Приключения Пиноккио. История деревянной куклы

VI

Пиноккио засыпает, водрузив ноги на жаровню с углями и утром просыпается без ног.

На самом деле это была, без всяких преувеличений, воистину адская ночка. Гром гремел, как сумасшедший, молния сверкала так, как будто небо пылало огнём, и холодный ветер, бешено свистя, поднимал огромные облака пыли, заставляя визжать и скрипеть все деревья в округе.

Но тут он нашел всё темным и пустынным. Лавки были закрыты. Двери домов – на засовах, закрыты, на дверях замки, окна закрыты, и на улице не было даже паршивой собаки. Теперь это была воистину страна мёртвых.

Тогда Пиноккио, охваченный отчаянием и голодом, прильнул к какому-то дверному звонку и начал дребезжать и греметь звонком во все тяжкие, говоря про себя:

– Авось какая-нибудь псина заскулит!

Ворота заскрипели, и тут он вперился в старикашку, с ночным колпаком на голове, который кричал вне себя от ярости:

– Кого тут принесло? Что ты шляешься в неурочный час?.

– Прелюбезнейший сударь, не знаю, как вас там…! Вы не могли бы дать мне немного хлеба?

– Подожди, я скоро вернусь, – заговорчески ответил старик, полагая, что ему придется иметь дело с кем-то из этих мерзких мальчишек, которые развлекаются по ночам, звоня в колокола домов, чтобы не давать покою к людям, которые спокойно спят.

Через полминуты окно снова открылось, и знакомый, скрипучий голос обычного старикашки крикнул Пиноккио:

– Фэтти! А ну, стань под окно и подставь шляпу!

Пиноккио, у которого пока ещё не завелось своей шляпы, доверчиво подошёл ближе и протянул руку, и даже не понял, как его окатил целый вал холодной воды, который залил его всего, с головы до ног, как будто он был увядший горшок герани.

Он побрёл назад и вернулся домой весь мокрый, как цыплёнок, окончательно прибитый усталостью и голодом. И потому, что у него не было больше сил стоять на месте, он сел, уперев мокрые, согнутые ноги над котлом, полным горящих углей.

И так он и заснул, и во сне ноги, которые были, как мы все помним, деревянными, загорелись у него, и стали обугливаться, и так обугливались до той поры, пока не превратились в золу.

А Пиноккио спал и так храпел, словно у него были запасные ноги. Наконец на рассвете он проснулся, смотрит, кто-то молотит кулаком в дверь. – Кто там? – спросил он, зевая и тараща глаза.

– Это я! – ответил низкий голос.

Этот голос был голосом Джузеппо.

VII

Джузеппо возвращается домой и даёт марионетке завтрак, который бедняга припас для себя.

Бедный Пиноккио, у которого всегда были глаза во время сна были широко открыты, так и не заметил, как сгорели обе его ноги. Как только он услышал голос своего отца, он спрыгнул с табурета, чтобы бежать и вытащить кол из дверного засова, но вместо этого, после двух или трёх шатаний, он с таким грохотом упал на пол плашмя, как будто с пятого этажа сбросили мещок с деревянными ложками.

– Открой! – крикнул Джузеппо с улицы.

– Дедулька, я не могу… – отвечала марионетка, плача и всё время падая на пол.

– Почему ты не можешь?

– Потому что мои ноги съели!

– А кто их тебе съел?

– Кот! – сказал Пиноккио, видя, как кошка, стоявшая перед ним, забавляется тем, что играет с какой-то щепкой.

– Открой, говорю! – повторил Джузеппо, – Открой сейчас же! Если не откроешь, я приду домой, я задам тебе перцу!

– Я не могу стоять, поверьте мне! О! Бедный я! Бедный! Несчастный! Я всю жизнь буду ползать коленках!

– Джузеппо полагая, что всё это нытьё-очередная уловка этого жулика, и подумал, что хорошо бы покончить с этим, и, взобравшись на стену залез в дом через окно.

С самого начала он хотел обрушить на негодника всю свою ярость, но потом, когда он увидел своего Буратино, распростёртого на земле и оставшегося без ног, он сразу смягчился, он сразу же взял его на руки, стал целовать его и тысячу раз приласкал и облобызал его, и наконец нашёл в себе силы сказать, всхлипывая:

– Пиноккьюшка ты мой! Как ты умудрился пожечь свои ножки?

