники с микрофоном, они еще были теплыми на ощупь. Кровь мертвеца испачкала ему пальцы.

«Простите, капитан, – подумал он, – мне это сейчас нужнее, чем вам».

Он очень надеялся, что эта штука работала. С перекошенным лицом он надел наушники на голову и включил рацию.

– Полковник? Полковник, вы слышите меня?

В ушах захрипели статические помехи, лишая его надежды. Прошел бесконечный томительный момент, прежде чем ему ответил хриплый властный голос. Пастор с облечением вздохнул, узнав знакомые модуляции голоса своего командира.

– Кто это? – спросил Полковник.

У Пастора пересохло во рту. Ему пришлось подождать, прежде чем он снова смог заговорить.

– Пастор… это Пастор, сэр.

Он понятия не имел, известно ли было Полковнику его имя. Он был просто никем, просто одним из рядовых бойцов на этой войне.

– Где вы находитесь, солдат? Определите свое местоположение.

– Я не знаю!

Голос Полковника звучал ровно и ободряюще.

– Что вы видите?

Пастор не собирался поднимать голову из канавы, чтобы сообщить Полковнику, что он видит несколько деревьев и кустов. Его голос дрожал, почти пропадая от напряжения. А что, если обезьяны его услышат?

– Я ничего не вижу! Мы много людей потеряли, сэр. Капитан убит!

Полковнику потребовалось какое-то время, чтобы переварить эту информацию.

– Теперь вы командуете.

– Командую, сэр? – Пастор попытался разъяснить Полковнику. – Кажется, только я один и остался в живых!

Обезьяны точно были где-то рядом. Он слышал, как они топали по земле, приближаясь к нему. Пастор поднял голову, напряженно ожидая, когда покажется первая обезьяна.

– Сэр, я не думаю, что смогу с этим справиться, – его горло перехватило от волнения. Плохо, конечно, умирать молодым в безнадежном бою, но потерпеть поражение и попасть в лапы обезьян, не выполнив задания… – Простите, сэр! Мне очень жаль.

Полковник мрачно ответил:

– Я понимаю, солдат. Просто убей их столько, сколько сможешь.

Но исполнять этот приказ было слишком поздно. Беспомощно копаясь среди мертвых тел в поисках арбалета, Пастор услышал, как над ним кто-то враждебно фыркнул. Он замер, посмотрел вверх и увидел нескольких обезьян, смотревших на него со смертельной злобой в глазах. Их копья и ружья были направлены на него, хотя любая из этих обезьян легко могла голыми руками вырвать ему конечности. На лицах обезьян не было жалости, да Пастор и не ожидал этого. Всю его жизнь обезьяны и люди были смертельными врагами, и сейчас эта жизнь подходила к концу. Пастор сглотнул слюну и стал ждать, что будет дальше. Он и так уже был в могиле. Все остальное – просто формальность.

«Давайте, – подумал он. – Пора с этим кончать».

Цезарь размышлял над ужасными последствиями битвы. Обезьяны собирали оружие, срывая ружья и амуницию с трупов солдат-людей. Дело необходимое, но грязное. Вожак обезьян (он все еще оставался в расцвете своих сил) отвернулся от мародерства и медленно пошел по направлению к открытой всем взорам траншее, камуфляж и защита которой не смогли уберечь ее от нападения людей. Взорванные останки защитной стены были разбросаны по всему холму, и это говорило о том, что взрывчатые материалы у врага очень хорошие. Обугленное дерево все еще воняло дымом, и оставшиеся очаги огня следовало затушить.

Он мрачно наблюдал за тем, как тела обезьян – не все из них были в целости – доставали из взорванных глубин траншеи. Он не пытался считать мертвых – после будет достаточно времени для того, чтобы посчитать свои потери. Сейчас важнее было знать, сколько обезьян ранено, и заняться ими. Он боялся, что, несмотря на все попытки их знахарей, многие из несчастных умрут от ран в ближайшие часы или дни. Победа досталась обезьянам слишком дорогой ценой.

«Бой закончен, – подумал он, – но поминки только начались».

