- -
- 100%
- +
Я хмыкнул: мажор, удачно женился, получил контрольный пакет. Денег — хоть жо…. Много, в общем. Но, видно, хочет еще больше.
— При дворе Резанова знают и ценят, — батюшка понизил голос, как будто стены проплывающих мимо домов могли нас подслушать. — Государь лично благоволит! Более того — Его Императорское Величество — сам в числе пайщиков компании.
Нормально так. Царь — в доле. Император Всероссийский — акционер пушной лавочки. Впрочем, чему удивляться? Бабки всем нужны.
— Понял, батюшка. У меня предложение. Пусть всё остаётся в тайне. Заявлюсь к Резанову как граф Фёдор Толстой — живописец. Бумаги в порядке, печати на месте. Отчества в документах нет. То, что я не художник, а вовсе даже гвардейский поручик, выяснится уже в океане. А оттуда возвращать меня будет несколько затруднительно. Не на дельфине же.
Отец задумался.
— Рискованно, но делать нечего — наконец произнёс он. — Так что, Федька, помолись крепко Богу и иди к нему завтра.
— А чего не сегодня? — встрепенулся я. — Пока прет такая маза …. Ну, то есть, пока удача нам, ээээ, благоприятствует.
Отец одобрительно хмыкнул.
— Эко тебя пробрало. Не узнаю тебя сегодня: всегда был балбес балбесом, а тут — нате пожалуйста, и про экспедицию придумал, и к Резанову сам собрался идти! Ну, хочешь, — иди сейчас. Он должен быть в конторе Американской Компании на Мойке. Небось с ног сбивается перед отплытием. Через несколько дней корабли уйдут. Чем раньше ты исчезнешь из Петербурга — тем лучше для всех.
— Одна проблема, — заметил я. — Мне нужен штатский костюм. Преображенский мундир для визита не годится — я же по бумагам ученик Академии, а не гвардеец.
— Будет тебе костюм, — отец кивнул. — Фрак оденешь.
***
Фрак оказался орудием пытки, замаскированным под одежду. Нет, серьёзно. Я стоял перед зеркалом, чувствовал себя пингвином на собеседовании в зоопарк, а Архипыч порхал вокруг, поправляя фалды.
— Хороши, барин, — Архипыч отступил на шаг, любуясь результатом с видом Микеланджело, закончившего потолок Сикстинской капеллы. — Чистый европеец. Хоть в Париж, хоть к самому Бонапартию.
Но результат меня порадовал. Фрак, надо признать, сидел безупречно. Тело молодого графа носило штатское с той же естественной грацией, как и мундир. В зеркале отражался элегантный молодой щёголь — тёмный фрак, светлый жилет, белоснежный галстук, завязанный каким-то немыслимым узлом. Архипыч потратил на этот узел всего два дубля — прогресс, учитывая утренние восемь. Видимо, мы оба учились на ошибках.
К сожалению, оба — на своих
Переодевшись, я все в том же родительском шарабане поехал на Мойку. Контора Российско-Американской компании располагалась на Мойке, в солидном каменном особняке с колоннами.
Войдя, я немного оторопел. Ожидал увидеть чинное присутственное место с благородной тишиной и скрипом перьев, а получил Казанский вокзал в час пик. Разве что пахло здесь не беляшами, а плавленым сургучом и какими-то шкурами.
Несмотря на глубоко послеобеденное время, приёмная оказалась забита под завязку. От бородатых купцов в долгополых сюртуках несло чем-то густым, звериным — явно пушные воротилы с Аляски. Флотские офицеры с профессиональным презрением к штатским смотрели на всех так, будто прикидывали их скорость в узлах при попутном ветре. Немцы ожесточённо размахивали скрученными чертежами, поставщики трясли образцами парусины. В углу застыла группа персов в шёлковых халатах, похожая на делегацию инопланетян, а рядом синхронно кланялись два китайца, стоявшие в этой позе, судя по лицам, часа три.
