Другая семья

Да бог его знает, что там Алиса думала, когда давала согласие выйти за него замуж. Как вышло, так и вышло. Главное, она честна с ним была, любить не обещала. И он на такой расклад сам согласился. А не нравится – уходи…

Да, все просто. Повернись и уйди. Да только в том и беда, что не может он уйти! Не может! Потому что любит, как раньше. Может, даже еще сильнее, чем раньше. Уж так устроен человек – сам себя подхлестывает недосягаемостью. Да и о чем еще рассуждать, давно об этой проблеме все сказано гениальным Пушкиным. Как там у него? «Чем меньше женщину мы любим, тем легче нравимся мы ей»? То есть если бы он меньше любил Алису, то все бы по-другому было? Может быть, может быть… Если бы у него только получалось – любить меньше!

Все, абсолютно все он любил в ней. Красивое лицо. Прекрасные холодные глаза. Капризные губы. Нежную гладкую кожу. Голос. Движения. Привычку отбрасывать волосы назад плавным движением головы. Избалованность. Ленивую грацию. Даже то самое терпеливое изящество любил, с каким она отдавалась ему в постели. Любил и страдал. Иногда ему казалось, что и к страданию от ее безответности он тоже привык, что оно стало его частью. Как привыкает человек к неизлечимой болезни с жуткими болями, так и он привык. И потому позволяет себе принять запретное обезболивающее – хоть изредка, чтобы хоть немного прийти в себя. Имя этому лекарству – измена.

Хотя и обезболиванием это действо назвать нельзя. Скорее, это попытка хоть как-то самоутвердиться. Ответить самому себе на вопрос – я что, совсем не мужик? В постели меня только терпеть можно?

Благо что и возможностей для такого самоутверждения было – хоть отбавляй. Связи заводились как-то сами по себе, особо напрягаться не приходилось. Были и замужние дамы – с ними вообще было проще. Можно было просто номер в гостинице снять. И времени сам процесс занимает меньше, потому как дама домой торопится и в страхе все время пребывает – вдруг муж узнает. Ему всегда хотелось спросить – зачем ты, милая, ему изменяешь, если так боишься? Но не спрашивал, конечно. Потому что наверняка у нее свои объяснения есть, которые ему знать не положено. Может, она так же самоутверждается, как он…

А вот с девицами было сложнее. Девицы требовали внимания, признаний и комплиментов. Подарков хотели, как знаков большой любви. Он даже научился лавировать между подарками и признаниями, то есть обходиться одними подарками. Чем круче подарок, тем меньше девица хотела признаний. И тем больше ему хотелось выскочить из таких отношений, забыть о них. Да и вообще, это было похоже на игру… Никто из его легкомысленных подружек и не думал в него серьезно влюбляться. Они играли, он тоже играл. Иногда даже увлекался. Но не более того. Самоутверждение ведь не требует отдачи? Его эгоистическая составляющая удовлетворена, дама осталась довольна им как мужчиной. Чего же еще?

Иногда ему хотелось, чтобы Алиса что-то узнала. И чтобы посмотрела на него другими глазами – ревнивыми. Чтобы очнулась от своего ленивого равнодушия к нему. Скандал закатила… О, как бы он был счастлив, как счастлив! Но нет… Ей было все равно, как он живет, о чем думает и страдает. И как самоутверждается – тоже все равно.

В конце концов и череда мелких интрижек тоже ему надоела. Вымотала душевно. Да и работы в последнее время появилось много, и приходилось мотаться по всей области по разным делам. Адвокатская жизнь – она ж такая… Чем больше движухи, тем больше у тебя успеха и популярности, тем больше клиентов. Вот однажды так его в Синегорск занесло…

Там и нашел он, как показалось вначале, еще одно обезболивающее. Имя ему – другая женщина. Которая ничего от него не хотела, кроме любви. Потому что сама его любила. А он… Он опять самоутверждался, но чувствовал себя мужиком, которого любят. Искренне любят! То есть пользовался любовью к себе. Жестоко звучит, но ведь это правда… А правда всегда немного жестока.

Катей зовут эту женщину. Да, любит она его. Он это знал. Может, так же сильно любит, как он Алису. И он, сволочь, пользуется этим, лечится Катиной любовью. Ну не сволочь ли, правда?