– Не знаю, отец святой, но поверьте, это была адская ночь, и я буду помнить о ней до конца жизни. Гром гремег, молния сверкала, и я был очень голоден, а когда говорящий Сверчок сказал мне: «Тебе и так хорошо! Ты был плохим и заслужил это!», а я сказал ему:" Держись, Сверчок!…», а он сказал мне: «Ты марионетка, и у тебя деревянная голова!», а я схватил молоток и швырнул его в него, и он умер, но это его вина была, потому что я не хотел убивать его, смотри в оба, тут я поставил сковородку на горящие угли котла, но цыпленоку бежал и сказал:" До свидания! Чмоки-чмоки и тысяча поцелуйчиков!» А голод всё рос, поэтому этот старичок в ночном колпаке, глядя в окно, сказал мне:" Поди и подставь шляпу», а я так и остался с этой водой на голове, потому что просить хлеба – это не позор, не так ли? Я сразу же вернулся домой, и потому, что был голоден, как акула, положил ноги на котёл, чтобы поскорее высушить их, и вы вернулись, и я нашёл их сожжёнными, а между тем голод у меня по прежнему есть, а ног у меня больше нет! Нет их!… Их!… Их!… Их!…

И бедный Пиноккио начал плакать, рыдать во весь голос и пыхтеть так громко, что его слышали на расстояния пяти миль.

Джузеппо, который из всего этого громкого бреда понял только то, что марионетка чудовищно проголодалась, вытащил из кармана три груши и, вручив их Пиноккио, сказал:

– Эти три груши должны были быть моим завтраком, но я охотно отдаю их тебе, Пиноккио! Съешь их, пока столяр будет тебя чинить!.

– Если ты хочешь чтобы я их съел, сделай милость – почисти их!

– Почистить их? – удивленно возразил Джузеппо, – Я бы никогда не поверил, мой мальчик, что ты такой разборчивый и такой придира? Плохо! Ты просто какой-то изнеженный барчук, а не деревянная кукла! Привереда эдакий! В этом мире, с детства нужно привыкать есть всё, что тебе дают, потому что никогда не знаешь, что может случиться с нами. Случаев всяких много!… – Как хорошо ты сказал! – согласился Пиноккио – Можно, я запишу за тобой? Но что бы ты не сказал, я никогда не буду есть фрукты, которые не очищены! Заруби себе это на носу, старина! Я не могу страдать от такой жёсткой кожуры!

И вот добрый человек Джузеппо, вынув нож и вооружившись ангельским терпением, очистил три груши и положил их на один угол стола, а всю кожуру на другой угол стола.

Когда Пиноккио в два укуса сожрал первую грушу, он хотел выбросить сердцевину, но Джузеппо удержал его руку, пытаясь втолковывать ему:

– Не выбрасывай шкурки: всё в этом мире может когда-нибудь понадобиться!

– Ну, я сердцевину на самом деле не ем принципиально!… – воскликнула наглая марионетка, обернувшись и перекосившись, как последняя гадюка.

– Кто знает! Много всего на свете!… – повторил Джузеппо, пытаясь не взорваться от ярости.

Но, как бы то ни было, в итоге все три сердцевины груш вместо того, чтобы быть выброшенными в окно, были аккуратно сложены на угол стола в компании грушовых шкурок.

Съев, или, лучше сказать – слопав, или ещё лучше – сожрав три груши, Пиноккио сделал чудовищный зевок и заныл:

– Бятянь! А я ничуть не наелся!

– Но мне, мой мальчик, больше нечего тебе дать!

– Нечего? Как это может быть – ничего? Ты шутишь?

– У меня остались только эти шкурки и косточки от груш.

– Ну, ты и фрукт, батя! – сказал Пиноккио, – И мне что? Терпеть? Ладно! Если больше ничего не найдёшь, я сожру кожуру!

И начал жрать. Сначала он слегка приоткрыл рот, показывая, как он недоволен невкусным блюдом, но потом одну за другой он в один присест закинул в пасть всю шелуху, а после шелухи и сердцевину вместе с костями, а когда закончил пиршество, радостно хлопнул руками по животу и сказал злорадно:

– Да! Теперь всё в порядке!

