Дом Ночи

Сделка

Женщина была мертва и знала об этом. Она уже не чувствовала боли. Боль была вначале: яркая вспышка в мгновение выжгла ее изнутри. Боль ушла, и остался только холод, ледяным шаром набухавший внизу живота.

Женщина не помнила, как выбралась из горящей машины, не помнила, как вытащила из нее своего ребенка. Это случилось давно, когда она была жива. Сейчас она лежала на мягкой земле, жадно глотавшей последние капли крови. Изломанное тело, освещенное алым пламенем. Муж остался в машине. Сквозь огонь еще виднелся темный силуэт, но женщина не смотрела в ту сторону. Все было кончено.

Рядом захлебывался в писклявом крике младенец. Девочка хотела есть, она замерзла и испугалась. Женщина ничем не могла ей помочь. Хотелось плакать от бессилия, но в глазах не осталось слез. За нее плакало небо – колючей моросью дождя.

Ее дочь чудом уцелела в аварии. Ревущее пламя даже не опалило ее черные волосы. Но это ничего не меняло. В этой глуши помощи ждать неоткуда, и девочку ждала смерть от холода и голода. Если прежде до нее не доберутся дикие звери: волки, лисы и иные твари из этих лесов. Они уже близко, они здесь.

Перед остекленевшими глазами мелькнула черная тень. Большой ворон опустился в нескольких шагах и, качая головой, уставился на женщину, словно спрашивал:готова? Бисер дождя блестел на маслянисто-черных перьях. Злая, наглая птица, она первая явилась на зов старухи-смерти. Она не испугалась ни огня, ни мертвой женщины, ни ее живого ребенка. В награду за смелость ей будет чем поживиться.

Женщина смотрела, как ворон неуклюжими прыжками подбирается ближе. По лакированному клюву плясали алые сполохи. На мгновение птица замерла: черный силуэт, обведенный по краю оранжевым и красным. Перья на макушке топорщились, в отблесках пламени напоминая золоченую корону. Ворон запрыгал на месте, исполняя победный танец.

– Кра! Кра!

Никогда… Женщина сжала мертвые зубы. Никогда эта птица не получит ее ребенка!

Подскакав ближе, ворон клюнул ее в раскрытую ладонь. Сильный удар пробил кожу, но женщина ничего не почувствовала. Ворон снова клюнул, царапнул острым когтем запястье.

На третий раз мертвая женщина вскинула руку и схватила птицу за шею. Ворон дернулся, захлопал крыльями, пытаясь вырваться, но она лишь сильнее сжала пальцы.

Никогда!

Перья были скользкими и липкими от ее крови. Ворон захрипел.

– Я сохраню тебе жизнь, – сказала мертвая женщина. – А ты спасешь мою дочь. Жизнь за жизнь – это честная сделка.

Ворон продолжал бить ее когтями и крыльями, превращая кожу в лохмотья и раздирая жилы. Но женщина не сдавалась, и в конце концов ворон притих. Только тогда она разжала ладонь. То, что от нее осталось.

Ворон отскочил, глядя на женщину то одним, то другим глазом. Над машиной взметнулось пламя, осветив все багряным светом. Черный ворон, красный ворон… Дочь заплакала громче.

– Кра! Честная сделка!

И ворон тяжело поднялся в воздух, сделал круг над горящей машиной и полетел в сторону леса. Женщина закрыла мертвые глаза.

Она не видела, как погас огонь. Не видела, как над лесом поднялась огромная птичья стая. Не видела, как почернело небо.

Матушка Ночи ловит рыбу

В глубине леса пряталось маленькое озеро: круглое, как луна, гладкое, как зеркало, и черное, как сама темнота. Укрытое кольцом могучих елей, с тяжелыми ветвями и корой цвета засохшей крови. Их макушки пиками вонзались в пасмурно-серое небо; корявые корни переплелись, как змеи по весне. Ветер раскачивал деревья, словно в такт дыханию невидимого великана.Вдох-выдох… Но ни одна сломанная веточка, ни одна хвоинка не падали в воду – боялись. Где-то далеко каркал ворон: «Кра! Кра!»

Матушка Ночи сидела на замшелом валуне у края воды. Холодные волны ласкали ее белые ступни. Лицо у Матушки Ночи худое и красивое, цвета выбеленной кости. Глаза точь-в-точь как вода в озере: черные и блестящие. Лишь изредка в их глубине мелькали серебристые искорки, будто крошечные рыбки. Или звезды. Шелковое платье ниспадало до пят и, мокрое, липло к ногам.