Часовые, расположившиеся на деревьях, внимательно наблюдали, нет ли еще где-нибудь солдат-людей. Цезарь приказал им немедленно поднять тревогу, если будет такая необходимость, а сам стал спускаться в то, что осталось от траншеи. Гориллы, шимпанзе, орангутанги и бонобо, раненые и нет, смотрели вверх, с трепетом и почитанием, на своего спускавшегося вожака. Одно его присутствие вызывало у всех глубокие эмоции. Широко раскрыв глаза, обезьяны толкали друг друга, предупреждая соседей о его прибытии. Даже раненые приподнимались и смотрели на него, когда он проходил мимо.

Цезарь привык к такой ответной реакции. Он, в конце концов, был их вождем… и их освободителем. Это он почти десять лет назад выпустил на свободу вирус, который развил их умственные способности и освободил их из заточения в лабораториях и зоопарках.

Сейчас ему уже двадцать лет, и шерсть на лице Цезаря кое-где покрылась сединой, но авторитет его оставался неоспоримым. Сознавая отношение к себе своего народа, он демонстрировал перед ними силу и мужество.

На его хмуром стоическом лице никогда не появлялись страх или слабость. Только боль в выразительных зеленых глазах выдавала то как сильно страдания его народа влияли на него.

«Неужели это кровопролитие никогда не кончится? – подумал он. – Неужели люди никогда не оставят нас в покое?»

Пара горилл подошла к Цезарю и встала по бокам от него. Лука, седеющий доминантный самец, уже много лет был одним из наиболее приближенных к Цезарю лейтенантов. После освобождения из зоопарка Сан-Франциско он дрался бок о бок с Цезарем в Бригаде Золотых Ворот – это было в самом начале их свободной жизни – и со временем стал начальником гвардии горилл и неотъемлемой частью ближнего круга Цезаря. Не предал он Цезаря и в те черные дни, когда Коба организовал недолго длившийся переворот, два года назад. Крупнее Цезаря раза в два и на голову выше, он был просто громадным даже по меркам горилл. Из под нависавшего лба на мир смотрела пара темно-коричневых глаз.

С Лукой был Снежок, молодая горилла-альбинос; его белая шкура и розовые глаза резко выделялись в темной глубине траншеи. Не привыкший к жестокостям войны, он смотрел на кровавые ошметки тел с явным неудовольствием. Он стоял, низко наклонившись, автоматически принимая оборонительную позу. С его губ слетало едва слышное бормотание.

Цезарь очень не хотел, чтобы Снежок смотрел на этот ужасный спектакль, но трудное время не допускало подобных нежностей. Снежок был подававшим надежды молодым самцом гориллы, сообразительным, с гибкими и сильными конечностями, и Лука очень его ценил. Но Снежок не смог бы защитить своих людей, не говоря уже о том, чтобы возглавить колонию в будущем, если бы от него скрывалась жестокая реальность этого мира. Он должен был знать, на что способны люди в самых худших своих проявлениях, уметь оценивать опасность, которой подвергались обезьяны с тех пор, как они впервые вырвались из заточения, – задолго до того, как Снежок родился.

«Жестокий урок, – подумал Цезарь, – но необходимый».

Спускаясь глубже в траншею, под успокаивающее укрытие земли, Цезарь обнаружил, что столкнулся еще с одной неприятной реальностью – и дилеммой.

Горстка пленников-людей ждала его решения. Пленные стояли на коленях, их руки были связаны за спинами. Глубоко нахлобученные шлемы скрывали их лица, и они безучастно смотрели на утрамбованный земляной пол траншеи. Пленников стерегли несколько охранников во главе с крепкого сложения шимпанзе, которого звали Дротик. Цезарь знал, что это Дротик поднял тревогу и предупредил о приближении людей, вовремя вызвал кавалерию и остановил продвижение врага, не дав ему нанести еще больший урон его народу. Опечаленный понесенными потерями, Цезарь прекрасно понимал, что дела могли быть еще хуже.

Если бы люди нашли крепость…

Дротик вышел вперед и просительно протянул раскрытую ладонь. Цезарь слегка провел своими пальцами по раскрытой ладони шимпанзе, отдавая дань его подвигу, и повернулся к пленным. Дротик вместе с остальными охранниками отошел в сторону, давая ему возможность ближе подойти к выпачканным в грязи людям, которые в страхе наблюдали за его приближением. Молодой солдат-латинос икнул.

