Игра в пинг – понг. Исповедь не – Героини

– Что ты делаешь! У тебя же температура! – ужасается бабушка и старается укутать меня снова.

– Пусти! – вырываюсь я. – Я загораю!

– Через стекло загореть нельзя! Оно не пропускает ультрафиолетовые лучи, – объясняет бабушка, стараясь натянуть одеяло.

– Ну и что?

– А то, что без них загара не бывает!

– А я попробую! – настаиваю я и опять сбрасываю одеяло.

Домашние задания приносит мне двоечник Белов, с которым я обычно занимаюсь после уроков, – это называется «подтягиваю». Почти ко всем отличницам прикрепляют таких отстающих, чтобы повысить успеваемость. Белов, видимо, считает, что тоже должен в чем-то помогать мне, поэтому каждый день после уроков я слышу звонок в дверь – это Белов.

– Пришел! – многозначительно говорит бабушка, направляясь к входной двери. – Укройся повыше, он с мороза.

Белов усаживается напротив на подставленный бабушкой стул и подробно рассказывает, что задали на дом. А я, укрывшись одеялом по самый подбородок и совершенно не слушая его, смотрю на него весенним взглядом женщины, отчего он смущается и отводит глаза в сторону.

В младших классах я впервые, кажется, столкнулась с «социальной несправедливостью».

Нашей классной руководительницей была учительница математики Анна Михайловна. Она жила в той самой деревне рядом с нашим домом, куда мы ходили как на экскурсию. Наверное, во мне и в моей подружке она сразу почувствовала классовых врагов – в ее классе мы в то время были единственными девочками из интеллигентных семей. У нее было основное желание – воспитать в детях любовь к коммунистическому труду. Каждую субботу после уроков она заставляла весь класс драить полы и парты, оттирать содой и мылом пятна на стенах. В этом, конечно, не было ничего плохого, если бы она не заставляла, не учила, не давила на нас, а объяснила бы в такой форме, что нам самим захотелось бы вычистить все до блеска. Вместо этого она ходила между нами с видом надсмотрщицы и делала замечания, тыкая пальцем в недостаточно, по ее мнению, отмытые места. И мы взбунтовались. В то время как другие в поте лица безропотно выполняли все, что от них требовали, мы еле двигали руками или, подняв их и держа на уровне подмышек, свесив кистями вниз, стояли и наблюдали. Это бесило ее, и она, копируя наши позы, ставила нас перед всем классом – посмотрите, мол, на белоручек! Кончилось это грандиозным скандалом: нас заперли и заставили вымыть весь пол, а потом «проработали» наших родителей. Ни к чему хорошему это не привело. Я попала в другой класс к другому классному руководителю и стала обходить ее стороной и никогда больше при встрече не здоровалась. С ней связан еще один неприятный эпизод. Однажды кто-то из учителей заболел, и мы были предоставлены себе целых сорок пять минут. Класс, конечно, стоял на ушах. Мальчишки стреляли в девчонок жеваной бумагой, девчонки лупили их по головам книгами. Наконец сорок пять минут закончились и началась перемена. Мы с одной девочкой гуляли по коридору. Вдруг Анна Михайловна подошла к нам и спросила:

– Вы можете сказать, кто шумел больше всех?

Мы промычали что-то невразумительное, потому что шумели все. И вдруг она сказала:

– Я с вами ни о чем не говорила! – и быстро отошла.

Мы переглянулись:

– Представляешь, откуда она все знает? – сказала девочка. – Она же у всех так выспрашивает! Знаешь, как это называется? Мы донесли!

Нам стало не по себе.

– Ладно, давай забудем! – предложила девочка. – Все равно они двоечники и их всегда ругают.

Но – Бог с ними, с калечившими детские души!

В семье я получила вполне «старорежимное» воспитание. Ко мне домой приходили учительница музыки и учитель английского языка – я не научилась ни тому, ни другому как следует. Я посещала кружок танцев, и танцевать тоже не умею. Бабушка учила меня рисовать, и это я также не освоила. Мне туго заплетали косы, чтобы не свисал ни один волосок; надевать какие-либо платья, кроме формы, мне запрещалось до седьмого класса. На вечера и в театр я всегда ходила в школьной форме и белом переднике, хотя другие девочки приходили подчас в очень нарядных платьях. Бабушка считала, что дети должны быть все равны и не должны хвалиться друг перед другом благополучием родителей, в чем, кажется, сумела убедить мою мать. Поэтому свое первое красивое платье я надела только в четырнадцать лет.

Бабушка часто вспоминала свои гимназические годы.

Обычно она начинала:

– Вот в старое время…

Я замираю, боюсь пропустить слово и боюсь, что бабушка перестает рассказывать.

– Я в гимназии не училась, я окончила городское училище, этого было достаточно.

– А какие у вас уроки были?

– Ну вот те же, что и у вас: русский язык, арифметика, русская история, русская и всеобщая география, – перечисляет бабушка, – чистописание, рисование; пение, конечно; обязательно закон Божий. И еще мы занимались рукоделием. Но у меня это плохо всегда получалось – у меня руки к этому не приспособлены – никогда не умела ни вязать, ни шить, ни вышивать.

