Русское танго

Так что в целом жить было можно.

– Я же говорю – не фонтан, – Ксения критически осмотрела номер и вывалила из целлофанового пакета на раздвижной стол купленные по дороге продукты. – Тарелок, естественно, тоже нет?

– Почему, – засуетился я, показывая своё гостеприимство, – вот, в тумбочке целых две штуки имеются.

Из двух чайных блюдец, которые я извлёк на божий свет, одно оказалось с отколотым краем и глубокой трещиной поперёк, а ко дну второго намертво присохли сигаретные окурки с изжёванными оранжевыми фильтрами. Добавив к блюдцам два тусклых стакана с позолоченными ободками, Ксения всучила «сервиз» Димону и командировала его в ванную мыть посуду.

– Как знал, – сказал я и полез за пластиковыми стаканчиками в полированный шкаф, куда Ксения успела заботливо пристроить на алюминиевой проволочной вешалке мою дублёнку, – а из стеклянных запивать будем.

Наконец уселись за накрытый стол: мы с Ксенией на небрежно застеленной протёртым до основы пледом софе, Димон с Ингой с противоположной стороны на стульях. То, что не уместилось в тарелки, украсило застолье живописными горками на розовых салфетках.

– За продолжение банкета, – сказал я, стараясь подавить боль в правой руке, а левой чокаясь с гостями.

– С тобой не соскучишься, – поддержала тост Ксения, – непредсказуем, как перепады температуры в теплоцентрали.

Вилок тоже было две, поэтому стали закусывать по кругу, более-менее соблюдая очерёдность.

Местный телеканал транслировал праздничный концерт из Кремля с участием поп-звёзд и прочих знаменитостей.

– У тебя чё, вместо руки как бы матрёшка? – пьяно засмеялась Инга, когда я неловко выронил вилку, перешедшую мне по эстафете.

– Ого! – ахнула Ксения. – А я как-то внимания не обратила. Что с тобой?

– Упал, – отмахнулся я, но девушка уже бережно разматывала платок.

– Да тут посинело всё аж до фиолетового, – ужаснулась она, – в больницу надо.

– Можно как бы мочой, – посоветовала Инга, – кто писить хочет?

– Можно и мочой, – согласилась Ксения, – или детской, или чтоб девушка ни разу никого не рожала.

– Ты чё, – вскинулась Инга, – я как бы стесняюсь.

В конце концов её усадили на унитаз, а я, притулившись возле на корточках, сунул вниз свою руку. Инга хихикала, всё время сжимала ноги и тянула на бёдра тёплые коричневые колготки. Ксения контролировала процесс, а Димон нетерпеливо заглядывал в приоткрытую дверь санузла.

– Ну, – поторапливала подругу Ксения, – чего расселась, как клуша, мочись уже.

– Я щекотки боюсь, – оправдывалась та, – давайте выпьем ещё, а я как бы запью соком, тогда должно получиться.

Димон тут же подал всё необходимое, и мы, не прерывая лечения, опрокинули «за миллениум».

– Первый раз пью как бы на рабочем месте, – опять захихикала Инга, – ой, кажется, писию!

– Креститься надо, когда кажется, – проворчала Ксения. – Старайся точно на больное место попасть.

– Ты чё, напуганная, – удивилась Инга, – у меня там глаз-то нету.

– Хуже будет, если зубы появятся, – подытожил я, вытаскивая из унитаза мокрую руку, – а с глазами вообще прикольно было бы.

– Извращенец, – сказала Инга, одёргивая юбку, а Ксения потянула меня за рукав:

– Хватит пялиться, пошли к столу.

Босыми ногами я прошлёпал по полу, исполосованному отблесками уличных фонарей, и принёс Ксении телефонный аппарат, который предусмотрительно с вечера переместил из гостиной в спальню. Она взяла трубку и стала накручивать диск.

– Алло, – кому-то представилась девушка, – как там обстановка?