Гомон стоял невероятный. Кто-то надрывался по-немецки так, словно обсуждал конец света, (отличный выбор языка для этой темы), кто-то вопил: «Найдите приходный ордер, чёрт вас дери!», а секретари метались, как запаренные официанты на банкете.
Не без труда я пробился к главному церберу — напудренному толстяку за конторкой.
— Граф Толстой его превосходительству камергеру Резанову. По делу экспедиции.
Толстяк окинул меня — молодого щёголя во фраке — тоскливым взглядом: «Ещё один». Но стоило мне молча положить на конторку предписание, рожа его стремительно прояснилась. Государственная печать чудесно превращает «пошёл вон» в «прошу, сударь». Очень сильное колдунство, очень.
— Сейчас доложу! — сообщил секретарь и исчез за дверью. Вернувшись, сообщил:
— Пожалуйте, сударь. Третья дверь по коридору.
Купцы проводили меня завистливыми взглядами, персы не шелохнулись, а китайцы на автомате отвесили очередной поклон.
В кабинете Резанова царил такой же бардак, как и во всей конторе.Огромный стол утопал в картах Тихого океана, изрисованных синими пятнами и красными пунктирами маршрутов. По краям высились стопки смет и японские словари с иероглифами, похожими на автографы пьяного паука. В углу громоздились коробки с каким-то барахлом.
Посреди этого бедлама сидел измотанный господин лет сорока, с вытянутым лицом и скошенным подбородком — типичный результат генетических экспериментов аристократии. Короче, нихрена не Караченцев — обычный придворный со следами вырождения на челе.
Но глаза его, живые и бойкие, говорили, что передо мной — человек, что тащит на горбу многомиллионный проект и скорее сдохнет, чем отступит. Я видел такие глаза у себя в зеркале в девяносто восьмом, когда голыми руками выгребал из-под обломков дефолта. Таких людей нельзя недооценивать: они либо сворачивают горы, либо ломают шеи.
— Толстой? — камергер мазнул по бумагам взглядом, левой рукой ставя подпись, а правой перекладывая карты. — Живописец? Из Академии?
— Так точно, ваше превосходительство.
Живописец. Ага. С факультета рисования картошки с ушами.
Резанов прищурился. — Пётр Александрович хвалил вашу работу. Кто был наставником? Угрюмов? Акимов?
Ну, начинается…. Этот тип, похоже, любит поболтать ни о чем. То есть, об искусстве.
Ладно, если нихрена не знаешь — говори уверенно и обтекаемо. Я это со школьной скамьи уяснил.
— Я больше по естественной манере. Природа — лучший учитель. — произнес я, пожимая плечами.
— Романтик, стало быть, — мой будущий начальник чуть усмехнулся. — Что ж, натуры вам будут в избытке. Скажите хоть, кого из мастеров цените? Рубенс? Ван Дейк? Или вы предпочитаете итальянскую школу?
Рубенс. Это я знал. Толстые голые тётки. Много. В Эрмитаже видел. Потом — на яхте у одного знакомого олигарха. Ту же самую картину.
— Рубенс велик, спору нет — с чувством сказал я. — Но для работы в экспедиции важно работать в ээээ…. реалистичной живописной манере. Виды берегов и гавани требуют твёрдой руки, а не вдохновения.
Мое словоблудие, как ни странно, сработало. Резанов удовлетворено кивнул.
— Вы вообще представляете, граф, куда плывёте?
— В общих чертах, сударь. Япония, Русская Америка…
Что тут началось! Усталый чиновник исчез, уступив место одержимому проповеднику. Он подлетел к карте и начал тыкать в неё пальцем с энтузиазмом полководца, готовящего Канны.
— Именно! Япония — только начало! Открытие торговли! Сёгун нас ждёт!
Хрен тебе, — подумал я. Япония заперлась на все замки, как я в своей квартире в Пномпене. Не выйдет ничего из твоего посольства.