А еще Катя – полная противоположность Алисы. Она добрая, мягкая, улыбчивая. Жизнью не избалованная. Простая женщина, каких много. Без особых достоинств. Но она так любит его, так сияет глазами, когда видит его! И открывается вся навстречу с радостью, и лечит его этой радостью, как лекарством. И ничего не просит взамен.

Да, кстати, надо ей позвонить… Давно не звонил. В последний раз нехорошо как-то расстались, обидел он ее, кажется. Только бы вспомнить, чем обидел…

Достал телефон, но Катин номер не успел кликнуть. Телефон ожил в руке звонком. Ага, секретарша звонит. Аглая.

– Да, Аглая, доброе утро… Что у тебя случилось?

– Не у меня. У вас, Филипп Аркадьевич. Вас тут клиент ждет, вы ему сами время назначили. Вы где? Что-то случилось, да?

– Ничего не случилось… В пробке стою. Скоро буду. Минут через двадцать.

– Но он сердится… Вы ему сами на девять утра встречу назначили!

В голосе Аглаи явно слышалось осуждение, но довольно умеренное. Все-таки с шефом говорит, не с кем-нибудь. Будь ее секретарская воля, она бы к этому осуждению еще и сомнения бы прибавила – не врите, мол, ни в какой пробке вы не стоите! Плохо себя ведете, Филипп Аркадьевич, плохо!

– Скажи ему, что я прошу прощения за опоздание. Извинись. Кофе предложи. Все, Аглая, пока… Скоро буду, держись…

Сунул телефон в карман пиджака, выпил остывший кофе, вдохнул-выдохнул. И впрямь, долго засиделся, мыслями вдаль улетел. Аглая права – нехорошо он себя ведет. Нехорошо! Надо жить дальше, надо работать!

Вперед, адвокат Филипп Романовский, вперед! Вперед…

Глаза у Аглаи были злые. А вообще девица она красивая, и глаза тоже красивые, цвета зеленой морской волны. Только злые. Смотрит так, будто рентгеном просвечивает. И в голосе злая насмешливая нотка звучит:

– Вам только что звонили, Филипп Аркадьевич. Знакомый такой женский голос. Я спросила – по какому делу звоните, а мне ничего не ответили. Я даже не успела сказать, что в данный момент вас нет на месте. Надеюсь, вы в курсе, кто вам должен звонить…

Ишь, стерва! Это она ему на Катю намекает. Катя часто звонит по рабочему номеру, когда он на мобильный звонок не отвечает.

Быстро достал телефон, глянул на дисплей. Так и есть, пропущенный звонок от Кати. Как он не слышал-то? Наверное, из-за открытого окна в машине, на улице шумно было.

– Спасибо, Аглая. Да, я в курсе, – ответил сухо, проходя в свой кабинет. И уже в спину прилетел голос Аглаи:

– Вам кофе принести или сразу клиента примете? Он покурить вышел… Очень нервный, мне успел уже нахамить. Вы с ним поосторожнее, Филипп Аркадьевич. Мне кажется, он и укусить может.

Он усмехнулся – все-таки чувство юмора у девочки есть, молодец… Хотя и очень своеобразное. Но ответил вполне серьезно:

– Надеюсь, ты ему достойно ответила, Аглая? То есть благоразумно-сдержанно? Без негативных эмоций?

– Конечно. Я по-другому не умею. Вы же знаете. Даже странно, что вы меня об этом спрашиваете.

Так ответила, будто к стене своим спокойно-надменным голосом пригвоздила. Стерва глазастая. Иногда ему кажется, что она его насквозь видит, все о нем знает и все понимает. Она вообще из тех особ, которые про всех все знают и все понимают. И это раздражает сильно, между прочим. Прогнал бы ее, конечно, но с делами Аглая отлично справляется. Можно сказать, талантливый делопроизводитель. Все у нее по папочкам, по полочкам, в компьютере полный порядок. В любой момент может полную информацию по любому делу выдать. А это дорогого стоит, между прочим… Нынче ведь все звездами юриспруденции хотят стать, толкового секретаря-делопроизводителя днем с огнем не сыщешь.