– Ничё, – ответил ей весёлый женский голосок, – твой заколебал, я сказала, что ты в цеху, а он истерику закатил, чтоб срочно перезвонила.

– Так, ты это, если чё, отвечай, как договаривались, – проинструктировала Ксения, – я-то тебя всё время выручаю.

В соседней комнате храпел Димон и тихо посапывала Инга. За окном горели огни большого города, а я проводил ночь с чужой женой, которая на моих глазах и при моём участии собиралась обманывать своего мужа. Мне стало неприятно, я поднялся и вышел в ванную. Рука, обмотанная гостиничным полотенцем (Ингин компресс), немного успокоилась, по крайней мере боль стала другой – не такой дикой и рвущей. А может быть, я просто уже к ней привык?

Странное дело, но, оказывается, к боли тоже можно привыкнуть, и тогда она становится неотъемлемой частью твоего бытия. Причём неважно, какая это боль – душевная или физическая. Когда она на время куда-то уходит, ты начинаешь с беспокойством искать её в себе, прислушиваться, заглядывать в самые укромные уголки опустевшей души, а обнаружив, успокаиваешься и опять живёшь с ней, лелея её и воспитывая как родное и близкое существо.

И только боль, вызванная предательством, почему-то не становится привычкой. Она саднит и саднит, напоминая о своём присутствии, и избавиться от неё никак не получается – даже по прошествии многих лет, порой, так захлестнёт тебя мутной волной, что впору упиться до зелёных соплей и выть на луну.

Особенно обидно, когда в предателях оказывается твоя родная страна или любимая тобой больше жизни женщина.

Из ванной я слышал, как Ксения недовольно отчитывала мужа:

– У нас тут аврал предновогодний, а ты отвлекаешь! Егорку накормил? В садик всё приготовил? А валеночки? А саночки? А сам чё ел? Утром супчик разогрей, не забудь, он в холодильнике на нижней полке, да, рядом с оливье. Ну всё, пока, побежала к транспортёру, целую.

Я вошёл в комнату и увидел, как обнажённая Ксения юркнула под одеяло.

– Пи-и-ить хочу, – капризно пропела она, сладко потягиваясь на кровати, словно большая ленивая кошка.

Её волосы рассыпались по подушке, отчего тонкие черты лица, слегка побледнев, приобрели некую загадочность и, чёрт побери, особую женскую привлекательность. Порок всегда привлекателен, а когда он граничит с греховным поступком, на который не каждый отважится, и в кровь поступает такое количество лишнего адреналина, что напрочь сносит башню, тут уже ничего поделать с собой нельзя – все последствия потом!

Я налил в стакан апельсиновый сок с мякотью и выплеснул туда из плоской бутылки остатки водки.

– Что за коктейль? – удивилась Ксения, однако отпила половину и протянула стакан мне. – А впрочем, кажется, вкусно.

Мне нравится, когда изящные женские пальчики исследуют моё тело. Их пугливые и нежные прикосновения заставляют вздрагивать мышцы, и тогда будто электрический ток пронизывает каждую клеточку до самых мозгов. А любопытные коготки двигаются дальше, теребят волосы на груди, прогуливаются по напряжённому животу, спускаются ниже, ниже и снова взбегают наверх…

– Почему у тебя весь бок разорван? – с придыханием прошептала девушка.

– Осколочное ранение, – тоже шёпотом ответил я, – там нервы к коже пришиты, ну и ты типа поаккуратней, а то может в глазах так потемнеть, что ноги сами вензелями пойдут.

– Где тебя угораздило? – в её шёпоте появились плаксивые нотки жалости, чего я не выношу в принципе.

– В аду, – буркнул я и отвернулся к стене.

С почти материнской ласковостью её тёплые и влажные губы начали искать на уродливом шраме особо чувствительные места и осторожно прикасаться к ним, гася мою глухую раздражительность. Я положил ей на голову левую руку и стал гладить по шёлковым волосам, чувствуя, как раненое место становится мокрым от её слёз, которые она слизывала своим горячим языком.