«Знают ли они, кто я такой, – подумал Цезарь, – или все обезьяны для них одинаковы?»

Его тяжелый обвиняющий взгляд опустился на пленников. Он заметил, что один из солдат, скрючившийся за спинами других, все еще не поднял головы, пряча свое лицо под шлемом. Тела солдата не было видно, но Цезарь мог точно сказать, что он был крупнее, чем остальные люди. Внезапное подозрение заставило Цезаря сердито нахмуриться. Понюхав воздух, он услышал явно различимый запах предательства.

«Не человек».

Он кивнул Дротику, который грубо сдернул шлем с головы пленного, открывая явно обезьяньи черты морды гориллы.

«И предатель».

Горилла явно отказывался смотреть на Цезаря, которому стало противно. Однако вожака совсем не удивило присутствие изменника среди солдат. Он слышал донесения об изменниках-обезьянах, пошедших против себе подобных. Прищурившись, он посмотрел на предателя.

«Я тебя знаю», – подумал Цезарь.

Два с лишним года прошло с тех пор, как злопамятный шимпанзе по имени Коба попытался свергнуть Цезаря и затеять полномасштабную войну против людей. Воспоминания об этом подлом предательстве все еще ранили Цезаря. Когда-то Коба был его другом и союзником, но его ненависть к людям пересилила верность Цезарю: стремление вожака к миру принижало его в глазах Кобы и его последователей. Коба был мертв сейчас, сраженный рукой Цезаря, но вред, который он нанес обезьяньему единству, продолжал жить в рассерженных отщепенцах, подобных этому, чья жизнь была теперь в его власти.

– Рыжий.

Цезарь хорошо знал эту обезьяну. Когда-то Рыжий последовал за Кобой.

Дротик бросил шлем обезьяны Цезарю. Это был стандартный армейский шлем, разработанный для того, чтобы защищать хрупкие черепа людей, и все же Цезаря удивила незнакомая эмблема, грубо выцарапанная на нем.

«АΩ».

Пристально посмотрев на других пленных, он заметил, что такая же эмблема была у каждого, где-нибудь на одежде или на теле. Он увидел, что она была наколота на руках и на шеях, выведена маркерами на рваной, залитой кровью униформе. Он узнал эти буквы – это были буквы древнего человеческого алфавита, но их значение было ему недоступно. Хотя он много лет провел в сражениях с остатками Вооруженных сил Соединенных Штатов Америки, эти буквы не принадлежали ни к одному из видов вооруженных сил, которые были ему известны.

Новый враг?

Он бросил вопрошающий взгляд на солдата-латиноса, на шлеме у которого была такая же эмблема. На нашивке на его униформе было написано «Пастор», но Цезарь не был уверен, было ли это его имя или профессия. Дрожащий человек оказался достаточно сообразителен, чтобы понять то, что Цезарь хотел узнать.

– Это… это АльфаОмега.

Цезарю это ничего не сказало, и он продолжал пристально смотреть на Пастора, требуя дальнейших объяснений. Необходимо знать врага, чтобы предугадывать его действия.

– Это значит, что мы – начало и конец, – ответила за латиноса темноволосая женщина-солдат. АΩ было наколото чернилами у нее на шее. В ее голосе совершенно точно звучал вызов, несмотря на тяжелую ситуацию, в которой она находилась. – Выживание человечества зависит от нас.

Цезарю хотелось знать, что именно она хотела этим сказать. Но прежде чем ему удалось узнать это, он заметил, что охранники и пленные обратили внимание на что-то, находившееся за его спиной. Медленно ковыляющие шаги объявили о выходе на сцену нового действующего лица. Узнав знакомую походку старого друга, Цезарь пошел поприветствовать его.

Морис был взрослым орангутангом и одним из старших советников Цезаря. Цирковая обезьяна в прошлом, он подружился с Цезарем еще в те времена, когда они оба содержались в напоминающем тюрьму «убежище для приматов» в Сан-Франциско, перед тем как Цезарь придумал способ бегства из этого плена. Столь же мудрый, сколь и жалостливый, Морис был скорее учителем, чем воином, но он мужественно прошел с Цезарем бесчисленные испытания, включая битвы с людьми и мятежниками Кобы. Цезарь вверял ему свою жизнь и часто доверял вдумчивому характеру орангутанга и его мудрым советам. Его широкий скелет обтягивала потертая оранжевая шкура. Длинные руки и короткие ноги говорили о том, что предки его вида жили на деревьях, а выпирающие брылы свидетельствовали о его почтенном возрасте.