Сел за свой стол, привычным движением растопыренных пальцев ладони провел по волосам, как расческой. Знал, что волосы лягут как надо. Зря, что ли, бешеные деньги хорошему парикмахеру оставляет? Как говорится, имидж – наше все… А еще надо сделать спокойное приветливое лицо, слегка расслабленное. Глаза понимающие. Адвокат Романовский готов к работе. Где этот клиент, который нервно ушел курить? Вроде на крыльце конторы никого не было…

Ну да ладно. Покурит и придет. Откинулся на спинку стула, пробежал глазами по своему кабинету. Хотя и где там «бежать» – глазу не за что зацепиться. Сплошной минимализм и аскеза. Стол, кресло, удобный стул для клиента. Шкаф с папками. Компьютер на столе. Светлые жалюзи на окнах. Ничего не отвлекает внимания. Работа, только работа. Как говорится, фирма веников не вяжет!

Да, не вяжет. Что тут еще можно сказать? Молодцы они с ребятами. Хорошую репутацию себе заработали. Народ идет, деньги несет за труды, и немалые.

А поначалу было трудно, конечно. Хорошо, мать помогала на первых порах. Она сразу его решение одобрила – свое дело начать. Только поморщилась слегка, когда он сообщил о своих намерениях:

– Да, но почему адвокатское бюро, Филипп? Лучше пусть будет адвокатская коллегия. Там каждый сам свое дело ведет, сам за него отвечает. А бюро – это ведь солидарная ответственность… Один за всех, все за одного…

– Нет, мам, я решил, пусть будет адвокатское бюро. И пусть солидарная ответственность. Я так решил…

Может, мама и права была, но он тогда на своем настоял. Просто хотелось принять решение самому, и все тут! Пусть и вопреки…

– А название ты уже придумал, Филипп? Ведь как лодку назовешь, так она и поплывет…

– А что тут думать? Пусть будет «Адвокатское бюро Романовский и партнеры». Чем плохо?

– Ну да, ну да… В скромности тебе не откажешь. Гордо звучит, да. Сплошное «р» слышится, как грозное рычание льва. «Бюро Романовский и партнеры»! Ну что ж, счастливого тебе плавания… Обращайся, всегда помогу, чем смогу.

Обращаться пришлось не раз. Мать ему здорово помогла, и он ей благодарен, конечно. Хотя и не умеет особо эту благодарность на словах выразить. Плохой сын, что еще скажешь…

– Можно? – услышал он звенящий недовольством мужской голос и проговорил быстро:

– Да, да, пожалуйста! Заходите!

Потенциальный клиент широко шагнул в кабинет, нервно приставил стул поближе к его столу, проговорил сухо:

– Ждать заставляете, однако… Нехорошо…

– Прошу прощения, в дороге задержался. Но вы бы могли к любому адвокату обратиться… Я ж не один тут…

– А мне не надо к любому. Мне надо к вам. Мне именно вас рекомендовали. Сказали, что именно вы мне можете помочь. Зачем мне другой адвокат?

– Ну что ж, хорошо. Давайте знакомиться. Меня зовут Филипп Аркадьевич Романовский. А вас?

– Павел Петрович Подрыгаев. Пятьдесят два года, бизнесмен, женат, не имел, не привлекался. Паспорт показать?

– Нет. Не надо пока. Я вас очень внимательно слушаю, Павел Петрович.

Мужчина будто испугался чего-то, сглотнул, дернув кадыком, повернул голову к окну. И стал мять ладони одну об другую, как барышня. Потом с вызовом глянул на него, сразу отвел глаза и проговорил с тихой хрипотцой:

– Даже не знаю, с чего начать… Все слова из головы вылетели… Уж больно вопрос у меня щекотливый, знаете ли…

«Да ты неврастеник, братец», – с жалостью подумал Филипп, мягко улыбаясь. – «Эк тебя беспокойством разобрало, не можешь мысли в кучку собрать. Бедолага…»

– Можно воды? – тихо попросил несчастный Павел Петрович.

Филипп встал, вышел в приемную, вернулся со стаканом и бутылкой холодной минералки. Налил молча, и Павел Петрович выпил жадно, постукивая по краю стакана зубами. Выдохнул, отер губы, заговорил:

– Я с женой развожусь, мне ваша помощь очень нужна… Мне сказали, что вы как раз в таких делах специалистом являетесь. И всегда их выигрываете.