– Видишь ли, – заметил Джузеппо, – Ты ведь сейчас должен согласиться, что я был прав, когда говорил тебе, что не надо быть слишком софистичным или слишком изнеженным в своих пристрастиях и вкусах. Дорогой мой, никто никогда не знает, что может случиться с нами в этом мире. Много случаев… —

VIII

Джузеппо приделывает новые ноги Пиноккио и продает свою собственный плащ, чтобы купить ему Букварь.

Не успел Деревянный Человечек насытиться и избавиться от мук голода, как тут же начал биться и плакать, потому что ему захотелось заполучить пару новых ног.

Но Джузеппо, чтобы наказать его за все его фокус ы и проделки, полдня не отзывался на его нытьё и рёв, а затем он сказал:

– А с какой стати я должен делать тебе новые ноги? Может быть, для того, чтобы увидеть, как ты снова сбегаешь из дому? -Обещаю вам, – всхлипывая, сказала марионетка, – что с сегодняшнего дня я буду добр.…как устрица! -Так говорят все малолетние дети, когда им требуется чегото дабиться от взрослых! – покачал головой Джузеппо. -Клянусь честью… Я свято клянусь… Я обещаю вам, что пойду в школу, буду учиться так прилежно, что меня завалят золотыми медалями! -Все детки вешают такую лапшу на уши, когда им надо чего-нибудь добиться! Эти россказни мне все уши проели! -Ну, я не такой, как другие ребята! Я лучше всех, и всегда говорю правду. Я обещаю вам, Святой Отец, что научусь искусству, и что я буду утешением, посохом и основным подспорьем вашей благородной старости. Джузеппо, хотя и соорудил на лице выражение разгневанного тирана, в глазах его, полных слёз, таилось совсем другое, а сердце его буквально заходилось от жалости по бедному Пиноккио, который был в таком плачевном состоянии. Поэтому он больше ни о чём с ним не говорил, а, взяв в руки инструменты и два куска сухой древесины, со всем своим усердием приступил к работе. И менее чем за час ноги были пготовы: две стройные ноги, сухие и ладные, такие, какие могут быть вылеплены только гениальным художником.

Тогда Джузеппо сказал марионетке:

– Закрой глаза и поспи!

И Пиноккио закрыл глаза и притворился спящим. А в то время, когда он притворялся спящим, Джузеппо возился с небольшим количеством костного клея, расплавленным в яичной скорлупе, вот он и приклеил его тело к ногам на месте и приклеил их так хорошо, что даже ни одного шва не было видно.

Как только Деревянный Человечек осознал, что у него снова появилось две ноги, он тут же спрыгнул со стола, где лежал, и принялся кувыркаться и выделывать сальто, и сделал их тысячу штук, не меньше, как человек, обезумевший от радости.

– Чтобы вознаградить вас за то, что вы сделали для меня, – сказал Пиноккио своему деду, – я хочу немедленно пойти в школу.

– Хороший парень! Откуда у тебя, мой мальчик, такие правильные мысли? – Но чтобы пойти в школу, мне нужно немного приодеться.

Джеппетто, который был беден и не имел ничего за душой и ни гроша в кармане, тогда сделал ему платье из цветочной бумаги, пару башмаков из дубовой коры и небольшой колпак из хлебного мякиша. Пиноккио сразу же бросился бежать к котелку с вобой, чтобы увидеть своё отражение, и остался так доволен собой, что сказал, прихорашиваясь:

– Я в шоке! Ну, просто настоящий джентьмен!

– Действительно! – возразил Джузеппо, – Это так, но надо иметь в виду, что джентльменом человека делать не красивый наряд, а чистая одежда!

– Кстати, – не согласилась ушлая марионетка, – чтобы ходить в школу, мне всегда чего-то не хватает, и теперь у меня для этого кое-сего нет!

– То есть? -А вот где мой букварь? Я так по нему скучаю!

– Ты прав: но откуда мне его взять?

– Это очень просто: ты идешь к торговцу книгами и покупаешь его! -А как насчёт денег?

– У меня их нет.

– У меня тоже! – сказал добрый старик, делая вид, что это его не касается. А потом загрустил и закручинился.

Пиноккио, хотя и был весёлым мальчиком, тоже загрустил: потому что если уж случилось настоящее несчастье, то, что это несчастье понимают даже глупые мальчики.

– Терпение! – вскричал вдруг Джузеппо, вскочив на ноги; и, схватив в руки старую латаную-перелатаную шёлковую куртку, он напялил её на себя и выскочил из дома. Вскоре он вернулся, и когда он вернулся, у него в руке был Букварь для сына, но куртки у него его больше не было. Бедняга был в одной рубашке, а на улице шёл снег.

