Граница с Польшей. II часть

Я вновь поставил пластинку крутиться, заранее зная, что не буду прислушиваться к музыке. Это было нужно скорее для заполнения тишины. Первый конверт был вполне обыкновенный, настолько белый, что почти голубоватый. В правом нижнем углу на нем значилась темно-синяя бледная печать, поставленная достаточно криво, отчего мелкие буквы вокруг печати были почти нечитабельны. Я вскрыл конверт своим перочинным ножом и достал из него очень плотный лист бумаги с какой-то медицинской справкой, снимок головного мозга и еще какое-то письмо, видимо, уже не от врача – то был уже альбомный лист, намного тоньше предыдущих. Я сел на кровать и стал рассматривать странные бумаги. Медицинская справка оказалось свидетельством о смерти, и причем, достаточно давним, датируемым аж восемьдесят пятым годом. Стадия этого документа указывалась как окончательная, это слово было густо подчеркнуто ручкой сразу после заглавия.

Согласно тому свидетельству, некая Мария А.П, умерла двадцать пятого марта после запредельной комы. Запредельная кома означала смерть головного мозга, после которой еще возможно какое-то время поддерживать жизнь больного, но смерть в этом случае становится практически неминуемой. Я помнил, что слышал об этом диагнозе, вроде бы, по радио. Звучало это все, конечно, очень печально. На снимках, как я понял, было зафиксировано состояние головного мозга перед и после наступления комы. Я не был врачом, потому эти снимки не дали мне никакой информации.

Письмо было написано черной ручкой мелким убористым почерком.

Здравствуйте, Александр.

Предоставляю вам фактические свидетельства смерти моей матери, жены моего отца. Два года она числилась без вести пропавшей. Никто из знакомых не давал никаких показаний, лишь мой отец рассказал мне в чем было дело и куда она так резко исчезла, не оставив после себя никаких следов. Чуть позже ее тело было найдено около некой Границы с Польшей, о которой вам уже известно. Так же мне известно, что вы уже были там.

Я хочу, чтобы вы знали, что моя мать умерла, после того, как слилась с собственной тенью. Этот процесс закончился трагически, потому что человек и тень не могут существовать на равных правах. Чем больше в человеке тени, тем меньше в нем человека. Так и вышло. Ее больше нет. Только, предупреждаю, не сообщайте об этом отцу. Я хранил эту тайну вот уже как больше тридцати лет, и не собираюсь останавливаться. Узнав об этом, отец потеряет себя от горя. Дайте ему возможность верить в то, во что он хочет верить. Порой нам всем это необходимо. Пожалуй, это единственное, что держит его на плаву.

Я вижу, что вы не опасны, ни для меня, ни для моего отца. Но все же, будьте с ним осторожны. Единственное, чего он хочет – встречи со своей любимой женой, которая уже не состоится. Она есть и она все еще живет в мире теней, но вот только это уже не она, а ее тень, которой удалось завладеть ее разумом. Будьте осторожны, когда бываете там. Порой тени очень привязчивы. В их мире им неспокойно и холодно. Они сильно привязаны к своему человеку, но далеко не по собственной воле. Они ищут выходов. Иногда человек может жить очень долго, а пока жив человек, жива и его тень. Как бы вам ни казалось, что это полезно для вас или вашего понимания себя, не позволяйте тени подойти к вам слишком близко. Увидев вас однажды там, на Границе, она об этом уже не забудет. Каждая жертва хочет избавиться от своего клейма и перевесить его на кого-то другого, лишь бы спастись самой.

Поверьте, вы даже себе представить не можете, что происходило в душе у моей матери, пока она была жива, но находилась под гнетом своей тени. Этого ощущения тотальной несвободы и страха, что ранее приходилось испытывать ее тени, я бы никому не пожелал испытать. Ты больше не можешь свободно говорить и двигаться. Ты делаешь шаг в сторону только тогда, когда твой человек делает шаг в сторону. Да, это правда. Она стала тенью. Это противоестественное состояние для человека, влекущее за собой медленно, но верно приближающуюся смерть.

Мир теней – настоящее зло. Помните об этом и будьте бдительны. Свяжитесь со мной, если будет возможность.