Но перебивать не стал. Спорить с начальством — что ссать против ветра. Контрпродуктивно-с. Плавали, знаем.
— Но главное — вот! — он ткнул в густую синеву между Камчаткой и Америкой. — Русская Америка! Бобры, граф! Каланы! Знаете, сколько стоит шкурка в Кантоне? Сто рублей серебром! А их там — миллионы!
Вот тут у меня сразу зачесались ладони. «Монополия» и «миллионы» в одном предложении — это прям музыка сфер. Слушал бы и слушал!
— Мы построим империю на Тихом океане! — фантазии Резанова набирали мощь. — Русские фактории в Кантоне! Выдавим англичан и голландцев! Вы плывёте делать историю. Готовы?
— Всегда готов, ваше превосходительство.
Не почуяв подвоха в пионерском ответе — до пионеров оставался еще век с лишним –камергер удовлетворённо кивнул, вернулся за стол и — щёлк! — снова превратился в усталого чиновника с красными глазами.
— Сейчас зайдите к Харитону Митрофанычу, секретарю, встаньте на довольствие при посольстве. Завтра поутру езжайте в Кронштадт. Явитесь на «Надежду» к Крузенштерну. Я прибуду перед самым отплытием, тут дел невпроворот. Засим — не смею вас задерживать!
Ну, вон, так вон. Коротко поклонившись, я тихо, не хлопая дверью, вышел.
В приемной я вновь подошел к запаренному толстяку.
— Николай Иванович приказал встать у вас на довольствие!
— Извольте! — Толстяк сцапал предписание и начал читать, нацепив на нос очки. Впился в бумагу, шевеля губами. Потом поднял на меня маленькие, внимательные глазки.
— По росписи ваше жалование положено триста сорок рублей-с. Задаток можете получить сейчас. Возьмете?
Услышав благословенное слово «задаток», я усиленно закивал.
— А пачпорт разрешите-с? Порядок есть порядок, ваше сиятельство. Без документа — никак-с.
Вот тут я завис. Паспорт. Мать твою! Вот тебе и попал в экспедицию. В паспорте — имя, отчество, полное описание. Там чёрным по белому: «Фёдор Иванович», а не «Фёдор Петрович». Даже этот насмерть замученный бюрократ увидит нестыковку!
Глава 4
Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства — и ты под подозрением. Две секунды — и ты враг.
— Разумеется, — я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула золотая монета, которая как-то сама оказалась вложенной между сложенными листами паспорта.
Мозг заработал на бешеных оборотах. В таких ситуациях правило одно: не мешкай. Секунда замешательства — и ты под подозрением. Две секунды — и ты враг.
— Разумеется, — я небрежно полез во внутренний карман. Достал паспорт. Вместе с ним, будто случайно, из кармана выскользнула серебряная монета, как-то сама оказавшаяся между сложенными листами паспорта.
Положил всё это на конторку и сделал всё, что нужно в такой ситуации: посмотрел толстяку прямо в глаза. Спокойно, не мигая, с лёгкой, доброжелательной скукой человека, ничего нечего закрывать и некуда торопиться.
Харитон Митрофаныч опустил взгляд на паспорт, развернул его, тут же увидев монету. Пальцы его привычно, с ловкостью фокусника, подхватили серебряный блин и отправили в карман. Затем Харитон Митрофаныч начал внимательно вчитываться в строки, шевеля губами.
— Побыстрее, любезный, — бросил я капризным, чуть раздражённым тоном, давая понять что дал денег не для того чтобы ждать.
Поняв намек, толстяк засуетился.
— Всё в полном порядке, — секретарь захлопнул паспорт, явно не прочитав в нём ни одной строчки, и с неожиданной прытью поднялся. — Сию минуту доложу его превосходительство!
Исчез за дверью. Вернулся через минуту с приторной улыбкой и тощей пачкой каких-то стремного вида бумажек:
— Пожалуйте, сударь. Задаток, сто пятьдесят рублей-с. Жалованье и кормовые на плавание. Распишитесь в ведомости. Остальное вознаграждение — у казначея экспедиции, господина Фоссе.