– А где же же куртка, дед?

– Продал.

– Почему ты её продал?

– Потому что мне было жарко!

Пиноккио понял этот ответ в полёте, потому что, не в силах сдержать порыв своей благодарности, тут же прыгнул на шею Джузеппо и начал целовать его.

IX

Пиноккио продает Букварь, чтобы пойти посмотреть кукольный театр.

Как только снег прекратился, Пиноккио засунул свой новенький Букварь подмышку и поспешил в школу. По дороге через его деревянную маленькую головёнку проносилось множество мелких иыслишек, и он сразу нафантазировал перед собой тысячи воздушных замков, один краше другого.

И, говоря о себе, он размечтался. – В школе я хочу первым делом научиться читать, во-вторых, сразу же за этим научусь писать, а завтра, клянусь честью, – складывать цифры! Потом, как только я разберусь с этими цифрами и разбогатею, я истрачу свои первые деньги на то, чтобы сделать моему дедуле красивый, дорогой подарок – я подарю ему самую дорогую суконную куртень! Нет, простите, а почему суконную? Чёрта с два! Я подарю ему новую куртень всю из золота и серебра и из блестящих пуговиц. И этот бедняга действительно заслуживает этого! Как-никак, из-за того, чтобы, короче говоря, чтобы купить мне книги и дать мне образование, он остался зимой в одной рубашонке с короткими рукавами! А тут такая холодрыга на носу! Только любящие отцы способны на такие несусветные жертвы! В то время, как Пи ноккио распинался в длинных речах и доводил себя до слёз трогательными рассуждениями, вдруг ему показалось, что он вдали услышал музыку, все эти дудки и барабаны: пи-пи – пи, пи-пи – пи, зум, зум, зум, зум.

Он остановился и прислушался. Эти звуки доносились откуда-то из-за длинной перекладины у дороги, ведущей к маленькой деревушке, построенной на берегу моря.

– Что это за музыка? Жаль, что мне кровь из носу надо тащиться в школу, а не то я бы… Какое-то время он так и оставался стоять, полностью озадаченный. Нкжно было принять разумное решение. А как его принять, когда тебя в разные стороны тянут разные соблазны. В любом случае, нужно было принять решение; или идти в школу или бежать слушать дудку крысолова. -Ладно! – сказал Пиноккио, – Я принял решение! Сегодня я иду слушать крысолова, а завтра в школу. На учёбу всегда есть время!

Сказав это, он пожал плечами, спрыгнул с перекладины и помчался дальше, как ветер бегом. И чем дальше он бежал, тем отчетливее слышался звук дудок и грохот бас-барабана: пи-пи – пи, пи – пи, пи-пи, зум, зум, зум, зум.

И вот он очутился посреди площади, полной народа, который толпился вокруг большого деревянного Шапито с раскрашенным тысячью цветов балдахином.

– Что это за балаган? – открыл рот Пиноккио, обращаясь к совсем маленькому сельскому мальчику, который смотрел на всё это завороженными глазами, засунув палец в нос.

– Прочитай афишу, на которой написано, и узнаешь.

– Я бы с удовольствием прочитал, но сегодня я ещё не умею читать.

– Браво, осёл! Тогда я тебе сам прочитаю. Так вот, на этой афише красными буквами, как огонь, написано: «БОЛЬШОЙ КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР» Большой Кукольный Театр… И давно началось представление? – Только что! – И сколько стоит билет на вход? -Четыре сольдо! Пиноккио, мгновенно воспылавший любопытством, тут же потерял голову и сказал, не стыдясь, маленькому мальчику, с которым разговаривал:

– Ты не одолжишь мне денег до завтра?

– Я бы с радостью отдал их тебе, – ответил ему паренёк, но сегодня я не могу дать их! -За четыре сольдо, я, так и быть, отдам тебе моя классную курточку!

– Т ты хочешь, чтобы я отдал ьебе четыре солько за цветную куртку из бумаги? Первый же дождичок превратит её в ничто!

– Хочешь, я дам тебе свои башмаки?

– Да, они классно сгодятся для растопки плиты!

– Сколько ты мне дашь за мой чудный колпак?

