- -
- 100%
- +
– Хорошо, давайте повторять! Думаю, будет полезно, если мы с вами говорить будем пока только по-французски!
– По французски вы можете говорить с мосье Де Ла-Гарпом, а мы с вами, наверное, давайте общаться по-немецки!
На том и порешили.
Уходя, Протасов снова напомнил мне про руки и одеяло. Зачем это надо, я спросить так и не решился, – вероятно, тут это общеизвестно. Но как же надоедают эти постоянные указания по всяческим мелочам! Впрочем, худшее явно ещё впереди…
Наконец я снова предоставлен сам себе, и могу спокойно подумать. Да, добиться чего-то в моём положении будет крайне непросто. Я несовершеннолетний, по здешней терминологии – «отрок». Денег у меня нет; Костик сказал, что мне выдают по двадцать пять рублей одною бумажкою ежемесячно, для того только, чтобы научить обращению с ними. Понятно, что с этакими капиталами ничего путного устроить невозможно! Хуже того, меня не принимают всерьёз – кому интересны мнение и мысли девятилетнего мальчика? Подозреваю, что у Протасова и Сакена есть даже полномочия нас с Константином пороть (хотя они не разу такого не делали – и очень напрасно, по крайней мере, в отношении Константина).
Но, не так всё и плохо – есть во всём этом и светлая сторона! Всё же я родился не в избе и не в юрте, а в самом что ни на есть царском дворце! Я могу видеть первых лиц Российской Империи хоть каждый день, разговаривать, уговаривать, располагать к себе, убеждать! Это дорогого стоит! Другой вопрос, что сейчас со мною готовы говорить о деревянных лошадках и игре в свайку, но не о серьёзных вещах. И это именно то, что мне предстоит изменить…
Письмо генерал-аншефа Н.И. Салтыкова Е.И.В. Екатерине 2-й
Ваше Императорское Величество, государыня императрица Екатерина Алексеевна!
Согласно наказу Вашему, верноподданнейше доношу состояние дел с воспитанием и обучением Их императорских высочеств, е.и.в. вел. кн.Александра и е.и.в. вел. кн. Константина.
Прежде всего, сообщаю, что от болезни своей, доставившей Вашему Величеству столь многия огорчения, к несчастию, не позволившей великим князьям сопровождать Ваше Императорское Величество в Таврический Ваш вояж, цесаревичи ныне совершенно излечились. Болезнь никаких следов на их внешности не оставила: ещё сохраняются красные пятнышки от кори на физиогномии е.и.в. вел. кн. Александра, но, по уверениям г-на Вейгеля и по единому мнению всех иных докторов, вскорости и они сойдут совершенно. У младшего, е.и.в. вел. кн. Константина,никаких следов кори ни на лице, ни на теле уже и не видно; то же, с помощию Божию, будет и у старшего. Потому, Ваше императорское величество, полагаю, благодарением Божиим, великих князей ныне совершенно здоровыми; третьего дня возвращены они в Зимний Дворец.
Всем сердцем своим боясь огорчить Ваше императорское величество, не могу не сообщить, однако, что с окончания своей болезни е.и.в. вел. кн. Александр заметно переменился. Прежде всего, уверяет нас, что совершенно позабыл французский и немецкий языки, притом, в языке аглицком сохранил познания вполне. Мы с генерал-майором Протасовым было думали, что цесаревич дурачится; однако же, настолько сам он огорчен случившемся, что просил е.и.в. вел. кн. Константина помочь ему. Теперь они с цесаревичем Константином придумали игру: вел. кн. Александр изволит указывать на разные предметы, а вел. кн. Константин ответствует, как они называются по-французски.Г-н Де Ла-Гарп считает этот почин весьма полезным и приводил мне разнообразные примеры, где большие успехи учащихся достигаются посредством взаимного общения и растолковывания разных предметов.