Отлично. Потратил один рубль, получил полторы сотни. Чисто, быстро и без лишних вопросов. В девяностых это называлось «решить вопрос на входе».
«Вот так вот! Молодость и храбрость города берет! — думал я, выходя на улицу.
Мойка блестела на солнце. Воздух казался бы нектаром, если бы не несло конским навозом и гниющей рыбой.
«Ну что же», — размышлял я, глядя на ползущие по реке баржи. «Мой план сработал безупречно. Резанов проглотил „живописца“, не жуя. Никто не стал сильно разбираться, проверять дипломы, сличать отпечатки пальцев. Осталось собрать вещи, взять бабки и свалить в Кронштадт.
Прощай, столица. Здравствуй, деревянный гроб на три года».
Кстати, о бабках. Выйдя, я все еще сжимал в руке пачку ассигнаций. Надо сказать, вид их вызвал крайнее недоумение. Серьезно? Это — деньги?
В руках у меня лежали здоровенные — раза в два больше привычной банкноты — квадратики плотной желтоватой бумаги. Ни портретов, ни красивых картинок — просто грубый шрифт и подписи кассиров. Причем, судя по всему, расписывались местные кассиры вручную, на каждом листе отдельно.
И напечатано всё было исключительно с одной стороны! Оборот девственно чист, хоть стихи пиши, хоть пулю расписывай. Твою мать. Да с такой защитой от подделок в мое время любой армянский кооператив наштамповал бы их тиражами «Правды».
Засовывая эти лопухи в карман, я вдруг почувствовал, что оцарапал обо что-то палец. Хотел было поглядеть, но тут…
— Федька!
Прямо над ухом вдруг раздался такой зычный клич, что я вздрогнул. Обернувшись, увидел… корнета Вяземского! Облаченный в белый кавалергардский мундир, он гарцевал куда-то на отменном вороном жеребце.
— Я тебя везде ищу! — продолжал тот. — Заезжал к вашим, там прислуга сказала, что ты поехал сюда, на Мойку. Ну что, брат, рассказывай, сошла тебе вчерашняя шалость с Дризеном?
— Какое там! На три года высылают, куда Макар телят не гонял!
Корнет изменился в лице.
— Неужели? И куда?
— Не поверишь. В самую Америку!
Недоумение на лице кавалергарда постепенно сменялось догадкой.
— С экспедицией поплывешь? Однако! Вот это ты попал в случа́й!
— Точно. Ты догадлив, как дельфийская Пифия!
— Так что же ты сразу не сказал! Этакое событие, — и молчишь! Когда отплываешь?
— Завтра.
— Мердэ! Федька, ты остолоп! А как же отвальная? Или ты думаешь, Лейб-гвардии Преображенский полк отпустит тебя просто так? Нет, мон шер, это решительно невозможно.
От возбуждения Вяземский так сдавил бока своего коня, что он начал козлить.
— Значит так, граф Федор Иваныч: вечером — проводы героя-мореплавателя. Снисходя к твоей бестолковости, я так уж и быть сам уведомлю всех твоих друзей и полковых товарищей. Место сообщу дополнительно. О`ревуар!
И, дав шенкелей, корнет ускакал. Внутри меня снова приятно щёлкнуло. Старый Ярослав бы десять раз подумал, а этот молодой отморозок внутри уже кричал «погнали!»
Когда звон подков затих вдали, я запрыгнул в отцовскую карету и крикнул кучеру Илюшке:
— Гони на Моховую!
***
Весь в радужных раздумьях, вернулся я в отчий дом. Семья ждала в гостиной. Атмосфера — чистые поминки, только кутью на стол еще не метнули. Матушка тихонько подвывала в батистовый платок, сестрица Вера мимикрировала под обои. Только батюшка держался молодцом.