– Ха! Прекрасное приобретение! Очень хорошая покупка! Колпачок из хлебного мякиша! Стоит мне заснуть, и его у меня на голове сожрут крысы! Пиноккио даже привстал на цыпочках. Ну, что тут поделаешь. Колебался он, колебался, да и коль пошло такое дело – режь последний огурец, да ти рубапнул с плеча и сказал:

– Ты не дашь мне четыре сольдо за мой новый Букварь?

– Я ещё маленький, и мне запретили покупать всё, что угодно у других мальчиков! – ответил ему его маленький собеседник, у которого было больше здравого смысла, чем у него.

– Даю за букварь четыре полновесных сольдо! – крикнул старьёвщик, торговавший старым тряпьём и свистульками. Он случайно оказался при разговоре мальчиков и слышал всё, о чём они говорили. И через пару мгновений книга перешла из рук в руки. А вы помните, что как раз в это время бедный Джузеппо в одной рубашке и без тёплой куртки дрожал от холода, радуясь, что его сынок Пиноккио пошёл в школу с новым Букварём и наконец приобщится к грамоте и арифметике.

X

Театральные куклы признают своего брата Пиноккио и устраивают ему грандиозную вечеринку, но в самом прекрасном сесте появляется кукловоди пожиратель огня Муржафог, и Пиноккио ожидает плохой конец.

Появление Пиноккио кукольном театре оказалось поистие революционным событием.

Надо знать, что занавес был уже поднят, и комедия началась.

На сцене шукстрили Арлекин и Пульчинелла, которые беспрерывно ссорились друг с другом и, как полагается в таких случаях, всё время поносили друг друга и угрожали в любой момент обменяться грузом тумаков и пощёчин.

Вся почтенная публика надрывала животики, слушая склоки этих двух марионеток, которые бранились и оскорбляли друг друга с с таким энтузиазмом, талантом и верностью жизни, как будто были не деревянными куклами, адвумя разумными людишками, живущими в этом мире.

Вдруг что-то случилось, и Арлекин, бросив играть роль, и, повернулся к зрителям, простёр куда-то далеко руку и намекая на что-то, начал кричать трагическим голоском:

– С небосвода! Нет! Не сон! Пиноккио! Это он!

– Это действительно Пиноккио! – заорала Пульчинелла.

– Это он! – воскликнула госпожа Розаура, испуганно выглядывая из дальней кулисы сцены.

– Это Пиноккио! Это Деревянный Человечек! Пиноккио! – хором закричали все марионетки, выбравшись толпой из-за кулис.

– Это Кукла! Это наш брат Пиноккио! Ура Пиноккио!…

– Пиноккио, иди ко мне! – закричал Арлекин, – отдайся в в объятия своих деревянных братьев!

При таком ласковом приглашении Пиноккио ничего не оставалось, как выскочить из задних рядов и одним прыжком добраться до сцены. Ещё один прыжок, и он едва не уселсЯ на голову дирижёра. Её одна секунда и оттуда он брызнул на сцену.

Невозможно вообразить себе все обнимашки, целовашки, подмигашки, щипки и тычки, которые получил Пиноккио в доказательство искренней симпатии этого сообщесттва взъерошенных актеров и актрис этой драматической деревянной труппы.

Это зрелище было неописуемо трогательным, но тут зрители, которые сидели в зале, видя, что комедия буксует, встрепенулись и принялись кричать: «Мы хотим комедии! Комедию! Мы хотим комедии!»

Они орали так, что многие сорвали голос, но марионетки, вместо того, чтобы продолжить игру, только удвоили шум и вопли и, посадив Пиноккио на плечи, с триумфом понесли к краю рампы.

Тогда из-за кулис выскочил Кукловод, такой уродливый, страшный человечек, что все испуганно посмотрели на него. У него была чёрная, густая борода, как чернильные каракули, и такая длинная, что она спускалась с его подбородка до земли. Достаточно сказать, что, когда он шёл, он цеплялся за неё ногами. Рот его был широко разинут, как печь, а глаза были похожи на два фонаря из красного стекла, с горящим светом внутри. Он щёлкал большим хлыстом, сделанным из змей и лисьих хвостов, скрученных вместе.

При неожиданном появлении Кукловода все сморщились и застыли, как неживые: больше никто не вздрогнул. Было слышно, как летают мухи. Эти бедные марионетки, мужчины и женщины, дрожали, как беззащитные осенние листья на деревьях.