В каждой из шести своих рук Матушка Ночи держала длинную леску, уходящую в воду, и не спеша перебирала изящными пальцами. Туго натянутые паутинки дрожали и пели: «Ии-оу-иу». Зеркало озера дрожало мелкой рябью. Матушка Ночи знала, что в темной глубине сейчас бьется ее добыча. Но пока еще рано доставать улов. В этих водах водилась слишком странная, а порой и опасная рыба.

Ветер зашумел сильнее. Деревья зашептались на тысячу голосов. Меж красных стволов вскипели клубы тумана и призрачной волной обрушились на озеро. Точно пушистое белое облако рухнуло с небес на землю. Губы Матушки Ночи изогнулись.

Она взмахнула рукой – уверенное движение опытного рыболова, и над водой сверкнула голубая вспышка. В воздухе повисла извивающаяся рыбина: длинная, как угорь, с круглыми глазами-блюдцами и торчащими кривыми зубами. По гладкой шкуре искрили синие молнии. Матушка Ночи поежилась:какой кошмар… Но сгодится для похлебки. Рыба вырывалась изо всех сил, крошечные молнии вонзались в черную воду. Натянувшаяся леска резала пальцы и, казалось, того и гляди лопнет. Но никто еще не уходил от Матушки Ночи. Рывок, и рыба затихла.

Еще взмах. У новой рыбины оказалось человеческое лицо: женщины с длинными черными волосами и красивыми глазами. На накрашенных губах застыла мечтательная улыбка, а в зрачках танцевало пламя.

Тут Матушка Ночи нахмурилась. Вот такую рыбу точно нельзя есть, и, немного подумав, она отпустила лесу. Паутинка скользнула меж пальцев и исчезла, растворившись в тумане, словно ее и вовсе не было. Без единого всплеска диковинная рыба упала в воду и скрылась в глубине.

Рыба ушла, но в то же мгновение Матушка Ночи вытащила следующую. Руки ее двигались быстро, она знала свое дело. Одна за другой, и вот уже пять светящихся рыбин закружились в зыбком тумане – красивые, чудные и страшные.

Матушка Ночи была довольна: сегодня выдался хороший улов, а это значит, что жильцов в ее доме ждет сытный ужин. Вот только думала она лишь о той рыбе, которую отпустила. Такое уже случалось раньше и всегда предвещало события чудные и необычные. Как далекий гром возвещает о приближающейся грозе. Что-то случилось и что-то случится.

А далеко над лесом кружили черные птицы.

Охотник

Охотник лежал на земле, прижимаясь щекой к мягкому мху. В узкой лощине, меж корней огромной сосны – дерева высокого, как небо, и старого, как само время. Нужно идти очень долго, чтобы обойти вокруг его ствола.

Охотник прятался здесь уже давно – день, ночь и еще день. Он не спал и минуты; живот скрутило от голода, точно высохшую сливу; пил он грязную воду, которую выжимал из мха. Его одежда, скроенная из звериных шкур, промокла насквозь. Кожа на ладонях сморщилась от холодной влаги. Но порох и кремни Охотник держал сухими. Длинноствольное ружье, обернутое в мешковину, лежало по правую руку – в любую секунду Охотник готов был спустить курок. И это время приближалось. Охотник чувствовал это каждой клеточкой тела. Он слышал, как дрожит земля, как стихают прочие звуки. Он слышал мягкую поступь своей добычи.

Охотник могуч, свиреп и дик. Волосы его черны, как просмоленная пакля. Длинную бороду он подрезал ножом, который сам сделал из острого камня. Его родная сестра – медведица. Каждый зверь в Большом Лесу знал Охотника, и все его боялись… Все, кроме того, что сейчас шел ему навстречу. От напряжения у Охотника кровь сочилась из подушечек пальцев. Но при этом был он абсолютно спокоен. Сердце билось ровно и тихо.

Густые заросли ивняка задрожали. С ветвей посыпались листья и закружились, подхваченные порывом ветра. Где-то в чаще вспорхнула птица… Охотник вздрогнул. В тот же миг хлесткие ветви расступились и на опушку ступил Первозверь.