— Ну все! Завтра отбываю в Кронштадт! — сообщил я, едва я переступил порог. — В экспедицию. На три года.
Матушка выдала крещендо.
— Не плачь, графиня Анна Федоровна! Нечего ему дома сидеть, пора проветрить молодца. С ним поедет Архипыч, — заявил отец. — Дворянину без слуги не пристало. Да и присмотр за этим обормотом нужен.
Бедный Архипыч, стоявший у дверей с подносом, пошатнулся. Поднос жалобно звякнул.
— В… в окиян? — просипел старик, стремительно меняя цвет лица с привычно-серого на нежно-зеленый. — К язычникам? На погибель?! А ежели кит проглотит?! Иону-то Господь извлек, а нас — кто?
— Не проглотит, у них горло узкое, — машинально ответил я.
— Откуда ж вам знать-то, батюшка? Вы что ж, с китом глаголить изволили? — парировал слуга.
Я ничего не ответил — курс морской биологии для крепостных в мои планы не входил.
— Иди собирайся, старый дурак! — рявкнул сенатор.
Начались сборы. В раскрытые пасти сундуков полетели рубашки, панталоны, сюртуки и прочий скарб. Архипыч увлеченно командовал парадом, до исступления уминая в сундуки то медвежью шубу, то непромокаемый плащ.
В разгар сборов ко мне подошел батюшка Иван Андреевич.
— Пойдем-ка, Федя, потолкуем в сторонке — многозначительно произнес он. Немного недоумевая, я пошел за ним.
Зайдя в кабинет, отец выдвинул ящик секретера:
— Держи, Федя, вот тебе на дорогу. Понимаю, немного, но более — никак не могу: имения наши, сам знаешь, все уже заложены.
С этими словами он выдал мне пачку ассигнаций.
— Тут тысяча триста. При условии разумной траты тебена три года хватит. Столоваться будешь при посольстве, а на прочие траты, даст Бог, будет достаточно. Ассигнатами не вези: в заграницах от них толку нет. Купи лобанчики или империалы. А то, хочешь, вексель Англицкого банка — в Копенгагене обналичишь.
Взяв пухлую пачку банкнот, я поклонился.
— Спасибо, батюшка!
— И вот еще что, — слегка смешавшись, произнес отец, доставая из кармана небольшой серебристый предмет. — Вот часы тебе на память. Пусть не золотые, серебро. Но зато — Брегет. Ход точный.
Вложив в мою руку гладкий округлый корпус, Иван Андреевич растроганно посмотрел на меня и вышел. Задумчиво подбрасывая в ладони пачку ассигнаций, я вернулся в свой мезонин, где Архипыч как раз заканчивал сборы.
— Ну вот, кажись, и всё, — старик захлопнул последний сундук, выпрямился, утёр пот со лба и перекрестился. Куда ж без этого.
— Готово, барин. Всё, что надобно православному человеку для погибели в океане.
— Для путешествия, — поправил я.
— Я и говорю — для погибели, — невозмутимо повторил Архипыч.
— Ну, ступай тогда. Заказывай заупокойную. Нужен будешь — позову!
— Воля ваша, скажете — так закажу! — с легкой обидой заявил слуга. Тут его взгляд остановился на серебряных часах у меня в руке.
— Это что же, Федор Иваныч, батюшка вам часы пожаловал? Извольте, я их почищу!
— Бери. Только быстро.
Пока Архипыч полировал серебро, я, присев на кровать, пересчитал деньги. И тут снова почувствовал, что чем-то укололся.
Резко, больно, как оса. На подушечке указательного пальца набухла алая капля.
Что за хрень?
Поднёс руку к свету заходящего солнца в окне. Присмотрелся. На одном из перстней, в хитром углублении оправы, пряталась игла. Крошечная, короткая, почти невидимая. Если не знаешь — ни за что не найдёшь. Ювелирная работа.
