Это моя правда

А вот и Анины шаги слышны на лестнице. Тихие, острожные. И голос ее за спиной:

– Доброе утро, Наташа… Тут у вас телефон все время звонит, вы его на кухонном столе оставили… Вот, я вам принесла…

Обернулась, проговорила деловито:

– Спасибо, Аня. Это Юлия Сергеевна звонит, наверное. Мы с ней через полчаса встретиться должны в городе, а там уже, наверное, дождь вовсю идет. Я сейчас уеду, а вы…

Хотела по привычке определить задание Ане на день, но не успела: телефон подал сигнал вызова. Глянула на дисплей и обомлела… Это ж тетя Настя звонит из Бережного! Значит, с мамой что-то не так… О господи, пронеси! Только пусть не самое ужасное, господи…

– Да, тетя Настя, слушаю… – ответила вмиг осипшим от страха голосом. – Что случилось, теть Насть?

– Что случилось, что случилось! А то самое и случилось, что должно было! Инсульт по твоей матери бабахнул, вот что! Я утром пришла, а она около кровати лежит, вся скрюченная…

– Почему… около кровати? – произнесла тихо, чувствуя несуразность своего вопроса.

– Да упала с кровати, вот и все! Видать, подняться хотела зачем-то… Поднялась, два шага ступила, тут ее и шарахнуло! Слышь меня, Натаха? Чего замолчала-то? Где ты, алле?

– Я здесь, тетя Настя… Я здесь… А… Что сейчас с мамой, где она?

– Так я сразу «Скорую» вызвала… Они быстро приехали, поделали там с ней чего-то. Вроде капельницу воткнули. Да только врачиха «Скорой» сказала, что бесполезно все, слишком долго она одна пролежала. Говорит, теперь уж вряд ли поднимется. Время, говорит, упущено. Так и будет теперь лежкой лежать, бедненькая…

– Куда ее «Скорая» увезла, теть Насть?

– Так знамо куда! В нашу больничку и увезла, куда ж еще? Да ты сама приезжай, сама все и узнаешь… Тебе ведь все как есть в больнице обскажут, ты ведь у них работала раньше… Мне так ваш главный и приказал – позвоните, говорит, Наташе, пусть приедет… Как его зовут, забыла? Представительный такой, в солидном возрасте доктор.

– Это Петров, Дмитрий Алексеевич…

– Ну да, ну да. Он самый. Так что, приедешь? Или как?

– Конечно, приеду, теть Насть. Прямо сейчас и поеду… Сразу в больницу, к Петрову…

– Давай. Потом, после больницы, ко мне зайди, я тебе ключи от дома отдам. Я дверь заперла на всякий случай, мало ли что… Ладно, не буду тебя задерживать, поезжай!

Тетя Настя отключилась, а она все стояла у стеклянной стены, сжимала в руке телефон. Дождь уже начался: веселый, сильный, окаянный! Молотил по веранде упругими струями. Надо было идти… То есть бежать надо было, торопиться… Но ноги будто приросли к полу, и голова стала мутной, будто не хотела в себя впускать новые мысли. Казалось, они кружились вокруг головы, требовали свое место, жалили по глазам, по вискам болью. И шипели зло прямо в ухо: вот и все, кончилась твоя счастливая жизнь, кончилась… Бросила мать, да? Счастливой чужой жизни захотела, как та Дуня? Теперь получай свое, получай… Теперь твое место опять в Бережном, рядом с матерью… Откуда уехала, туда и вернешься, и мечтать не надо было ни о чем таком!

Как назло, и дождь кончился. И солнце засияло вовсю, напоминая о том, что счастье было совсем рядом, обнимало ее всего каких-то десять минут назад… Обнимало, обволакивало! И кончилось вдруг…

Наверное, так всегда и бывает. Наверное, наивысшее счастье испытываешь тогда, когда несчастье уже стоит у тебя за спиной. И ждет своего часа. Когда ты паришь птицей над лесом, над янтарными солнечными стволами, несчастье уже подкрадывается к тебе на цыпочках…

Наконец, нашла в себе силы, отвела глаза от былого счастья. Кликнула номер телефона Дениса, и он ответил слегка сердито:

– Что у тебя, Наташ? Я занят сейчас…

– У мамы инсульт, Денис. Я в Бережное сейчас уеду. Не теряй меня.