Плечи девушки вздрагивали.

Ксения беззвучно плакала.

Разбудил нас яркий свет лампочки – на середине комнаты стояла заспанная Инга, небрежно обёрнутая измятой гостиничной простынёй.

– А чё вчера было-то? – зевнула она, нисколько не стесняясь.

– Тридцатое число, – сказал я, бесцеремонно разглядывая её красивое молодое тело.

– Иди, оденься, – стала прогонять Ингу Ксения, – и вообще, что за дела: тут, может, интим в разгаре, а ты заплываешь, как к себе домой.

Будто не слыша Ксению, Инга обратилась ко мне:

– Тридцатое я как бы и без тебя знаю, а здеся вот, – она ткнула указательным пальцем в пол, – из-за чего как бы сушняк душит, чё было-то?

– То же самое, – невозмутимо ответил я, – тридцатник.

– Сам ты тридцатник, – решила девушка, – попить чё-нить дайте.

Она подошла к тумбочке, но там уже всё было выпито до неё. Безрезультатно подёргав за пустой мутный стакан, который присох к поверхности, Инга села на край кровати. Простыня сползла с матовых плеч, оголив изящную спину до самой попы, светлые волосы сбились на сторону, и тонкая шея трогательно просвечивала сквозь них. Ксения, положив голову на мою грудь, провела наманикюренным ноготком вдоль грациозно изогнутого стройного стана подруги и спросила томно:

– А где твой кулончик с цепочкой?

Инга обернулась и растопыренной ладонью залезла в спутанную причёску:

– Я как бы плохо помню, может, когда друг придёт, у него спросим?

Я приподнялся на подушке и взял её за руку:

– А куда он ушёл?

– Я чё, Пушкин? – она глянула на меня как на дурачка. – Друг-то твой.

– Да мы его случайно подобрали, – Ксения привстала, до половины сбросив одеяло, – возле банкомата.

– У кафешки, – уточнил я, – когда похмелялись. На всякий случай кошелёк проверь.

Инга удалилась в гостиную, волоча по полу окончательно свалившуюся простыню, и тут же вернулась с небольшим ридикюльчиком в руках.

– Такой же голый вассер! – она капризно бросила сумочку к своим ногам и неумело пихнула её под кровать маленькой ступнёй. – Вот урод, не оставил даже на троллейбус!

– Хорошая примета под Новый год, – язвительно заметил я и, достав из тумбочки пухлый бумажник, вынул из него пару сотен, – держи на проезд.

– Сама лоханулась, – недовольно проворчала Ксения, – нагрузилась вчера в сиську, а теперь кто-то, как всегда, виноват.

– А чё вчера было-то? – принялась за старое Инга. – Я так залипла, что местами темнота, как у негра в заднице, а дальше и подавно как бы ни черта не просвечиваю.

– Тебе же говорят: тридцатое декабря, – улыбнулась Ксения, – до двадцать первого века считанные часы остались.

– Вообще-то, целый год, – уточнил я. – Нам ещё предстоит через нули пройти, чтобы в светлое будущее заглянуть.

– Какая разница, – отмахнулась девушка, – всё равно столетию уже пипец.

Инга вышла, слышно было, как хлюпнула дверца холодильника, что-то загремело, и девушка из гостиной сообщила торжествующе:

– А я, между прочим, пивасик нашла! – после чего щёлкнул телик, и дикторша бодрым тоном принялась рассказывать о последних новостях.

– Мне домой пора, – Ксения поцеловала меня в щёку, – оставь телефон, тот, который ближнезарубежный.

– Записывай сотовый, – сказал я и спросил, глядя, как она одевается и приводит себя в порядок. – У вас что, рамсы с мужем?