Он шел медленно, как и положено хозяину, обходящему владения. Он никуда не спешил. Желто-зеленый мох прогибался под раздвоенными копытами, и в следах проступала темная вода. Остановившись в тени гигантской сосны, Первозверь фыркнул, выдохнув облачко пара. Его морда походила на морду кабана – широкое рыло дрожало при каждом вдохе. Она походила и на морду волка – на желтых клыках пенилась густая слюна. С длинного витого рога, торчащего посреди лба, свисали лохмотья кожи. Первозверь прядал длинными ушами, прислушиваясь к голосам Леса. Огромные, не по-звериному зеленые глаза блестели от влаги, будто Первозверь вот-вот расплачется. Над мордой звенящим облаком вился гнус.

Охотник затаил дыхание. Он знал, что Первозверь видит его и чует – для него не было тайн в Большом Лесу. Но он не спешил убегать; в зеленых глазах не мелькнуло и тени страха. Охотник неслышно протянул руку к ружью.

Пронзительный вороний грай обрушился как гром небесный. В одно мгновение небо почернело от птиц. Огромная орущая стая явилась словно из ниоткуда – и за сто лет Охотник не видел ничего подобного.

Он вскинул ружье. Громыхнул выстрел, но Первозверя и след простыл. Пуля выбила рыжую крошку из ствола сосны. А вороны продолжали кричать.

Урдак

Посреди леса возвышался холм, уродливый, как загноившийся нарыв. Много лет назад в дерево на вершине холма ударила молния. Начавшийся пожар выжег на холме всю зелень, оставив после себя черное пепелище. Землю покрыл толстый слой золы, плотной, как засохшая глина. Лес так и не вернулся сюда. Даже вездесущий иван-чай и тот не стал здесь расти. Но дерево на вершине уцелело: обгорелый скелет с изломанными ветвями. Под деревом лежали кости, ослепительно-белые в черной золе.

Болтая ногами, Урдак сидел на ветке обгорелого дерева и доедал ворону. Черная кровь капала с длинных пальцев и стекала по подбородку, пачкала и без того грязный сюртук. Вороньи перья сыпались с дерева точно диковинные листья.

Урдак ел быстро, громко чавкая и хрустя птичьими костями. Но сколько бы он ни глотал холодное мясо, насытиться он не мог. Жуткий голод, его проклятье, терзал его, будто желудок рвали на части острыми крючьями.

Единственный друг Урдака – мистер Гош – устроился в развилке ветвей у обуглившегося ствола. Потрескавшиеся глаза-пуговицы внимательно следили за трапезой. Мистер Гош – медведь. Плюшевый медведь со свалявшейся шерстью, оторванным ухом и торчащей из швов набивкой. Очень давно Урдак нашел его в Лесу, заблудившегося и потерявшегося. Когда они встретились, Урдак хотел его съесть, но есть там оказалось нечего. И тогда они подружились. Теперь мистер Гош всегда рядом. Он единственный по-настоящему любил Урдака, всегда готов был его выслушать и помочь мудрым советом. Но главное, мистер Гош никогда не просил у Урдака даже крошки, даже самой маленькой косточки. О лучшем товарище Урдак не мог и мечтать.

Птичий череп лопнул в зубах, точно перезрелая ягода. Что-то липкое потекло по подбородку, и Урдак жадно облизнулся, чтобы не упустить и капли.

Лес зашумел под напором ветра, макушки сосен и елей закачались. И в то же мгновение послышался дикий гвалт: сотни, а то и тысячи воронов черной тучей поднялись над деревьями. От неожиданности Урдак выронил недоеденную птицу. Никогда еще он не видел разом столько добычи.

– Вы только взгляните на это, мистер Гош! – проговорил он шипящим и шелестящим голосом. Кончик длинного носа задергался. На костлявом лице сменилась дюжина разнообразных гримас. Будто Урдак не мог выбрать, какую же маску надеть по такому случаю. Мистер Гош остался спокоен.

– Они что-то несут, – сказал Урдак, глядя на птичью стаю. – Что-то белое…

Он вытянул шею, прищурился, а затем отпрянул. Темно-красный язык скользнул по черным губам. Вороны летели на восток, мимо его холма к дому Матушки Ночи. А раз так, значит, и ему туда дорога.

– Слово джентльмена, мистер Гош, начинается что-то интересное! Не хотите ли взглянуть поближе?

Мистер Гош не ответил. Но Урдак знал, что его товарищ полностью с ним согласен. Он нахлобучил на голову смятый цилиндр, а затем ловко, как обезьяна, спустился с дерева и подобрал останки вороны. Обглодал ее до последней косточки. Прежде чем отправляться в дальний путь, никогда не помешает подкрепиться.