– Расскажи про Катю Самборскую! – прошу я.

– Так ты уже все знаешь!

– Нет, ты еще расскажи!

Катя Самборская – бабушкина самая близкая подруга.

– Ну и что рассказать?.. Катя Самборская была первая ученица, ее всегда нам в пример ставили. Волосы у нее были длинные, почти до колен, тяжелые. Нет-нет да и упадет прядь на ухо. А классная дама подойдет, поднимет карандашиком и строго скажет: «Самборская, пойдите в чулан и приведите себя в порядок!»

– А что такое чулан? – спрашиваю я.

– Комната такая была с маленьким окошком. В нее иногда запирали тех, кто не слушался.

– А тебя запирали?

– Меня-то нет, а вот Грузинскую почти каждый день запирали. Классная дама возьмет ее за руку, отведет в чулан, а она умудрится окно открыть, вылезет, обежит школу, зайдет с черного хода и топает где-нибудь по школе, да еще громко так, чтобы слышно было. Классная дама выглянет в коридор: «Грузинская, где вы?» А Грузинская – топ-топ-топ, бежит в другое место. Классная дама – за ней, Грузинская – от нее. Так и бегают.

– А расскажи про классную даму!

– Она жила при школе – у нее была квартира. Худая, высокая, всегда ходила в темном платье со стоячим воротничком, и ужасно строгая. Нас учила весной работать в саду и никогда не делала различий между девочками из состоятельных семей и из бедных.

– Так и жила одна? Никого у нее не было?

– Нет!

– Бедная! – Мне становится жалко классную даму. – Может быть, у нее все-таки кто-то был? Как же она жила совсем одна, да еще такая справедливая и хорошая?

– Говорили, что она за что-то выслана из Петербурга, но никто ничего толком о ней не знал. Никто никогда к ней не приезжал, и она сама никогда никуда не ездила. Иногда как будто у нее бывали красные глаза, как будто заплаканные…

– Может быть, революционерка, – предполагаю я, – если из Петербурга.

– Может быть и это. Очень справедливая была – чтобы у всех всё поровну. Ничем нельзя было выделяться!

– А ты из какой семьи была?

– Из обыкновенной, мой отец был чиновник.

Я представляю высокую, сухую, затянутую в темное фигуру с высокой прической и строгим взглядом.

– А куда она потом делась?

– Не знаю. Уехала потом куда-то. А куда – никто не знал. Приехал за ней экипаж, видели, как она села в него – и всё. Больше о ней никто ничего не слышал.

– Может быть, у нее потом и семья была, правда?

Мне почему-то ужасно хочется выдать классную даму замуж, чтобы она была счастлива…

Иногда бабушка как бы про себя напевает песенку:

– Бабушка, ну что за песня?! «Кавалер», «барышня»… – смеюсь я. – Их же давно нет!

– Эту песню в моем детстве пел Ефимка.

– Это кто?

– Оборванец такой был… Несчастный человек: грязный всегда, с кривыми косолапыми ножками, личико маленькое, старческое, сморщенное, шепелявый и картавый…

– А почему он был такой?

– Беспризорный.

– Расскажи! – выдыхаю я, мои глаза уже горят от любопытства.

– Появлялся днем. Идет по дороге, и издалека уже слышно: «Крутится, вертится шар голубой…» Жара, солнце печет ему голову, за ним – столб пыли, а он не замечает. Голова большая, волосики редкие, свисают космами, и большой горб. Загребает косолапыми ножками и так самозабвенно выводит: «Где эта улица, где этот дом, где эта барышня, что я влюблен…».

– А ты?

– А мы, дети, подбегаем к забору – на улицу выходить нам не разрешалось – и потихоньку, чтобы взрослые не видели, подзываем его: «Ефимка! Ефимка! К нам!» У него полные карманы всякого добра: кусочки зеркала, цветное битое стекло, пуговицы. Он всегда говорит: «А цьто пани хоцет?» – и все это раскладывает перед нами. Мы выберем что-нибудь, дадим ему пять копеек, он обязательно на зуб попробует – и в карман положит. Кто-то из взрослых вынесет ему кусок булки, или одежду старую, или соломенную шляпу отдаст. Он потом показывает и хвалится: «А у меня новые станы!»

– И где же он жил?

– А кто ж его знает! Так и ходил. Такой блаженный был.

– Блаженный? – переспрашиваю я.

– Ну да, юродивый. Их обижать нельзя. Поэтому все что-то ему давали. На зиму куда-то пропадал, а к весне поближе появлялся опять – как услышим «Вот эта улица, вот этот дом, но нету барышни, что я влюблен…», так и знаем уже: Ефимка вернулся.

– Бедный!

Мне и Ефимку жалко, и всех-всех других несчастных и бедных.

– А почему вам не разрешалось выходить за забор?

– Не полагалось. За забором гуляли другие дети…

– И вы с ними не могли дружить? Вам же было скучно, наверное!