– Понятно, что ж… Но к вечеру ты приедешь?

– Ты меня не понял, может? Я ж объясняю: у мамы инсульт! Она в больнице! Какое там к вечеру? Я же рядом с ней должна быть!

– Ну ладно, чего ты сердишься? Если надо, так поезжай…

– Все, пока. Позвони прямо сейчас Юлии Сергеевне, скажи, чтобы меня не ждала. У нас встреча была назначена.

– Хорошо, как скажешь.

– Спасибо. Пока. Я потом еще позвоню…

Первой вышла из диалога, чтобы не плеснуть в Дениса вспыхнувшей вдруг досадой – вот же эгоист, а? Понятно ему, надо же! Вот так сразу все ясно и понятно, ага! И вечером домой приедешь! И все станет дальше как было…

Ведь ясно уже, что не будет как раньше! Что все изменится теперь… Что мама больше не встанет…

Ладно. Чего зря досаду перебирать. Ехать надо. Лететь. И чем скорее, тем лучше!

Телефон опять зазвонил, и глянула на дисплей с надеждой: неужели Денис опомнился, решил какие-то слова поддержки сказать?

Нет, это не Денис… Это Таня. Подруга. И как вовремя!

– Ой, Танюш… Как хорошо, что ты позвонила… Я… У меня тут… Я ехать должна…

– Что случилось, Наташ? Почему у тебя такой голос? И куда тебе надо ехать?

– Да у мамы инсульт, она в больнице сейчас! И надо ехать… А я будто с места сойти не могу, внутри все трясется… Я боюсь, Тань! Боюсь… Вдруг я не доеду…

– Да куда ты денешься? А ну возьми себя в руки, слышишь? Или хочешь, я поеду с тобой?

– Да куда ты поедешь… Тебе же улетать надо в Израиль, ты говорила…

– Так у меня послезавтра самолет! Так что я могу и сегодня с тобой поехать, и завтра с тобой целый день рядом быть! Я знаю, как в таких случаях поддержка нужна, Наташ. Просто чтобы кто-то был рядом… Хочешь?

– Хочу, Тань… Конечно, хочу. Спасибо тебе. Тогда я сейчас выезжаю… Где тебя забрать, скажи? У твоего дома?

– Я буду стоять у парикмахерской, на углу… Чтобы тебе во двор не заворачивать, там машин всегда много. Поняла?

– Да, поняла… Я еду, Тань.

– Давай, жду…

Отняла от уха телефон и только сейчас увидела, что Аня стоит рядом, прижав кулаки к губам, смотрит на нее испуганно. И произнесла решительно:

– Все, Аня, я уехала! Сейчас только оденусь… Вы уж сами тут, Аня… Соображайте, что надо делать…

– Да, я все сделаю, не волнуйтесь! И приберу в доме, и в прачечную белье отвезу… Только скажите мне, что на ужин для вашего мужа приготовить?

– Да что хотите… Где моя сумка?

– В прихожей я видела…

– Возьмите в ней ключи, откройте пока гараж… Я сейчас оденусь и спущусь.

– Хорошо, хорошо, все сделаю… – заполошно бросилась к лестнице Аня. – Все найду, все открою… Да только как же вы поедете в таком состоянии, господи… На вас же лица нет…

– Ничего, доеду, – скорее для себя самой произнесла тихо. Показалось довольно уверенно, хоть и тихо…

Когда села за руль, увидела, что руки все равно слегка дрожат. Господи, как хорошо, что Таня решила с ней поехать! Верная Таня, умная Таня, надежная подруга Таня…