– С чего ты взял? Нормальные отношения, – полуодетая Ксения подошла к шторам и выглянула в окно. – Не хуже, чем у других. Я люблю его и ни на кого не променяю. Никогда! А ты – другое. Ты – чтобы женщина иногда не чувствовала себя бужениной.

– Всё ясно, – сказал я, разматывая полотенце на руке, – надо что-то с этим делать, тюкает опять, будто в сельской кузнице.

– Я-то по-любому сейчас уеду, – у неё заело молнию на джинсах, и некоторое время она пыталась застегнуть их сама, но ничего не выходило, и Ксения с расстёгнутой молнией подошла ко мне, – помоги.

Я, стараясь не касаться кистью, локтевой частью правой руки притянул её бёдра к себе, а левой подёргал бронзовый бегунок вверх-вниз. С третьего раза всё встало на свои места.

– Моя смена как раз кончается, – продолжила девушка, – сам понимаешь, не могу лично, но Инга тебя отвезёт к врачихе знакомой, я адрес дам и записку напишу, хотя бы пусть гипс наложат. Перелом у тебя, к бабке не ходить – реальный перелом.

– Ты телефончик-то тоже черкани, – мне одной рукой одеваться было трудно, и Ксения, встав на колени, застегнула мои брюки и затянула ремень, – вдруг при случае звякну, поболтаем, молодость вспомним.

– Юморист, – съязвила девушка, но затем вытащила из сумочки миниатюрную записную книжечку с прикреплённой к ней шариковой авторучкой в виде никелированного гвоздя и, нацарапав что-то, вырвала листок, – только старайся вечером не звонить, а лучше через пейджер на меня выходи.

– Мы как бы идём или как? – уже одетая Инга с баночкой недопитого пива прошла и взяла меня под руку.

– Может, сначала «или как», а потом к врачу? – шутливо предложил я вопросом на вопрос.

– С тобой точно не соскучишься, – не оценила шутку Ксения, – не хватало ещё, чтобы ты с моей подругой переспал, инвалид.

Пенсию по инвалидности мне назначили в восьмидесятом, после того, как ровно двадцать лет тому назад, тридцать первого декабря одна тысяча девятьсот семьдесят девятого года, Витька Коробков, шедший позади меня, подорвался на растяжке. Этим сюжетом для нас война и закончилась, едва начавшись. Витьку «Чёрным тюльпаном» в запаянном цинковом гробу отправили домой, в деревню недалеко от Омска, а меня с развороченным боком и вывалившимися внутренностями в армейский госпиталь города Душанбе.

Позже, перед выпиской, командир десантников подполковник Гуляев привёз туда государственные награды и в будничной обстановке, не выходя из палаты, вручил мне медаль «За отвагу» и пенсионное удостоверение.

– Служу Советскому Союзу, – пробубнил я, стараясь не дышать спиртовым перегаром ему в лицо, а подполковник похлопал меня по плечу и наобещал кучу всяких льгот.

В учебке Витька спуску никому не давал, хорохорился и вёл себя как настоящий дед, вступая в конфликты со всеми подряд. Но за неделю до гибели, когда мы с ним в составе 40‑й армии на БМП пересекали советско-афганскую границу по понтонному мосту, наведённому стройбатом через Аму-Дарью, он как-то сник, в его голубых глазах появились тоска и отрешённость. Он будто предчувствовал свой конец, и все наши разговоры сводились к одному – как, если что с ним случится, будет жить его мать, у которой, кроме него, никого нет.

– Не думай об этом, – сказал я ему за полчаса до его смерти, – когда всё время думаешь об одном и том же, обязательно случится.

– Я не моджахедов боюсь, – ответил Витька, – мать вся изработанная, на таблетках, щитай, существует.

У меня матери не было с малых лет, а отец, отставной офицер, получал персоналку за фронтовую службу да ещё подрабатывал начальником караула во вневедомственной охране. Поэтому я и сказал Витьке, что пойду первым, – ведь никто и предположить не мог о таком исходе.