Также, не могу не упомянуть вдруг проявившуюся, совершенно не свойственную ранее строптивость вел. князя в вопросах, в коих, казалось бы, никак невозможно ожидать от благовоспитанного молодого человека каких-либо возражений. Сегодня ген. Протасов напомнил вел. князю, что на завтрашний день ожидается поездка в Гатчину, с обычным визитом к вел. кн. е.и.в. Павлу Петровичу и е.и.в. Марии Фёдоровне. При этом ген. Протасов предупредил вел. кн. Александра и Константина о необходимости заблаговременного устройства надлежащих куафюр, а именно – париков с буклями и тупеем, сообразно вкусу и склонностям е.и.в. цесаревича Павла Петровича. На что вел. кн. Александр, паче чаяния, ответил резким отказом: разбранил вдруг парики, куаферов,при этом вошел в ажитацию и был весьма невежлив. Нежелание его надевать парик оказалось столь отчётливо, что он сказал даже удачно в рифму: «Пудра не порох, букли не пушка, коса не тесак, я не пруссак, а природный русак», после чего отказался от парика уже наотрез. Ген. Протасов, сколько не уговаривал, переменить намерений вел. князя не смог.
Мы с Александром Яковлевичем, оказавшись в столь щекотливом положении, сочли за лучшее отказаться сей раз от направления вел. князя Александра в гости в Гатчину, отговорившись его продолжающимся нездоровием. Однако же, не чаем, сойдёт ли сия блажь в ближайшее время, и, памятуя нрав е.и.в. Павла Петровича, не случится ли промеж ними скандала. Посему, покорнейше прошу Ваше Императорское Величество дать нам подходящие случаю указания, дабы мы их е.и.в. вел. кн. довели как истину, не подлежащую оспариванию.
Засим перехожу к вопросам обыкновенным. Названный г-н Ла Гарп, как Вашему Императорскому Величеству известно, приставлен к молодым цесаревичам преподавать основы французской речи. Однако же, на днях, воспользовавшись, должно быть, перерывом в учёбе, от болезни великих князей возникшим, составил подробнейший план обучения е.и.в. вел. князей также арифметике, геометрии, риторике, грамматике, истории и основам географии. План этот к сему письму прилагается; г-н Ла Гарп весьма ожидает его Высочайшего одобрения.
В остальном всё в Санкт-Петербурге обстоит благополучно. Каковы у Вас в пути морозы? У нас весьма преизрядны. Великие князья всё спрашивают, где вы ныне едете, и просят на карте показать. Намедни также, пришло мне письмо из Франции, от родни. Пишут, что финансы сего королевства находятся в совершенно расстроенном виде, и для сбора налогов г-н Калонн восхотел собрать Ассамблею нотаблей, с чем и обратился к королю. По сему случаю могу заключить: счастлив народ, не имеющий необходимости в подобных мерах для наполнения государственной казны!
Засим остаюсь всецело преданный Вам
Ген-аншеф Н.И. Салтыков.
***
Потекли мои дворцовые будни. Каждый день меня будили в шесть утра. После умывания холодной водой и обтирания тела холстиной, смоченной также в ледяной воде, следовала чистка зубов щёточкой, лишь отдалённо напоминавшей современные мне зубные щётки. Сделана она была из слоновой кости и набита натуральной свиной щетиной – все щетинки разной толщины и цвета. Использовался при этом французский зубной порошок, состоявший, по-видимому, в основном из мела и душистых веществ.
Для «справления нужды» имелось личное «ретирадное кресло», очень похожее тому, что так удивило меня в Чесменском дворце. Размещалось оно в довольно таки тесном шкафу. Подростку пользоваться им было достаточно удобно, а вот как обходятся тут взрослые люди тучного телосложения – для меня остаётся загадкой. Впрочем, все неудобства компенсировались тем обстоятельством, что моё отхожее место было индивидуально, по крайней мере, в собственных покоях. Когда же мы выбирались куда-то из дворца, конечно, приходилось пользоваться и чужими приборами такого рода.
Приведя себя в порядок я с помощью камердинера одевался. Камердинер мой, Игнатьич, добродушный господин, происходил, как оказалось, из небогатых дворян. Мы с ним прекрасно поладили; от него узнал я множество подробностей и о самом дворце, и о его обитателях.
После одевания нас с Костей отводили на службу во внутреннем храме Зимнего Дворца; в церковные праздники следовала также литургия. Сопровождал нас Андрей Афанасьевич Самборский – наш духовник и «законоучитель», правда, не в том смысле, что учил нас законам Российской Империи, а в том, что наставлял в законе Божием.