Да, Таня такая. И Оля у нее есть. Тоже верная и надежная. Еще со времен медучилища эта дружба окрепла… Когда она в Бережное после училища уехала, их дружба привяла слегка, а потом будто с новой силой расцвела, когда она снова в городе оказалась, выйдя замуж за Дениса. Конечно, все могло быть и по-другому… Но как получилось, так получилось. Очень уж они оказались друг другу нужны – в новых жизненных обстоятельствах. И у каждой из них они по-своему сложились, что ж…

Вот Таня взяла и заболела сильно, пока она в Бережном жила. Сначала вышла замуж по большой любви, а через год заболела. Карабкалась из ремиссии в ремиссию как могла, вся жизнь на это уходила, как песок сквозь пальцы. Одно время они с Олей думали, что все, теряют подругу… Но она опять выкарабкалась, съездив на лечение в Израиль. Теперь так и ездит туда каждый год, иногда раз в два года, как получится. И живет, и не жалуется… Хотя пожаловаться Тане есть на что. На предательство любимого мужа, например. Ведь он ее бросил, подлец… В первый же год болезни и бросил. На другой женился. На той, у которой все в порядке со здоровьем и которая не уповает на очередную ремиссию да не ждет операции, как манны небесной…

Хотя потом Танин бывший муж поступок совершил почти героический – денег на предстоящую операцию дал. Но все равно ведь подлец, как ни крути! А деньгами своими просто грехи замаливал, чувство вины искупал! В общем, это та еще история – в двух словах ничего не расскажешь, не объяснишь…

И у Оли все сложилось – не позавидуешь. И тоже, как Таня, вышла замуж по большой любви и жила счастливо целых пять лет… Двоих детей родила. Мальчика и девочку. А потом случилось ужасное, что и в самом страшном сне не приснится: мужа осудили на десять лет! Не за что-нибудь, а за преднамеренное убийство! Хотя, по сути, никакой преднамеренности и не было, просто Олин муж за нее заступился, когда к ним хулиганы пристали. У него с собой пистолет был, и пришлось стрелять… Иначе бы те хулиганы над Олей надругались. Получилось, что выстрел тот был смертельным. Потом суд был, конечно… Этот самый хулиган чьим-то сынком оказался, настолько важным, что это суть всего процесса и определило. Адвокату только и удалось, что скостить срок от пятнадцати лет до десяти в колонии строгого режима. Как Оля говорила – и на том спасибо, что ж.

Так и вышло, что она среди подруг оказалась самой счастливой. Хотя Таня так не считает, в общем… Она говорит, что если человек жив, то этим он уже счастлив. Ей виднее, конечно…

А вот и она стоит на перекрестке, рукой машет. Открыла дверцу машины, плюхнулась рядом на сиденье, глянула на нее пристально. Пока пристегивала ремень, проговорила довольно жестко:

– Наташка, только без паники, поняла? Давай сначала приедем в твое Бережное, узнаем, что с мамой, потом будем решать, что делать! Сама сможешь машину вести или мне за руль сесть?

– Я сама, Тань… Спасибо тебе. Значит, ты послезавтра в Израиль летишь?

– Да, послезавтра…

– Все будет хорошо, Тань. Вот увидишь. Я верю.

– Ладно, рули давай! Не отвлекайся! И я тебя отвлекать разговорами не буду, давай сначала доедем…

Таня отвернулась к окну, стала смотреть, как убегает назад городская окраина, как показался первый неказистый придорожный лесок. Вот и он закончился, и дорога пересекла дачный поселок, мелькнуло вдали зеркало небольшого пруда.

Скосила глаза и увидела, как Наташкины ладони судорожно держат руль. Так судорожно, что побелели костяшки пальцев. Может, зря она так грубо ей сказала – не будем на разговоры отвлекаться, мол? Может, как раз и нужно ее разговорами расшевелить, снять это горестное напряжение?