– В рубашке родился, – сказал потом про меня прапорщик Солодуха, – чуть-чуть вправо, буквально на полшага, и всё, «груз двести», а так с одной почкой бывает, что ещё больше пьют, чем с двумя. Главное, самопал не употреблять.

Самопальную водку я обходил стороной, а обещанных Гуляевым льгот так и не дождался. В горисполкоме, куда я пришёл после демобилизации хлопотать о предоставлении мне отдельного жилья (отец к тому времени женился на какой-то сорокалетней тётке), лощёный тип с козлиным галстуком и поросячьими ресницами сразу же в категоричной форме отказал по всем пунктам и напоследок по-змеиному прошипел:

– Мы вас туда не посылали.

Я, выкатив от бешенства глаза, упал на него, намереваясь размазать его морду по письменному столу, но, на его счастье, сознание моё помутилось и больше ничего не помню, хотя и пролежал в больнице чуть ли не месяц.

– Иди протирать штаны в институт, – посоветовал навестивший меня отец, – иначе без бумажки ты букашка, а с бумажкой безусловно станешь походить на порядочного советского гражданина.

Сначала я попробовал учиться в сибирском железнодорожном техникуме, затем в текстильном под Москвой и, наконец, подобно бильярдному шару, закатился в лузу дневного отделения естественно-географического факультета одного из известнейших вузов Ленинграда.

Это были мои лучшие годы.

Девчонки из студенческой общаги наперебой старались заманить дефицитных парней к себе и угостить чем-нибудь вкусным домашнего приготовления, а преподаватели, уважая в моём лице одновременно политику партии и личные заслуги ветерана локального конфликта, на многие вещи закрывали глаза, и свободное посещение лекций помогало добавить к стипендии приличную сумму.

Деньги же бездумно транжирились в антисоветской атмосфере кафе «Сайгон», находившегося на пересечении Невского и Владимирского. Сюда, как магнитом, тянуло фарцу, неформальную молодёжь, мазуриков и поэтов, художников-авангардистов и прочий ленинградский андеграунд, включая рок-музыкантов и хиппующих отпрысков известных и влиятельных папаш.

Когда менты устраивали облавы, посетители сваливали в «Эльф», небольшую кафешку в трёх минутах ходьбы от «Сайгона», и отсиживались там, пережидая исполкомовский и ментовской, а короче – совковый, беспредел. И гоняли нас не за то, что мы организовывали против советской власти какие-то политические акции. Нет, никаких акций мы не проводили, а просто жили так, словно этой самой власти не было совсем.

Здесь в пьяном виде читал свои изумительные и никогда не публиковавшиеся стихи непризнанный гений Геннадий Григорьев, неформальные стены помнили Шемякина.

До высылки из страны в «Сайгон» захаживал Бродский.

Третий наш друг по учебке, Петька Зелёнкин, летом восьмидесятого пропал без вести где-то под Джелалабадом. Его родным пришла похоронка, а он взял и объявился в начале девяностых через Красный Крест как Питер Грин из Калифорнии. До сих пор не совсем понимаю, каким образом Петьке удалось разыскать меня – к тому времени безработного, разведённого, обременённого алиментами и хроническим алкоголизмом.

Назначенной государством пенсии едва хватало на несколько дней, и, если бы не помощь престарелого отца, дело было швах.

– Ну как я выгляжу? – самодовольно спросил меня Грин-Зелёнкин при встрече, не вынимая коричневой гаванской сигары из слюнявых губ.

– Спереди очень даже ничего, – польстил я ему, – а сзади толстожопый.

– Это от фаст-фуда, – оправдался Петька, – жрать по-человечески в Америке большая роскошь.

– В России тоже, – успокоил я его, вываливая из помятой алюминиевой кастрюльки прямо на старую клеёнку варёный штатовский окорочок. – Вот, закуска вроде есть, а выпить нечего.