Самборский, сравнительно молодой, стройный священник, выполнял и обязанности нашего с Костей духовника. Он сопровождал нас в дворцовую церковь, исповедовал, читал катехизис. Удивительно, но он не носил бороды: долгое время прожив при посольстве в Англии, набрался там весьма либеральных идей, и даже женился на англичанке. Он умел завладеть вниманием даже такого непоседы, как Костик, что было, признаться, непросто. Но, что касается меня, то признаюсь, во время его уроков я всё больше думал о своём — и мне было, о чём подумать!
Когда мы возвращались, со службы, нас уже ожидал завтрак, или, как тут говорят, «фриштык», в «приемной» комнате на моей стороне. Состоял он обычно из гренок, омлета или иным образом приготовленных яиц, ломтиков ветчины, масла и сыра доселе незнакомых мне марок «канталь», реблошон, рокамадур, куломье, и знакомый мне ранее только на слух божественный бри.
После завтрака наступало время занятий, а после обеда – игр. С Костиком мы вполне поладили. Я его прозвал «мосье Курносов», а он величал меня «герр Долгоносов». Он оказался, в общем, неплохим ребёнком, хотя и слишком активным; однако, всегдашнее потворство со стороны Сакена обещало уже в недалёком будущем испортить характер его до полной необузданности.
Иногда после трапезы, совсем расшалившись, Костик вылетал в длиннющий коридор, разделявший наши покои, и носился там на деревянной лошадке-жёрдочке, размахивая игрушечной саблей; при этом он нападал на лакеев и пажей, ловко его избегавших, и пытался допрыгнуть до подсвечников, висевших на стенах коридора. Свечи там горели почти круглосуточно, ведь коридор не зря назывался «Тёмным». Комнаты окружали его с двух сторон, потому окон в нём не было; слабый дневной свет проникал только через люки в потолке, выходившие на чердак. Однажды, подняв глаза, я с удивлением увидел, что через люк этот наблюдают за нами несколько детей, сразу же скрывшихся, едва поняв, что я их заметил.
Я подозвал одного из пажей, дежуривших у дверей; в его задачу входило открывание их перед важными персонами.
– Послушай, ээ… милейший. Там в люк на нас смотрят какие-то дети. Это так и должно быть, или что-то не так?
Паж, парнишка лет пятнадцати, в тщательно накрахмаленном и напудренном паричке, изумрудно-зеленой ливрее, кюлотах и белых чулочках, с каким-то подобием погончиков и при шпаге, поначалу страшно смешался и покраснел, верно, не зная, что отвечать.
– Не могу знать, Ваше Императорское высочество, – наконец прохрипел он. – Вероятней всего, сие есть солдатские дети, Ваше императорское высочество!
– Гм. А откуда там дети, да ещё и солдатские?
– На чердаке, Ваше императорское высочество, пожарная команда проживает, так верно, кто-то семью с детьми своими туда и привёл!
– Понятно. А звать-то тебя как?
– Фёдор Рябцов, Ваше Императорское Высочество! Камер-паж Вашего Императорского Высочества!
– Откуда ты родом, Фёдор Рябцов?
– Дворянство Тульской Губернии, Ваше Императорское Высочество!
– Да говори мне «ты», что ты, ей-богу!
– Никак нет, не могу, Ваше Императорское Высочество! Вы – особа императорской фамилии, Ваше Императорское высочество!
И понял я, что навряд ли найдут тут человека, с которым буду на «ты». Значит, и мне до самой смерти придётся всем говорить «вы», а то как-то неправильно получается… Ну, невелика потеря!
***
Тем временем в Зимний дворец, наконец-то, прибыли наши с Константином родители – Великий князь Павел Петрович, наш отец, и Великая княгиня Мария Федоровна, наша матушка.
Нас с Константином предупредили заранее, что они приедут; в «фонарь», то есть маленькую комнату над крыльцом Детского подъезда, куда они должны были подъехать их сани, поставили пажа, и, только он завидел приближающуюся санную кавалькаду, нас вывели на лестницу и выстроили для приветствия.
Со времени прибытия великокняжеской четы весь Зимний дворец резко переменился.
Слуги ходили, как пришибленные; полотёры тщательно надраивали паркеты и вычищали свечную копоть; пажи тревожно шептались между собою и трепетали, лишь только заслышав, как цесаревич изволит идти по коридору.