Стая

Стая летела на восток. Небо гудело от птичьих криков и шелеста сотен крыльев. Ветер мчался за ней следом, подпевая на тысячу голосов. Прошло уже много лет с тех пор, как Стая последний раз собиралась вместе. Но сейчас на зов своего Короля явились все вороны Большого Леса. Ибо Король дал слово, а слово Короля нерушимо.

Стая вытянулась длинной лентой, от одного края неба до другого, распадалась и вновь сжималась в единый клубок. Она походила на живой смерч, в центре которого белел маленький сверток. Человеческий птенец, крошечная девочка с огромными темными глазами. Она извивалась и кричала, но вовсе не от боли и страха, а от восторга. А иногда девочка начинала смеяться, и тогда все братья и сестры отзывались радостным карканьем. Им нравилось, когда птенец смеялся.

Сверток тяжелый; одной или двум птицам с ним было не справиться, для этого требовалось не меньше пяти воронов. То и дело кто-то из братьев и сестер отпускал ношу, и та начинала падать. Но тут же ее подхватывала новая птица, вцепляясь когтями в белую ткань. Они менялись непрестанно, и лишь одна птица весь полет не разжимала когтей – сам Король Воронов. Как бы сильно он ни устал, как бы ни болели его крылья, он дал слово и должен следовать ему до конца. До самой смерти.

Внизу надрывно стонал лес – темно-зеленый океан без края. У горизонта сгустились лиловые сумерки. Месяц, кривой и белый, как волчий клык, выглянул сквозь прореху в облаках и тут же спрятался обратно, испугавшись приближающейся стаи.

На восток! На восток! Туда, где укрытый вечной тенью стоял дом Матушки Ночи. Так повелел Король Воронов, и никто из рыцарей, вассалов и придворных дам не смел его ослушаться. Сильные крылья со свистом резали воздух. Ветер хлестал колючей моросью, но куда ему против Стаи?

Вдалеке заморгал желтый огонек, одинокий, точно свет маяка в бушующем море. И Стая разразилась приветственными криками, даже их ноша пискляво завопила.

–Вперед! Вперед! На свет! – кричали вороны на своем языке, и горячие птичьи сердца бились в унисон.

А в доме Матушки Ночи готовились подать ужин.

Черный Кочегар

Черный Кочегар жил под землей, в подвале под домом Матушки Ночи. В месте, которое зовется Котельная, хотя там нет никаких котлов. Зато там есть огромная печь из неотесанных камней и с открытой топкой, печь, в которой никогда не гаснет огонь. Черный Кочегар внимательно за этим следил. Он сидел напротив печи и, когда приходил срок, огромными горстями бросал в топку уголь.

Уголь хранился в коробе у дальней стены, рядом с темным провалом, уходящим еще глубже под землю. В Котельную его приносили маленькие безволосые существа, с дряблой белой кожей и длинными голыми хвостами. Черный Кочегар звал их подземниками. Уголь – дань, которую они платили Матушке Ночи.

Подземники приходили с заплечными корзинами, доверху наполненными блестящими кусками антрацита. И как можно скорее спешили вернуться обратно в туннели. Они боялись Черного Кочегара, хотя он не понимал почему. Он бы хотел с ними подружиться. Хотел, чтобы они рассказали ему свои подземные сказки, а он бы рассказал им свои… Но подземники не разговаривали с ним, а только пищали как мыши.

На самом деле Черный Кочегар вовсе не черный. Некогда его грузное тело покрывала густая рыжая шерсть, но от угольной пыли и копоти она поменяла цвет, и только закрученные рога остались белыми как мел. Ростом он велик, и если бы не горбился, то задевал бы рогами потолок. Широкая пасть не закрывалась из-за торчащих клыков, дыхание подобно вою ветра в печной трубе.

Черного Кочегара звали Уфф. Но это не имя, просто такой звук издавал уголь, когда он бросал его в топку. Настоящее же имя у него длинное и сложное, и, как Черный Кочегар ни старался, запомнить его не получалось. Только Матушка Ночи знала, как же его зовут на самом деле, но и она не произносила его имя вслух. Когда Хозяйка его навещала, чтобы расчесать длинную шерсть костяным гребнем, она звала его «Милое Дитя».

Прочие жильцы дома Котельную не жаловали. День за днем Уфф сидел один перед огненным жерлом печи. Языки пламени отражались в круглых глазах и сверкали на кончиках белоснежных рогов. Уфф не мог покинуть это место. Он должен был следить за топкой. Нельзя допустить, чтобы огонь погас. Иначе случится что-то страшное. Уфф не знал, что именно, но что-то обязательно случится. Так говорила Матушка Ночи.