– Зачем ты пришёл в мой театр? – спросил Кукловод у Пиноккио, громыхая сиплым голосом, как вконец простуженный людоед.

– Милостивый государь! Поверьте мне, я ни в чём не виноват!…

– Хватит! Сегодня вечером я с тобой рассчитаюсь! Закончив пьесу, Кукловод пошёл на кухню готовить на ужин прекрасного молодого барашка, которого медленно вращал на вертеле, изредка принюхиваясь к восходившему дыму. Ему не хватило дров, чтобы закончить печь и подрумянить барашка, и он позвал Арлекина и Пульчинеллу и сказал им:

– Эй, вы! Принесите сюда ту марионетку, которая висит вон на том гвозде. Кажется эта кукла сделана из очень хорошей, сухой деревяшки, и я уверен, что, бросив её в очаг, я получу прекрасный огонь для моего жаркого!

Арлекин и Пульчинелла сначала колебались, но, испугавшись пристального взгляда своего безумного хозяина, повиновались, а затем вернулись на кухню, неся на руках бедного Пиноккио, который, извиваясь, как угорь, вытащенный из воды, отчаянно кричал: -Святой Отец! Отец мой, спаси меня! Я не хочу умирать, нет, я не хочу умирать!…

XI

Маньяфог принимается за чихание и милует Пиноккио, который затем спасает своего друга Арлекина от смерти.

Кукловод Маньяфог (а его звали именно так) производил впечатление страшного человека, и тут уж не поспоришь, особенно жуткой казалась его чёрная борода, которая с утробы матери покрывала всю его грудь до ног, но в глубине души плохим человеком он не был. Попробуйте-ка оценить, когда он увидел перед собой этого бедного Пиноккио, который бился и орал: «Я не хочу умирать, я не хочу умирать!», он тут же задрожал и захлебнулся от ярости, но, выдержав немного времени, в конце концов помиловал его, и в финале испустил громкий чих.

При этом чихании Арлекин, который до этого страдал и стоял согнувшись вдвое, плача и стеная, сразу повеселел лицом, и, наклонившись к Пиноккио, вдруг шепнул ему вполголоса:

– Мужайся, братец! Кукловод Маньяфог чихнул, а это знак того, что он пожалел тебя, и теперь ты спасён! Тут надо пояснить, что в отличие от людей, которые, когда жалеют и милуют кого-то, начинают пускать нюни, плакать или тереть красные глазёнки, Маджафрог просто начинал элементарно чихать! И если он чихнул в присутствии кого-то, это значило, что тому дозволено ещё пожить какое-то время! Весьма странный способ продемонстрировать своё доброе сердце, не правда ли?

Начихавшись вдосталь, Кукловод, приказал Пиноккио в своём жутко грубоватом стиле:

– Кончай плакать, тля! Не могу видеть чмошных нытиков! От твоего зубодробительного нытья у меня опять заныл живот! Ох, как закололо! Мать честная! Всё из-за тебя! Нет, у меня точно будет спазм! Вот он на подходе! Уже рядом! Почти… Почти… Этчи, э-чхи! Ап! Чхи! И он ещё два раза чихнул на бис.

– Будьте здоровы! – вежливо сказал Пиноккио.

– Спасибо! А твой отец и мать живы? – для проформы спросил Кукловод Маджафрог – Пожиратель Огня.

– Отец – да, а мама – не знаю… Никогда не сталкивался с ней!

– Кто знает, какое горе было бы твоему старому, бедному отцу, если бы ты сейчас расположился между этих жарких углей! Бедный старик! Мне так жаль его… Этчи, этчи, этчи, – Ап! Чхи! И он сделал еще три порядочных чиха, которые свидетельствовали буквально о натуральном приступе доброты.

– Будьте здоровы! – сказал Пиноккио.

– Не стоит беспокойства! Я ещё до конца не решил, что мне с тобой делать! Меня тоже надо пожалеть, потому что, как видишь, у меня больше нет дров, чтобы закончить печь этого чудесного жареного барашка, а ты, если сказать по-правде, был бы мне очень нужен! Но раз уж я пожалел тебя и моё милосердие столь безгранично… Так что придётся потерпеть до лучших времён! Ладно! Вместо тебя я поставлю под вертел какую-нибудь глупую марионетку из моей обширной коллекции. О-ля-ля! Жандармы! Ко мне!!!