Ладно, пусть сначала на большую трассу выедет, там машин меньше. Здесь, в пригороде, дачники так и снуют туда-сюда. Еще аварию устроит, не дай бог…

Лес за окном стал гуще, мелькание солнца меж прямых сосновых стволов завораживало. Таня приоткрыла окно, и свежий сырой воздух ворвался в маленькое пространство машины вместе с шумом дороги, и сразу стало легче дышать, вдыхать озоновый аромат полной грудью. Как же хорошо в лесу после дождя, наверное! Сейчас бы прогуляться там, среди сосновых стволов… Почуять под ногами мягкую опавшую хвою, увидеть капли росы на ветках соснового молодняка. Постоять, посмотреть и улыбнуться жизни…

Как же она научилась в последние годы видеть и наблюдать эту красоту! Так, как ее видят в последний раз… Подмечать мельчайшие детали, вбирать их в себя – про запас. Вдругтам пригодится? Вдруг и впрямь никакой смерти на самом деле и нет, а душа вечно живой остается? Надо ведь и душе какими-то ощущениями жить – там…

Поначалу, когда ей поставили этот страшный диагноз, ни о чем таком и не думалось. Казалось, душа в ступор вошла или вовсе исчезла – какое там «про запас»?

А началось все с малого – просто было больно глотать. И голос немного изменился, появилась в нем некая хрипотца. «Сексуальная» – так сказал про эту хрипотцу Дима. Они тогда первый год со свадьбы прожили, и очень хорошо прожили, можно сказать… Из постели почти не вылезали. Казалось, никак не могут наесться друг другом… А еще казалось, что так будет всегда.

Но все закончилось в одночасье. Когда врач в районной поликлинике проговорил тихо, выписывая ей направление в онкоцентр:

– Вот, вам туда надо… Там диагноз уже более точно поставят.

– А… Какой у меня диагноз? Все очень плохо, да?

– Я могу только предварительный диагноз вам сообщить… По моему мнению, у вас развивается рак гортани. Где-то вторая стадия примерно…

Умный оказался врач. В онкоцентре после обследования ей так и сказали – рак гортани, вторая стадия. Но уже близко к следующей, если ничего не предпринять. А предпринимать, в общем, и ничего нельзя, по большому счету, потому что это неоперабельный случай, связанный с особенностями ее шеи. Как объяснил другой врач, сама по себе гортань уже неудобно расположена для хирургического вмешательства, а у нее она еще и окружена множеством жизненно важных сосудов, переплетение их там какое-то нестандартное. Не как у всех. Заденешь такой сосуд – и все пойдет не так… Никто за это не возьмется, в общем. Неоперабельный случай, и все тут.

– И что мне теперь делать? – спросила она, глупо моргнув. – Ждать, когда умру?

– Ну зачем же ждать… Будем что-то предпринимать потихоньку. Время идет, медицина вперед движется. Вот в Израиле, например, хорошую методику по вашему случаю выработали… У них аппаратная терапия очень хорошая, у нас такой нет.

– Значит, вы советуете мне ехать в Израиль?

– А почему нет? Если средства позволяют… Я со своей стороны могу к ним в клинику позвонить, договориться насчет вас…

– Хорошо. Я подумаю. Спасибо. А сейчас… Можно я домой пойду? Что-то мне как-то… Не по себе… Мне как-то привыкнуть надо, принять…

– Да. Сейчас можете идти. А через неделю мы вас еще раз обследуем, договорились? Подумаем, посмотрим, выберем курс лечения…

– Курс лечения? Но ведь вы только что сказали: ничего нельзя сделать!

– Я говорил, что случай неоперабельный… Но, кроме операции, есть другие методы лечения…

– Которые мне не помогут, да?

– Ну… Я бы не стал утверждать столь категорично… Всякие бывают случаи…

– Спасибо, я поняла. Я пойду… Мне на воздух очень хочется, извините…

Не пошла она больше в ту больницу. Ни через неделю, ни через месяц. И не сказала никому ничего… И Диме тоже. Хоть он и приставал к ней с каждодневными расспросами:

– Да что с тобой происходит, Тань? На диете сидишь, что ли? Не ешь почти ничего, похудела… Не надо тебе никакой диеты, слышишь? Ты и без того худая и звонкая, и даже наоборот, тебе пара лишних килограммов не помешает! Слышишь, что я говорю, Тань?