Ему в то время было за тридцать, но глубокие залысины и плешивость уже обозначились у него на лбу. Блеск праздничных костюмов и парадных мундиров, богатство убранства, сияние драгоценностей лишь еще резче подчеркивали уродство Павла Петровича: плохо сложенный, со вздернутым и приплюснутым носом, огромным ртом, выдающимися скулами, более похожий на лапландца, чем на славянина, Великий князь был начисто лишен того, что называется «статность». К тому же в Зимнем Дворце у него всегда было скверное настроение — очень уж не любил эту резиденцию Павел. Возможно, поэтому любая мелочь могла вывести его из себя.
Считавший себя незаконно лишенным короны, Павел либо до смерти скучал, либо играл в войну, по 10 часов в день выкрикивал команды, воображая себя, очевидно, то Петром Великим, то своим кумиром королем Пруссии Фридрихом II. Все, что угодно, могло вызывать в нем раздражение и гнев: придворные трепетали в его присутствии.
— Пажи боятся Великого князя много более, чем самой Государыни императрицы, — признался мне Игнатьич.
Мария Федоровна, родная мать протагониста, показалась мне особой одновременно хитрой и в то же время крайне недалёкой. Есть такая категория людей, что запросто кого угодно объегорят на гривенник, и в то же время совершенно спокойно прохлопают лежащие прямо у носа своего миллионы, просто потому, что слишком заняты, выкруживая указанный гривенник. В девичестве София Мария Доротея Августа Луиза Вюртембергская, она была ещё молода — ей шел 28-й год, но, из-за специфических интеллектуальных свойств супруга скучала, целыми днями занимаясь лишь вынашиванием детей и шитьём. Однако жестокие выходки и приступы ярости становились все более частыми; доходило до того, что Павел оскорблял жену даже в присутствии слуг!
Сестры наши были ещё совсем маленькие: Александре шел 5-ё год, Елене, которую все называли «Елена Прекрасная», — 4-й. Была еще дочь Мария, совсем кроха: у неё только резались зубки. Они жили с родителями, но виделись мы достаточно часто, чтобы они помнили своих братьев. Держались они довольно непринуждённо и любили с нами играть; но я очень быстро от этого уставал и уходил заниматься. Впрочем, общение с этими крохами прекрасно разгружало мою голову после ужасов французской грамматики!
Болезнь прошла, и нас начали посещать обычные учителя. Указанный выше Андрей Афанасьевич Самборский учил нас Закону Божьему, а Фредерик Сезар Де Ла Гарп, молодой, энергичный швейцарец, — французскому языку. Последнего Салтыков просил об усиленных со мною занятиях, и мы плотно занялись зубрёжкой французских глаголов. Ужасная вещь! Ла Гарп оказался терпеливым и доброжелательным преподавателем, хотя педагогическая доктрина 21-го века нашла бы в его методике немало несообразностей и пробелов.
Ночь, наконец-то, ночь. Только сейчас я могу побыть наедине со своими мыслями – днём этого не позволяют мне и постоянная мелочная опёка, и занятия с г-ном Ла-Гарпом, и навязчивый энтузиазм братца Константина. Теперь же я могу, свернувшись во тьме под шёлковым одеялом, хоть немного подумать о случившемся со мною.
Прежде всего, как я тут очутился? Что случилось с моим миром, возможно ли мне вернуться в него, или же я навсегда останусь здесь, в 18 веке? Вспышка, всепоглощающий свет, и… вот я здесь. Увы, мои школьные знания физики не дают мне ни шанса разгадать эту загадку. Что же, положу себе, как аксиому, что моё прежнее тело исчезло, и возврата к прошлой жизни уже не будет – надо устраивать себя здесь и сейчас, в этой, невесть как, сложившейся реальности.
Далее. Как вести себя с «родителями», с «бабушкой», с людьми двора? Какую линию поведения принять, какую личину предстоит носить мне до конца моих дней? Насколько я помню из курса отечественной истории (а это – мой профильный предмет, по образованию я историк, даже в школе два года преподавал), императрица Екатерина II крайне не любила сына, а вот на внуков возлагала большие надежды. Вроде бы даже, хотела передать власть напрямую Александру, полностью, вплоть до заточения в крепость, отстранив для этого Павла! Несомненно, она – ключевая фигура здесь, и от того, как мы поладим, будет зависеть даже не столько моя судьба – у меня-то, великого князя, наследника, и прочая, и прочая, скорее всего, при любом исходе всё будет благополучно, а вот как сложится будущее Отечества… вот это вопрос!