– Они иногда подойдут к забору и зовут нас: «Баричи!» Мы подбежим, поговорим с ними, пока никто не видит. Иногда тоже что-то дадим им… они бедные были.

В нашем классе было много девочек из бедных семей, и дома меня учили им помогать: купить пирожок в школьном буфете, или привести к нам домой, чтобы накормить вкусным, или отдать юбку, из которой выросла. Мамы благодарили моих родителей, а девочки меня терпеть не могли. Только позже я поняла, что нужно отдавать то, что тебе дорого самой, что больше всего нравится, без сожаления, без воспоминаний. Но тем не менее, я думаю, что и это было хорошим зерном, брошенным в мою душу. Я росла единственным ребенком в семье и вполне могла стать черствой и эгоистичной. Но я помню, что старалась поделиться с родителями всем, что мне доставалось. Однажды в Сумах знакомые пригласили нас посмотреть их сад. Это было нечто изумительное! Каких только фруктовых деревьев там не было! На прощанье нас угостили огромными красными очень красивыми яблоками. Таких я еще не видела. Я сразу отказалась есть свое, сказав, что съем его потом. Дома я спрятала яблоко в чемодан среди своих вещей и вынула только с Москве.

– Бауш, это тебе! – протягиваю я яблоко бабушке.

– Мне?

– Да. Меня угостили, а я тебе привезла – ты ведь не была там и не видела, какой был сад.

Бабушка явно растеряна – ведь все самое вкусное отдается мне: чтобы расти, нужны витамины.

– Если бы я знала, что ты его спрячешь, я бы тебе свое отдала! – всплескивает руками мама.

Зачем она так говорит? Я ведь не хочу ничьего яблока – я хочу отдать свое! О, чрезмерная, щедрая любовь родителей! Как от нее спасти детей!

– Знаешь что, давай разделим яблоко пополам! – предлагает бабушка. – Оно слишком большое, я не съем всё.

Соблазн, конечно, велик, но я твердо стою на своем:

– Нет, ты обязательно должна съесть! Ты по кусочкам, если сразу не можешь. – И кладу яблоко бабушке в карман.

Отец придавал большое значение воспитанию в семье: читал педагогическую литературу, выписывал журнал «Семья и школа». Я с удовольствием прочитывала его от корки до корки и думала про себя: «Попробуйте повоспитывайте меня теперь – я знаю все ваши уловки!»

Иногда я слышала от родителей:

– Не дружи с ней! Анна Михайловна сказала, что у нее неблагополучная семья.

– А откуда Анна Михайловна знает?

– Она всё всегда знает.

– Но все-таки – откуда? – допытываюсь я, хотя источники учительской осведомленности уже не тайна.

– Ну, может быть, соседей спрашивает или родителей других детей…

«Неблагополучная семья» – это когда между родителями не всё в порядке, я уже в курсе. У меня благополучная семья: мама и папа никогда не ссорятся, мы всегда везде бываем вместе, и я знаю, что я – центр их внимания. Но ничто не может заставить меня не дружить с теми, кто мне нравится, даже если они из неблагополучных семей.

– Опять презерватив в кровати нашла, когда постель после них стелила, – рассказывает мне одна из моих подруг из «неблагополучной семьи». Мы уже немного приобщились к великой тайне секса, хотя в кино по-прежнему показывают платоническую любовь, а взрослые делают вид, что родители существуют лишь для того, чтобы выбрать поудачнее капустный кочан. Во всяком случае, мама на все мои дотошные вопросы отвечает уклончиво и какими-то намеками.

– И что ты с ними делаешь, когда находишь? – спрашиваю я.

– Выбрасываю. Я всегда выбрасываю, даже когда в шкафу нахожу – папаша среди своего белья прячет. У меня целый день потом плохое настроение. Когда он дома не ночует, тогда все в порядке – в субботу и воскресенье он у этой, у своей.

– И твоя мама знает об этом?!

– А как же!

Я не могу себе такого представить – чтобы мой отец жил на две семьи и мама знала бы об этом.

– Мамаша каждый раз стирает его рубашки в ванной и плачет. Я говорю: «Зачем ты ему стираешь?» А она отвечает: «Ты ничего не понимаешь!» И продолжает. А когда он приходит, сразу презервативы в кровати появляются, иногда два бывает…

Когда мы сидим у нее дома вдвоем, она вдруг срывается с места и говорит:

– Хочешь, покажу?

Я не сразу врубаюсь, про что она спрашивает. Она идет к платяному шкафу и, запустив руку поглубже в наваленное ворохом белье, вытягивает резиновый кружочек со скатанными краями.

– Вот! Видишь, какой?

Мы жили очень скромно – средства не позволяли нам иметь ничего лишнего. Еда была простая: борщ или супы с разными крупами – их называли, может быть не совсем правильно, «крупеники»; котлеты с картошкой или гречневой кашей – традиционное русское блюдо; компот или кисель на десерт.

Летом во двор привозят квас, на котором делают окрошку.

– Сходи займи очередь, а я потом подойду, – просит бабушка.