– Слышу, Дим… Слышу…

– А почему тогда отворачиваешься? Даже плакать вон собралась… Ну что я тебе обидного сказал, что? Ну да, худоба тебе не идет… Разве это неправда?

Да ты хоть в зеркало на себя глянь, на кого стала похожа, ужас! А лицо? Круги такие под глазами образовались, и взгляд такой, что меня иногда оторопь берет! Что с тобой, Тань?

– Да ничего, все со мной в порядке, отстань…

– Ну да, отстань… А что с твоим голосом, ты сама себя слышишь? Ты же хрипеть стала, как пьяный боцман… То хрипишь, то сипишь… Горло болит, что ли?

– Да. Горло болит.

– Ну так сходи к врачу…

Она поежилась, вздохнула, помаялась… И решилась. Проговорила тихо и очень тоскливо:

– Была я уже у врача, Дим… Рак у меня, понимаешь? Неоперабельный рак гортани…

– Как это – рак? Ты что? Откуда?

– Да если б знать, откуда он берется, Дим…

– Так… Погоди, Тань, погоди… Я что-то никак не врубаюсь. Надо ведь делать что-то срочно, а, Тань? Что можно сделать, ты у них узнавала?

– Врач говорит, в Израиль надо ехать. Они там якобы хорошо с этой проблемой работают…

– Ну так поезжай, чего ждешь-то?

– Дорого, Дим…

– Еще чего! И не думай даже об этом! Найду я денег, что ты! Если надо, из бизнеса вытащу или у отца попрошу! Давай завтра же иди к врачу, узнавай все, что надо! Куда лететь, к кому… На какой счет деньги перечислять…

Господи, как же она тогда ему была благодарна за такую реакцию! Так смотрела на него в этот момент, как на спасителя-избавителя… Вот он каков, ее муж! Взял и развел беду руками! Не чужая ведь беда-то… С женой беда… А она думала, он прижимистый и ни за что не станет деньги из оборота изымать! Ведь только-только бизнес в гору пошел!

С тех пор она и начала ездить регулярно в ту самую израильскую клинику. Хорошая клиника, ничего не скажешь. И врачи хорошие. Хотя операцию и они делать не стали, лечили другими методами. Как объяснил ей Давид, русскоговорящий израильский врач, надо подождать еще немного… Вот-вот должны появиться новые лекарственные способы, которыми ее случай из неоперабельного можно перевести в операбельный… А пока просто придерживать процесс надо, чтобы дальше не развивался. И ждать…

Вот она и ездила. И придерживала. И ждала. Оказалось, это не так и дорого – просто придерживать… Сама по себе операция дорогая была, а «придерживание» она одна вытягивала, своими средствами. Копила эти средства весь год и ехала…

А Дима ее бросил в первый же год болезни. Вот так просто взял и бросил. Зря она тогда им восхищалась, зря поверила, что он ее беду руками разведет. Чужая беда для него оказалась. А чужую, ее же как бы шутейно разводят, не всерьез…

– Понимаешь, Тань… Я должен быть честным с тобой. Не хочу ходить вокруг да около, скажу все как есть. Ты ведь умная, ты поймешь. Ты умная и очень сильная, я знаю. Давай с тобой серьезно поговорим, а? Как два разумных человека, которые уважают друг друга.

– Говори, Дим… Я слушаю, говори.

– Только заранее тебя прошу: не настраивайся враждебно, ладно? Просто постарайся меня понять…

– Да говори уже, господи! Хватить меня предисловиями мучить!

– Да, я скажу. Просто еще добавить хочу… В предисловие… Наверное, ты меня после этого разговора все-таки подлецом будешь считать. Предателем. Но ведь у предателя есть своя правда… Это честная правда, Тань.

– Дим, не тяни… Говори все как есть. Хотя… Я понимаю тебя, кажется. Ты хочешь уйти от меня, да?