Не зная что с этим всем делать, я запихнул содержимое обратно в конверт. Видимо, я неправильно их сложил и оттого конверт стал раза в два пухлее, чем был изначально. Я отправил письмо вслед за другими письмами в ящик стола и перешел к оставшемуся. Информации было много, что мой мозг отказывался ее хоть как-то воспринимать и тем более записывать себе на подкорку. После того путешествия, этих писем и открытий в соседском доме, я откровенно злился на старика. Голова просто раскалывалась, но я не находил в себе сил сходить на кухню и развести себе порошок. Еще не открыв письмо, я понял от кого оно было. Но почему так получалось только с письмами Аси, я не знал, ведь конверты из-под ее писем каждый раз были разными.

Здравствуй, Александр.

Ты просил продолжить писать тебе письма, но мне, к сожалению, больше не о чем писать. Ручка готова записывать, а вот во мне не готово ни одно слово, что уж говорить о словосочетаниях и целых предложениях. После нашего последнего разговора все это чрезвычайно трудно.

Все по старому. Учусь, читаю книжки и больше не давлю тараканов. Недавно видела Николая за магазинным прилавком. Он покупал растворимый кофе, хлеб, сахар и на вид просроченные одеревеневшие булки, что были похожи на пластмассовые игрушки для детей. Я хотела с ним поздороваться, но он прошел мимо меня, будто не замечая. Его взгляд был совсем стеклянный, словно он запросто смог бы пройти через стену. Пожалуй, я жалею о том, что сделала. Все-таки, мужчины в его возрасте могут быть чрезвычайно ранимы, а он был такой изначально. Как давно ты с ним виделся и что с ним случилось? Когда он шел мимо меня, я ненароком опустила взгляд на его руки, несущие продукты из магазина, и заметила, что на них не было даже ни единого пятнышка краски. Раньше я всегда замечала на его кистях и руках вплоть до самого предплечья иногда просто точки от брызгов, а иногда даже целые кляксы. И теперешнее положение дел, понятно, разочаровало меня. Видимо, он больше не пишет. Понятно, что всем вещам в мире когда-то приходит конец. И удивительно, что конец приходит и тем вещам, от которых этого конца мы совсем никак не ждем.

Несмотря на то, что писал он не высококлассно и даже местами посредственно, в искусстве он был как рыба в воде, а все рыбы плавают по-разному. Он хорошо чувствовал оттенки и настроение. Из-за всего этого мне кажется, все, что сейчас с ним происходит, не совсем правильно. Мне кажется, что это могло произойти с кем угодно, но только не с ним. Бросив искусство, он отказался от себя. Когда человек отказывается от себя, он как никогда близок к пропасти. Только вера в себя и сообщничество с самим собой держит человека на плаву, ведь вокруг так много всего, что его губит. Так или иначе, мы к этой бездне все когда-то приблизимся. Но лучше не думать о том, что это когда-то случится, иначе жить станет совсем невозможно. Ну а я вот не знаю, близка я к ней или слишком далека. Иногда мне кажется, что и то, и другое. Я начала писать и мои успехи начала подмечать моя сожительница, но иногда мне кажется, что лучше бы я оставалась натурщицей. Все-таки, передавать оттенки и настроение это не совсем мое. Больше всего на свете у меня получалось их демонстрировать, но чтобы решающий голос в их интерпретации оставался именно за художником. В действительности это было не так уж и сложно. Я всегда была очень посредственной, чем-то вроде дерева или кирпича, а он, благодаря тому, что был художником, был богом этого дерева и кирпича. Тогда, когда я увидела Николая в магазине, я подумала, что он посерел и слился со стеной. Наверное, он всегда таким был, просто я этого никогда не замечала. Во всяком случае, ты меня, наверное, не поймешь. Хотела бы я иметь рядом такого же человека как я. Потолковать с ним о том, что меня беспокоит в том же духе, что и с собой. Наверное, только благодаря тому, что этого человека со мной рядом нет, я пока что держусь на плаву. Будь он, как бы я тогда относилась к себе?

Недавно моя сожительница купила на аукционе очень занятную репродукцию. Хочу, чтобы ты оценил. Вот мой адрес. Заходи, если будет время. Я думаю, это мое последнее письмо.