Дверь осторожно отворилась. Протасов, на цыпочках, вошел в мою комнату, проверяя, держу ли я руки над одеялом. Противодействует формированию вредных привычек, так сказать! Между прочим, этот тип – генерал-майор. Почти как Суворов! Притом один воюет почти не переставая уже тридцать лет, а другой вот, оберегает малолетнего шкета царских кровей от сквозняков и онанизма! Нет, я ничего не могу сказать, Александр Яковлевич добрый, достойный человек, но, простите, «хороший человек – это не профессия»!
Протасов ушёл, тихонько затворив дверь. Сбил меня с мыслей, чтоб ему! Ладно, в самом деле, жаловаться – грех: мог бы сейчас в курной избёнке ворочаться на тряпье, почесываясь от блошиных укусов, а тут – лежу, как человек, в собственной спальне, под присмотром генерал-майора!
Только вот та, затопившая всё вспышка, до сих пор стоит перед глазами…
***
Письмо Ея Императорского Величества Екатерины II генерал-аншефу Н.И. Салтыкову.
Любезный граф, Николай Иванович!
Сегодня утром, доставили мне письмо ваше от 30-го января, заставшее меня в городе Киеве. Со времени моего прибытия холода прекратились, а оттепель продолжается с большими туманами. Я беспрестанно восхищаюсь сладостью воздуха, которым дышу; в саду перед окошками деревья буреют, что в городе св. Петра не прежде апреля бывает.
С тех пор, как я здесь, все ищу, где город; но до сих пор ничего не обрела, кроме двух крепостей и предместий; все эти разровненные части зовутся Киевом, и заставляют сожалеть о минувшем величии этой древней столицы. Полагаю, что граф Румянцев-Задунайский действительно, как он и говорит, брать города может, а отстраивать их не обучен.
Очень рада известию, что внуки мои теперь здоровы. Как и утверждал д-р Роджерсон, по всем признакам это оказалась ложная, или ветряная, оспа. Надобно заметить, что, хотя первым заболел Константин, старший перенес ея не в пример тяжелее. Очевидно, острые соки его организма вырабатываются хоть и медленнее, но притом много сильнее, чем у младшего. Передайте им, что я, как и они, по сию пору огорчена тем, что из-за болезни они не смогли поехать со мною.
Невыразимое удовольствие доставил мне стишок, сочиненный господином Александром по поводу неуместного увлечения в Гатчине куафюрами. Я ныне хожу и постоянно его повторяю, и свита моя начала твердить его за мною. Похоже, у господина Александра случилось перемещение элементов в организме, и взамен французской грамматики он приобрёл дар и тягу к пиитству! Может быть, что напрасно мы исключили поэзию из его образования!
В отношении некоторой рассеянной забывчивости господина Александра я спросила д-ра Роджерсона. Он отвечал, что тяжелые потрясения, такие, как болезнь, могут вызывать некоторые расстройства временного, или даже постоянного свойства, но сказывал не придавать этому до поры очень уж важной роли. Впрочем, полагаю, даже если господин Александр действительно забыл некоторые познания во французском, с таким учителем, как господин Де Ла-Гарп, он быстро всё поправит.
Присланную вами роспись учения великих князей, сочиненную господином Лагарпом, я показать велела Фицгерберту, и он, так, как и я, находит, что лучше выдумать нельзя; так я об успехах их не сомневаюсь. Скажите Лагарпу мое удовольствие.Е к а т е р и н а
Дано в Киеве, 6-го февраля 1787 г.
***
– «Тарквиний же удалился к Ларсу Порсене, царю этрусскому, и просил его помощи. Порсена пошел на Рим с таким большим войском, что римляне не могли выйти в поле на битву с ним, и он занял Яникул, холм на правом берегу Тибра. Римский отряд, стоявший в укреплении на этом холме, бежал в город через мост; враги гнались за ним и проникли бы в город вместе с бегущими, если бы не остановил их Гораций Коклес, которому было вверено охранение моста. Он был сильный воин и с двумя товарищами отражал рвавшихся на мост врагов, а за ним, по его приказанию, ломали мост».