– Ну почему сразу уйти… Это как-то однобоко звучит, неправильно.

– А как звучит правильно?

– Нам надо расстаться, Тань. Мы оба с тобой не виноваты, что все так получилось… Не я от тебя ухожу, это обстоятельства так сложились. Ничего не поделаешь, так получилось, да.

– Что получилось? Получилось, что я заболела?

– Ну да… Только не смотри на меня так, пожалуйста! Я бы мог вообще не начинать этого разговора, чтобы вот так, глаза в глаза… Мог бы тебе позвонить или письмо написать, к примеру… Я же честно хочу, Тань! Чтобы ты меня поняла! Мы не можем быть больше мужем и женой, Тань! Что это за жизнь, когда… Когда я прикоснуться к тебе лишний раз боюсь? Вернее, не то чтобы боюсь… А не могу просто.

– Брезгуешь, что ли?

– Нет, что ты! Не то… Просто… Притяжения больше нет, сама понимаешь. Жестоко тебе все это говорить, конечно… Но и ты меня тоже пойми! Я же мужчина! И я вовсе не должен… Ведь тебе не нужна от меня жертва, правда? Чтобы я жил рядом с тобой евнухом? И жалость моя тебе не нужна? Я ведь знаю, какая ты гордая на самом деле…

– Да, Дим… Не продолжай больше, не надо. Я все поняла. Я сейчас соберу свои вещи и уйду. А разводом, бумагами там всякими… Сам займись, ладно? Мне как-то не до бумаг сейчас…

– Конечно, конечно! Я сам все сделаю… И уходить тебе вовсе не обязательно, живи в этой квартире, сколько тебе понадобится. А я к родителям перееду…

По тому, как Дима быстро отвел глаза, она догадалась, что нет у него необходимости к родителям переезжать. Потому что появился уже другой адрес для переезда. То есть другую себе нашел. Здоровую. По отношению к которой здоровое притяжение есть. Во всех отношениях честное…

– Нет, Дима, я перееду. Сегодня же. У меня ж есть своя квартира. Правда, не такая комфортная, но своя. А сейчас, Дим, уходи… Уходи, я вещи собирать буду. Не хочу тебя больше видеть, уходи…

– Все-таки ты обиделась на меня, Тань! А я ведь честно все сказал, как есть! Что может быть выше честности в отношениях?

– Да куда уж выше, конечно…

– Ты думаешь, я тебя предал, да? Но я вовсе не собираюсь тебя бросать в этом, как его… В человеческом смысле. Если будут нужны деньги, я дам, Тань. На лечение или на билеты в Израиль… Ведь тебе еще понадобится туда лететь, верно?

– Да. Понадобится. Но я сама справлюсь, Дим. Отныне я только сама… Ничего мне от тебя больше не нужно.

– А вот это ты зря. Это уже гордыней попахивает. Давай отделим мух от котлет, ладно?

– Давай… Давай отделим здоровое притяжение от брезгливости. Это уж и впрямь как котлеты и мух…

– Но тебе же действительно деньги понадобятся, правда? И потому знай, я готов…

– Сама справлюсь, Дим. Не надо.

– Да как, как ты справишься?

– Как-нибудь. Бабушкин дом в деревне продам.

– Так это ж копейки… А если операцию все же назначат? В Израиле это дорого…

– Ну, до операции еще дожить надо. И все, и хватит, уходи уже… И не звони мне, ладно? Вообще исчезни из моей жизни. Мне так легче будет, Дим. Уходи…

Потом, где-то через полгода, она снова его увидела: встретила случайно на улице. Дима был с молодой женщиной – красивой, стильно одетой, и выражение лица у нее было такое… самодовольное. Вот она я, мол, какая. С высокой степенью притяжения.