Корабельника 16/7, этаж 1, помещение 3

Я сложил письмо и убрал нагрудный карман рубашки, ближе к тому, что называлось сердцем. Я посмотрел через окно на веранду и решил идти прямо сейчас. Меня больше ничего не сдерживало. Вокруг меня был полнейший хаос, который по закону вселенной должен был продолжаться, пока бы не превратил все вокруг в бесконечную нелепость и глупость, которая ни при каких обстоятельствах не должна была произойти. Чаще всего как раз то, что произойти не должно, почему-то происходит, и наверное, у того было на это полное право. Поэтому я поддался этому хаотичному и непредсказуемому течению и решил, будь что будет. Продолжать контролировать происходящее у меня вряд ли бы получилось, так зачем же было зря расходовать силы?

Я покормил собаку, потрепал ее за ухом и даже поцеловал между глаз, ловя на себе ее грустный и тоскливый взгляд. Наверное, ей очень не хватало Марки. Та вечно где-то болталась, а потом как ни в чем ни бывало возвращалась домой, а Плюша всегда ждал ее здесь, как столб, который не может сдвинуться с места, если сама земля не оторвется от земного шара. Как хорошо, что со мной это не работало. Ну… почти. Мне тоже было слегка непривычно и неуютно от того, что жены не было дома. И все же, единственный человек, что хоть как-то мешал мне и моей свободе, был я сам. От того, что я сам себе был местами противен, местами жалок, зол и неуместен, все остальные в моих глазах делались абсолютно такими же.

Потихоньку я становился кем-то другим, но поковырявшись в себе, не мог сказать точно в чем было дело. Во мне будто бы развязывался какой-то тайный узелок, который скреплял все мои тревоги и беспокойства друг с другом настолько тесно, что мне было трудно дышать. В один момент этот узелок ослаб и сквозь расстояния между веревками я мог увидеть голубое небо и дневной свет. Вполне возможно, это был первый шаг к свободе, если не то, что должно было ее мне устроить. Возможно, как писал сын моего старика в том странном письме, все было из-за того путешествия. Было очевидно, что прежними оттуда не возвращаются. Мало того, что у меня до сих пор болела голова, но из-за ветра на пути к остановке она только усугубилась, а помимо головной боли здесь было что-то еще, несомненно что-то еще.

Где находится дом Аси я точно не знал, потому мне пришлось разузнать у водителя первого же подъехавшего к остановке автобуса как я мог бы туда добраться. По словам мужчины в грязной кепке и с пожеванной сигаретой во рту, мне нужен был автобус под номером 505, который, как я помнил, ходил где-то раз в сорок минут, если не больше, и следовал в обратную сторону. Я перешел дорогу, прошел метров тридцать вдоль дороги и присел на лавочку. Я по привычке закурил и воспоминания той ночи сразу сдавили мне голову новым болевым ударом. Я выбросил ее, и повернув голову назад, вгляделся в горы Азрацт. Не знаю почему, но каждый раз, когда я это делал, в моей голове будто бы сдирали исписанный и уже грязный от чернил лист, заменяя его на новый и свежо пахнущий типографией. И я подумал, что когда я вернусь, если, конечно, не случиться чего-нибудь еще, мне нужно обязательно сесть за книгу. Ведь деньги появлялись у меня в бумажнике только тогда, когда печатались мои книги, а на них в последнее время у меня совсем не было времени и соответствующего настроя. Я не привык жить в таком темпе. Я привык, что у меня не было ничего кроме книг и я старательно вкладывал в них всего себя до остатка, принимая это за некую миссию, если не за необходимость, обусловленную отсутствием выбора.

Автобус подошел минут через десять и я быстро запрыгнул в него, спеша уехать от всего того, что происходило на моей земле, здесь, около моего дома, который все более искажался в своих, казалось бы, досконально знакомых мне чертах. А все потому, что в него проник чужой глаз. Автобус ехал через просторы ярко-желтых полей, тянущихся в окнах и по левой, и по правой стороне. С правой стороны, где я и сидел, чуть поодаль протянулась речка, в который плясали кусочки солнца. Река была снова пластмассовой, как в это короткое лето, которое я проморгал. Всю дорогу я просто смотрел в свое окно, ни о чем не думая, ничего не чувствуя. В такие редкие моменты я был по-настоящему счастлив, ведь я забывал, что я был человек и меня окружали такие же люди, странные, непредсказуемые, незнающие. Одно солнце и река висели над всеми нами нетленным нимбом, всем своим видом обещая, что когда-нибудь все станет нормально.