– Ноу проблем, – оживился Питер Зелёнкин, – только я не один, в такси жена с сыном.

– Пусть заходят, – великодушно пригласил я, – сейчас ещё одну порцию сварим.

Через мгновение Петька уже затаскивал в моё жилище огромную сумку, а следом за ним на пороге выросла пожилая чета: похожая на маринованную мумию древнеегипетской куртизанки кривоногая бабка – c оранжевыми волосами, ярко-красными губами и в цветастых штанах – и трясущийся сгорбленный старик с признаками витилиго на коричневом лице, которого та судорожно поддерживала за острый костлявый локоть.

– Вот это гербарий! – воскликнул я восхищённо.

– Ты, главное, не пугайся, – успокоил Петька, – я с ними сам замудохался. По-русски они не фурычат, а в двух словах – это моя нынешняя жена Джойс, а это – её бывший муж Эдвин. Он вообще-то придурок, но адвокаты, суки, так вывернули, что пришлось его сначала усыновить, а потом уже стать опекуном. Теперь он мой единственный законный наследник, – гордо заключил Петька Грин и выставил на стол ортопедическую бутылку шотландского односолодового виски.

– Сидау плиз, беби, – вежливо сказал я Петькиному наследнику, а он в ответ совсем по-детски заморгал белёсыми слезящимися глазками и затрясся ещё сильней.

– Ему не наливай, – оперативно предупредил меня заботливый отец, – для Эдвина мы припасли пюре фруктовое и алоевый сок – замечательно дёсны укрепляет.

– Понимаю, – кивнул я, разливая виски на троих, – у ребёнка старческий маразм, хотя на вид вполне смышлёный малыш, но мамаша-то, надеюсь, поддержит встречу однополчан?

– Ей можно, она меня из душманского плена выкупила, – махнул рукой глава необычного американского семейства, и его престарелая половинка тут же начала что-то быстро-быстро лопотать, показывая на тарелку.

– Спрашивает, чем ты нас угощаешь, – с ходу перевёл Зелёнкин, вытаскивая из сумки пакеты и свёртки и раскладывая их на столе.

– Ничего страшного! – громко объяснил я бдительной супруге, покрутив под её крючковатым носом свежеприготовленной ляжкой маленького тираннозавра. – Это ножки Буша! У нас их вместо мяса едят!

Услышав имя своего президента, Петькина супруга Джойс успокоилась, и наша историческая российско-американская встреча прошла на самом высшем уровне.

– Давай сначала как бы в аптеку зайдём, – сказала Инга, цепко держась за мой рукав, – «Постинор» надо купить и бинт гипсовый. Сейчас такое время, что даже в больницу люди ложатся как бы со своим матрасом и, желательно, с личной медсестрой, не говоря уже о чашках-ложках.

– А «Постинор»-то мне за каким хреном? – глянул я на девушку с искренним недоумением.

– Опять хамишь, – надула та губки, – в наказание возьмёшь противозачаточное как бы из своего собственного кармана.

В аптеке народу не было совсем, и мы свободно подошли к полукруглой норке, неровно прорезанной в оргстекле. Из норки выглянула белая шапочка и, словно не замечая меня, обрадовалась Инге.

– Привет, Ин, каким ветром тебя к нам надуло с утра пораньше?

– С наступающим, – поздоровалась моя спутница, – видишь, я как бы не совсем одна.

– Ой, а чё он такой страшненький, – хихикнула шапочка, нисколько меня не смущаясь, – опять за теми же таблетками?

– Нам упаковку «Постинора» и гипсовый бинт, – сказал я дружелюбно, совсем не обидевшись на нелестный эпитет. – В грядущем тысячелетии обещаю тебе понравиться.

Неожиданно Инга вступилась за меня перед своей знакомой:

– Это мы с бодунца потому что, а так он как бы ничё, щедрый.