Фредерик Сезар Де Ла Гарп, оторвавшись от чтения, значительно посмотрел на нас, будто подчеркивая тем героизм неведомого нам римлянина Коклеса. Наш с Константином преподаватель французского языка и литературы теперь, после личного одобрения его программы государыней, преподавал нам ещё и историю, географию, математику и геометрию, а в перспективе должен был познакомить нас еще и со статистикой, экономикой и еще рядом дисциплин. Похоже, швейцарец питал большие надежды на свою педагогику, и преподавал нам с воодушевлением и пылом.
– «Когда уже едва было можно пройти», – продолжил Ла Гарп, – «он отослал своих товарищей и один продолжал оборонять доступ к мосту, пока по треску дерева и радостному крику воинов, разломавших мост, узнал, что работа кончена. Тогда он воззвал к богу реки Тибр, чтоб он принял его и его оружие в свою священную воду и защитил его; совершив молитву, он спрыгнул в волны и переплыл на римский берег под стрелами врагов.
Тем временем, в осажденном Риме начался сильный голод; город не мог долго сопротивляться, и Муций, знатный юноша с разрешения сената, пошел убить этрусского царя, чтобы спасти родину. Он тайно проник в стан и, зная по‑этрусски, вошел в царский шатер, но по ошибке заколол вместо царя его писца. Порсена хотел узнать, нет ли у него сообщников и, чтобы вынудить его к сознанию, грозил ему пыткой; Муций же положил правую руку на огонь жертвенника в доказательство, что не боится ни мучений, ни смерти. Лишившись от огня правой руки, он получил за этот подвиг прозвание Сцеволы (левша). Удивленный таким геройством, Порсена отпустил Муция безнаказанно, и как будто в благодарность за это он посоветовал царю поспешить заключением мира, сказав ему, что триста знатных юношей поклялись спасти родину от этрусского царя и что ему, Муцию, досталось по жребию идти первым. Эта угроза так испугала Порсену, что он заключил мир. Не требуя восстановления власти Тарквиния, он ушел с Яникула, удовольствовавшись обещанием римлян возвратить Веям семь округов и взяв у римлян заложников…»
Фредерик Сезар Де Ла Гарп оторвал взгляд от книги и дружески нам улыбаясь, продолжил:
– Чему учит нас сия история? Мы видим граждан, сражающихся за свободу; мы видим тут и гордого царя, и непреклонного юношу, неукротимого в стремлении избавить сограждан от тирании; мы знаем, наконец, что Рим стал республикой и вознесся к вершинам власти и могущества. Что вы можете сказать про это, ваши высочества?
Мы с Костей сидели в нашей «преподавательской-игровой», а мосье Лагарп изволил давать нам урок воспитания гражданственности.
Лишь недавно мы начали более-менее прилично общаться. Швейцарец Лагарп не знал ни английского, ни русского языков. В сущности, это все, что надо знать об организации обучения цесаревича, в будущем предназначенных на роль самодержавного правителя одной шестой части света! Впрочем, теперь, после трёх недель трудов, я начал чот что-то по-французски понимать, и мы с Костей могли теперь внимать самым последним веяниям европейского Просвещения.
«Последние веяния» оказались «хорошо забытым старым». Первое место среди учебных предметов наш добрый швейцарский республиканец отводит поучительным примерам из прошлого, в особенности из истории Древнего Рима. Вот тут-то и стало мне мало-помалу открываться, как Александр Благословенный, выросший в тепличных условиях всеобщей любви и поклонения, оказался в итоге таким ничтожеством.
Исторические примеры, на которых Ла Гарп воспитывал бедолагу Александра, сами по себе интересные и поучительные, оказались, как это ни парадоксально, настоящим «троянским конем». Ведь они воспевали образцовые ценности и характеры, вряд ли применимые к политической практике конца осьмнадцатого века. И оторванность этих древнеримских образцов от российских реалий была просто вопиющей! Хорошо, я – взрослый человек со сформированным мировоззрением, вся эта промывка мозгов мне по барабану… А настоящий-то Александр, ребенок, помещенный в золотую клетку, воспринимал все это совершенно некритично, без каких бы то ни было оговорок! В итоге вырос не видевший жизни, оторванный от реальности доктринер, полный комплексов относительно собственных сил и возможностей. Наверняка ведь втайне стыдился того, что никогда не сможет, как Муций Сцевола, сжечь себе руку за народное благо…. А раз так, то лучше вообще ничего не делать, витая в грезах прожектов и христианского мистицизма!