Первая мысль: яд. Кольцо Борджиа. Какая-нибудь средневековая дрянь для устранения конкурентов за обеденным столом. Пожал руку — уколол — через три дня похороны. Изящно, бесшумно, и алиби железное: «Понятия не имею, ваша честь, он сам как-то…». И тут же была отброшена как бредовая.
А вот вторая мысль оказалась правильной. Про такие штуки я слышал. «Шулерское кольцо». Приспособа для крапления карт.
Принцип — элементарный. Берёшь нужную карту и незаметно давишь шипом на лицевую сторону. На поверхности «рубашки» остаётся крохотный бугорок. Глазом не увидишь, разве что под определенным углом. Зато подушечкой пальца нащупаешь моментально. Потом, когда колода тасуется и раздаётся, ты вслепую находишь меченые карты.
Откинувшись на спинку стула, я от души расхохотался.
— Федя, ты жук! — выдавил я сквозь смех. — Вот тебе и граф, вот тебе и дворянин, вот тебе и честь фамилии…
Правда, есть одно «но». Сам я мошенничать в карты не умел. Знал все эти приемы, но больше… теоретически.
Зажмурившись, попробовал вызвать воспоминания реципиента. Поначалу дело не шло. Я уж было отчаялся, но тут пришла в голову отменная мысль. Когда мы вчера буянили, меня явно крыло с выпивки: чем больше я опрокидывал в себя, тем меньше во мне оставалось беглого коммерсанта Ярослава Поплавского и тем больше — графа Федора Толстого. Значит, надо задуплить. Повторить эксперимент!
— Архипыч! — позвал я, возвращаясь в свою комнату. Старый слуга был здесь. Пыхтя, он пытался закрыть здоровенный кованый сундук.
— У нас есть что выпить?
— Ну, как же, конечно, есть-с. Вот в этом сундучке у нас дюжина мадеры, а тут, извольте видеть, ямайский ром…
— Понятно. Ну, что упаковано, пусть остается. Притащи-ка, пожалуй, шампанского из буфета. Есть шампанское?
Охая и крестясь, Архипыч отправился вниз по лестнице. Вернулся он с пузатой бутылкой с высоким горлышком и бокалом.
— Цымлянское-с — извиняющимся оном произнес он.
— Цымлянское так цымлянское. На безрыбье и хлорка — творог.
Бутылка выглядела так, будто ее выдувал слепой стеклодув в состоянии глубокого похмелья: кривоватая, пузатая, из толстенного темно-оливкового, почти черного стекла. Плюс — корковая пробка, намертво притянутая к горлышку суровой бечевкой крест-накрест и запечатанная сургучом.
Взяв со стола нож для бумаг, я сбил сургучную блямбу и подрезал бечевку.
БАБАХ!
Пробка тотчас же вылетела с таким пушечным грохотом, что Архипыч сдавленно пискнул и истово перекрестился, ожидая, видимо, что следом из горлышка полетит шрапнель. Под лепным потолком повисло облачко сизого дымка, а из бутылки лавой поперла густая, темно-рубиновая, сладко пахнущая пена.
Я ловко подставил бокал. Местное донское игристое оказалось тяжелым, плотным и било по шарам не хуже элитной «Вдовы Клико».
— Отлично, — я сделал изрядный глоток, чувствуя, как по жилам разливается тепло. — А теперь, Архипыч, принеси мне колоду карт.
Старик, бормоча что-то под нос, зажег шандал и положил передо мной запечатанную колоду.
Вскрыв одну из колод принялся тасовать карты. Возможно, Федькина мышечная память поможет мне вспомнить кое-какие приемы!
Поначалу ничего не происходило. Пробовал разные виды тасовок, несколько раз небрежно сдал карты на стол. Пальцы чувствовали плотный французский картон как родной, двигались уверенно, но в голове стояла мертвая тишина. Никаких озарений.