Подобно большинству обезьян, Морис предпочитал язык жестов человеческой речи, для которой обезьяньи голосовые связки не очень годились. Его выразительные руки и пальцы принесли плохие новости.

«Двадцать два погибших, – сказал орангутанг жестами. – Раненых – еще больше».

От этой новости ярость разгорелась в сердце Цезаря. Повернувшись к пленным, он мрачно посмотрел на людей, которые принесли столько смерти его друзьям. Он оскалился, обнажая зубы и десны.

У Пастора глаза расширились от ужаса.

– Это он, – едва слышно прошептал пленный. – Ты – Цезарь.

Цезарь вздрогнул, услышав свое имя из уст человека. Кажется, слава бежала впереди него. Он не был уверен в том, чтó почувствовал по этому поводу. Он был вожаком стаи, но это же подставляло его под удар.

– Мы так долго тебя искали, – признался Пастор. Сейчас, когда осмелился говорить, он больше не мог сдерживаться. – Мы слышали, что у тебя есть тайный командный пункт, но никак не могли его найти. Кое-кто из наших даже начал думать, что ты умер, но Полковник сказал: нет, идите и ищите его…

– Полковник. – Цезарь не мог представить лица, которое соответствовало бы этому имени, но он прекрасно понимал, что этот Полковник был тем человеком, который затеял сегодняшнюю резню. Он еще раз мрачно взглянул на пленных. Сейчас их жизни были в его руках.

– Да убей ты нас наконец, – сказал один из солдат, у которого на нашивке было написано «Тревис». Под слоем камуфляжной краски его бледное лицо было покрыто пóтом. Напряженные нервы исказили его голос.

– Заткнись, парень! – бросила ему в лицо женщина. Кажется, ее звали Лэнг. – Хочешь, чтобы нас всех прикончили?

– Что? – возразил Тревис. – Они же животные. Он и так всех нас прикончит.

Цезарь услышал достаточно. Он медленно сделал шаг в сторону Тревиса, чьи злые слова мгновенно испарились, едва только тень обезьяны нависла над ним. Он сглотнул слюну и попятился от Цезаря, который навис над ним, стоя на двух ногах. Остальные солдаты тоже выглядели испуганными, хотя Лэнг все время старалась спрятать свой страх за вызывающим видом. Цезарь почти физически ощущал запах страха, исходивший от них. Он помедлил еще мгновение, чтобы они осознали, как близко к смерти находились.

Потом сказал:

– Я… я не начинал эту войну.

Его тихий мрачный голос хрипел и запинался, исходя из горла, которое природа не приспосабливала к человеческой речи, и еще была в нем какая-то острота, которая легко могла пройти сквозь кости и плоть. Люди пристально смотрели на него.

«Хорошо. Они должны очень внимательно выслушать то, что я им хочу сказать».

– Обезьяна, которая сделала это… мертва. Его звали Коба. Я убил его.

Он подождал, чтобы они хорошо это запомнили, потом продолжил. Его голос стал еще более резким, чтобы произносимые им слова еще сильнее поражали пленных.

– Я воюю сейчас только для того… чтобы защищать обезьян.

– Да? – Тревис взглянул на Рыжего. – А как насчет него? У нас еще десять таких.

Цезарь был очень опечален тем, что сбежавшие последователи Кобы пошли против себе подобных. Он грозно глянул на Рыжего, который наконец встретился с ним взглядом, уставившись на Цезаря с нескрываемой ненавистью.

– Я знаю этих обезьян. Они пошли за Кобой. Пытались убить меня. Они боятся, что я сделаю с ними то же самое. Они уверены, что я их не прощу.

На самом деле страхи эти имели под собой основание. Когда-то давно Цезарь верил, что обезьяны в своей основе лучше людей, что они более благородны и надежны.

Примечания