А еще было что-то хищное в ее лице. Взгляд цепкий. Зверь, а не женщина. Пантера. Такая ухватит – не выпустит. И сам Дима как-то потерялся на фоне этого хищного взгляда. Понуро выглядел. Впрочем, ей уже все равно было, как он там выглядел…

Это первое время она мучилась, в себя прийти не могла. Казалось, Димина брезгливость вошла в нее и живет, уходить не собирается. Нет хуже ощущения, когда женщина сама к себе испытывает брезгливость…

Оля тогда ее очень поддержала, возилась с ней как с маленькой. И Наташка все время звонила… Если б не девчонки, так и не вышла бы из того ужасного состояния.

А еще ей очень Давид помог, израильский врач. Она тогда в клинику прилетела за очередной ремиссией, и Давид встретил ее вопросом:

– Что случилось, Танечка? Ты какая-то другая… Совсем пала духом, да? Но ведь глобального ухудшения нет… Все скорректируем…

– Меня муж бросил, Давид… Сказал, что я его больше не притягиваю как женщина.

И расплакалась от души. Впервые расплакалась так, будто слезы несли ее не вниз, в темную пропасть депрессии, а, наоборот, наверх выносили – к свету.

Давид ей не мешал, сидел, опустив полноватые плечи, крутился туда-сюда на офисном стуле. Потом встал, принес воды и салфетки, протянул ей – тоже молча. Снова сел на стул и через минуту проговорил тихо:

– Ну все, все… Поплакала, и хватит. Не ты виновата, что муж слабаком оказался. Ведь он слабак и не любил тебя вовсе. Зачем тогда о нем жалеть? Как там у вас говорится – с глаз прочь, из сердца вон?

– С глаз долой… – автоматически поправила она, утирая глаза салфеткой.

– А, вон как… Я русский совсем забыл, надо же. Меня сюда в девятилетнем возрасте родители привезли. Мы в Таганроге жили…

– Ну что ты, Давид! Ты очень хорошо говоришь по-русски! И ты такой… Добрый очень. И врач хороший. Я рада, что попала именно к тебе…

Давид кивнул головой, улыбнулся смущенно. Наверное, не особо привык к комплиментам. Да и на врача он как-то не был похож. А может, она его так воспринимала уже… Не как врача, а как дальнего родственника. Казалось, он и к ней относился как к родственнице, всегда виделись в его глазах грустная забота и жалость. А врачи ведь не умеют жалеть… Им это мешает, им отстраненность нужна, чтобы проблему пациента острее видеть.

Вот и у Давида тоже… Наверняка у него таких «родственниц» – в базарный день по рублю ведро. И тем не менее… Очень уж хотелось, чтобы проявлялись эти забота и жалость. С ними как-то легче было, что ли…

А какую радость она услышала в голосе Давида, когда он недавно ей позвонил! Конечно же, она была очень осторожной, эта радость, изо всех сил сдерживаемой. Но тем не менее – была, точно была!

– Танечка, здравствуй! У меня для тебя хорошая новость! Только сегодня узнал! Наконец-то появилась возможность перевести твой случай из неоперабельного в операбельный! Давай собирайся срочно и прилетай! И сообщи мне обязательно дату прилета, я день операции назначу! Там ведь еще на подготовительный период время надо учесть… Ну? Что ты молчишь, Танечка? Совсем растерялась, так я тебя пригорошил?

– Правильно говорить «огорошил»… – поправила автоматически и, не дав ему ответить, спросила быстро: – А сколько денег надо на операцию, Давид? Много?

– Да, я ж про деньги забыл… Конечно, это недешево. Это новый вид операции, сама понимаешь… И не я определяю денежное выражение… Да, это много, наверное. Но ведь жизнь дороже, правда?

– Да, жизнь дороже, Давид. И все-таки сколько?

Давид назвал сумму, и Таня только охнула тихо, прижав пальцы ко рту. Но тут же собралась, заговорила деловито:

– Я постараюсь достать деньги, Давид… Я прилечу, да. Как только куплю билет, сообщу тебе сразу. Спасибо, Давид…

– Да, Танечка, до встречи! Все будет хорошо, слышишь? После операции ты будешь здорова, Таня, обещаю тебе… Я очень этого хочу, Танечка! Прилетай быстрее!