Подтверждая её слова, я рассчитался, не взяв сдачи, и мы пошли к выходу.

– Тут крупная сумма осталась, – закричала вдогонку белая шапочка.

– Купи себе соску на «Пепси-колу», – обернулся я возле двери. – С Новым годом тебя, девочка, с наступающим!

– Ну чё ты всё время хамишь, – упрекнула Инга, останавливая такси, – хотя бы при врачихе веди себя как бы приличнее.

Врачиха оказалась симпатичной девушкой-гинекологом. Сначала в кабинет прошла Инга, затем пригласили меня.

– Мужчина, войдите на осмотр, – высунулась из-за двери помощница гинеколога – полненькая сексапильная медсестричка в коротеньком белом халатике, – и у всех женщин, сидящих очередью у стены, зрачки от удивления полезли на лоб. Однако я, не теряя самообладания, с задумчивым видом проследовал на вызов и, лишь переступив порог, позволил себе рассмеяться.

– Ну, девчонки, с вами даже в крещенскую прорубь не страшно окунаться. В кресло задом или передом залезать?

– Хоть буквой зю, но только на кушетку, – приказала хозяйка женской консультации, – и рубашку закатайте к локтю.

Я послушно снял пиджак и приготовил кисть руки для обследования. Её чуткие и холодные пальцы прошлись по перелому, слегка подавили на опухшую фалангу.

– Вообще-то, к травматологу нужно, – сообщила она, – если срастётся неправильно, образуется ложный сустав, тогда или на инвалидность, или заново ломать.

– Ломать не строить, – успокоил я докторшу, – бинтуй, и пропустим за предновогодие.

Врач улыбнулась:

– Кажется, за него кто-то уже успел пропустить.

– Мы вчера как бы тридцатое отмечали, чуть ли не до утра, – вмешалась Инга, – поэтому от него всё время такой фан.

После чего скомандовала:

– Егор! Рот пока не открывай, ладно?!

Между тем сестричка поставила на табуретку таз с тёплой водой, и обаятельный гинеколог, размочив бинт, плотно обмазала им больное место. При этом мои указательный и средний пальцы зафиксировались наподобие пистолетного ствола.

Все три девушки залюбовались проделанной работой, а я, расчувствовавшись, сказал симпатичной гинекологине:

– Достань из пиджака лопатник и возьми чего-нибудь за работу в честь Нового года, сколько не жалко.

– С мужчин денег не беру, – поджала яркие губы докторша, – тем более, вы со своим бинтом пришли.

– И как бы с шампанским, – радостно вспомнила Инга, выставив на кушетку бутылку и шоколад.

– А открывать-то кто будет? – деловито поинтересовалась помощница врача, разворачивая хрустящую обёртку шоколадной плитки.

– Могу отстрелить, – скромно предложил я свои услуги и прицелился в горлышко рукой-пистолетом, – получится гусарская баллада.

– Ему вообще ничего доверять нельзя, – заволновалась Инга, – он вчера в ресторане таким же «Советским» люстру как бы вдребезги кончил.

– Пробкой что ли? – уточнила докторша, осторожно раскручивая проволоку.

– Ну, – подтвердила девушка, отстраняясь вбок, – только в лицо не направляйте, пожалуйста.

– Фу, какой ты вонючий, – чмокнула меня в губы Инга и сунула в карман моей дублёнки какую-то бумажку, – звони, если чё.

Трамвай тренькнул и увёз её в сторону вокзала. Я постоял чуток, не зная, что делать дальше, и медленно направился в повседневную реальность. Снег хрустел под ногами, вокруг творилась особая предновогодняя жизнь с весёлой суетой и приятной озабоченностью. Народ спешил завершить последние дела в уходящих, как вода сквозь песок, буднях девяностых, чтоб войти в следующие двухтысячные по возможности комфортно и легко. И только мне было одиноко и неуютно – болела рука, а душа требовала зайти куда-нибудь наугад и забыться.