Тогда я решил поднять ставки. Ложная тасовка. Довольно сложный «вольт». Сделал переброс так, чтобы верхняя половина колоды якобы ушла вниз, а на деле ювелирно вернулась на свое место. Руки молодого графа выполнили движение мягко, текуче, без малейшего затыка. И тут…. в висках ощутимо кольнуло. Перед глазами на секунду вспыхнуло зеленое сукно, оплавленные огарки свечей и чья-то багровая, потная физиономия напротив. Воспоминания заворочались, просыпаясь.
Тогда, опрокинув еще бокальчик Цымлянского, я пошел ва-банк. «Сдача с низов». Высший, недосягаемый пилотаж карточного шулера. В моем двадцать первом веке этот чертов прием мне так и не дался —не хватало гибкости суставов, карта предательски цеплялась, выдавая кидалово с потрохами.
Глубоко вздохнул. Придвинул вверх большой палец к карте, пытаясь выдернуть нижнюю карту вместо верхней.
Карта предательски чиркнула о край колоды и застряла. Дёрнул сильнее — она вылетела боком, крутанулась в воздухе и шлепнулась на стол рубашкой вверх. Весь фокус — коту под хвост. За настоящим карточным столом в меня бы уже примеривались канделябром.
Чёрт. Мозг — вот препятствия. Слишком много я думаю: контролирую каждый сустав, каждый миллиметр движения. Пальцам Феди нужна свобода. Они должны работать самостоятельно, без присмотра.
Опрокинул ещё бокал цимлянского. Выдохнул. Закрыл глаза. Перестал думать. Просто дал рукам сделать то, что они умеют.
Сдвинул верхнюю карту с большим пальцем — а средним, молниеносно, неуловимым скольжением, выдернул нижнюю. Тишина. Ни шороха, ни звука. Карта легла на стол естественно и легко, как будто так и было задумано. Федя — гений. Но только тогда, когда Ярослав не лезет ему под руку.
И в ту же секунду меня накрыло.
Плотина в мозгу рухнула, смывая барьеры. Память Толстого обрушилась на меня ревущей лавиной. Я вспомнил всё!
Как сидел за ломберными столами в лучших особняках Петербурга, метал банк в фараон, кропя колоду перстнем. И хладнокровно, с легкой полуулыбкой, раздевал до исподнего заезжих провинциальных помещиков и горячих гвардейских юнцов.
Нет, поручик Толстой не был азартным дурачком, спускающим состояние. Федя был гением. Шулером от бога. Моцартом зеленого сукна.
Чужое воспоминание отхлынуло, и я откинулся на спинку стула, со счастливым вздохом допивая цимлянское. Шикарное наследство мне досталось!
С таким талантом в руках, с этим великолепным глазомером и девственно белыми рубашками карт Тихий океан переставал казаться унылой ссылкой. Он превращался в непаханое поле для сбора богатого урожая!
***
Пока я кайфовал, заскрипела лестница и в дверь постучали.
— Кто там?
Вошел Архипыч. Под мышкой у него был зажат небольшой ящик, в руках — записка.укоризненно покачивая головой, протянул записку.
— Вашему сиятельству-с. От господина корнета Вяземского. Пистолеты вот, прислали, с которых вы стреляться изволили. И еще записка. Ооох, грехи наши тяжкие… Опять небось, нарежетесь в зюзю!
Развернул. Почерк размашистый, буквы пляшут, строчки ползут вверх — явно писал навеселе верхом на лошади, что для гвардейца было нормальным агрегатным состоянием.
«Дражайший Федя! Завтра ты отбываешь к чертям на кулички, а мы, твои верные друзья и соратники, не можем отпустить тебя без приличных проводов. Нынче в ресторации Талона собралась вся наша компания. Уже ждём тебя. Без отказу! Твой Вяземский».
Отлично. Отвальная — святое дело. Последняя ночь в столице — не то время, которое стоит тратить на семейные ценности. К тому же время можно провезти с пользой. На гулянках часто устраивают азартные игры. В свете открывшегося мне откровения это очень интересное дело!