Когда ему становилось совсем грустно, Черный Кочегар играл с углем – брал два камня и стучал друг о друга, пока один не расколется. Если угадывал какой именно, значит, выиграл.Стук-стук-стук… Это не обычные камни. Если долго всматриваться в блестящие черные грани, то можно разглядеть существ, которых Уфф никогда не видел, и места, в которых никогда не бывал. Матушка Ночи говорила, что это забытые сны. Но Уфф никогда не спал и не видел снов.

Печь задрожала и заурчала, как голодный зверь, намекая, что пора бы ее и покормить. Черный Кочегар поднялся, расправил плечи и принялся за работу. А где-то наверху прогудел гонг, возвещая о том, что в доме Матушки Ночи начался ужин.

Дом Матушки Ночи

Дом Матушки Ночи притаился в тени гранитной скалы, красным куполом возвышавшейся посреди Большого Леса. Там, куда даже в самый ясный полдень не заглядывает солнце. Густые тени и мягкие сумерки окутывали его, точно пуховым покрывалом. Туман и призраки вились над крышей.

Дом высокий и круглый, как башня. И он похож на все башни разом – изящный и массивный, старый и новый, страшный и уютный. Остроконечная крыша крыта черепицей и дранкой, тонкие печные трубы торчат из нее как грибы-поганки. На шпиле скрипел жестяной флюгер в виде диковинной крылатой рыбы, до дыр изъеденный ржавчиной. Флюгер вертелся безо всякого ветра, и даже сама Матушка Ночи не знала, на что он указывает.

В доме было пять этажей и множество окон и окошек – круглых, квадратных, треугольных… В одних горел свет: где-то маслянисто-желтый, где-то уютно-зеленый, а где и багряно-красный. Но в других окнах царила непроглядная тьма. Кто-то смотрел из нее наружу, но кто именно – не поймешь. Можно лишь почувствовать внимательный взгляд, тот самый, от которого мурашки бегают по коже и волосы встают дыбом.

Лужайка перед домом заросла травой и чертополохом. Узенькая тропинка петляла по ней и бесследно исчезала за оградой, в Большом Лесу. В траве непрерывно кто-то шнырял: кусты чертополоха дрожали, будто от страха, и слышался тихий шорох. Но зверь ли это или кто иной – не разглядеть.

На самом краю владений стоял древний колодец, сложенный из грубо отесанных камней. Только вместо воды в нем плескалось нечто совершенно иное. Воду же брали из скрипучей колонки за курятником. Черные куры гуляли вдоль длинного корыта, привязанные за лапки, чтобы не сбежали и чтобы с ними не случилось чего-нибудь страшного. Еще Матушка Ночи держала кроликов и коз, тоже черных, чернее сажи.

С противоположной стороны дома, за увитой плющом оградой, раскинулся небольшой сад. Деревья там совсем не походили на гигантов из Большого Леса. Тонкие яблони, с перекрученными стволами и изломанными ветвями. Но если смотреть правильно – прикрыв глаза, чтобы задрожали веки и потекли слезы, то деревья представали в своем истинном обличье. Когда их никто не видел, деревья перешептывались и, бывало, ловили зазевавшихся птиц. А в самой глубине сада высилась каменная баба, с узкими глазами и плоским замшелым лицом, в котором едва угадывались человеческие черты. У нее очень дурной характер и писклявый голос…

Хозяйка дома вышла на крыльцо, держа в руках эмалированную миску с дымящимися кусками жареной рыбы. Из-за приоткрытой двери за ее спиной доносились приглушенные голоса и звон посуды. Ужин был в самом разгаре. Матушка Ночи глубоко вдохнула холодный ночной воздух. Привычно оглядела свои владения. И замерла: что-то пошло не так… Ветер донес хриплые крики:«Кра! Кра!» Все ближе и ближе.

Матушка Ночи подняла глаза и увидела, как на ее дом надвигается клубящаяся туча – несчетное множество черных воронов, собравшихся в огромную стаю. Зрелище жуткое, способное напугать кого угодно, но Матушка даже не вздрогнула. Она бережно поставила миску на землю и осталась ждать на крыльце.

В Общей Гостиной

Каждый вечер жильцы Матушки Ночи собирались за длинным столом. Люди и те, кто только походил на людей, и те, кто на людей был совсем не похож. Диковинные и странные создания, все те, кого судьба или случайность, удача или несчастье, привели в этот дом в сердце Большого Леса.

Жильцы и гости негромко переговаривались, о чем-то спорили или рассказывали истории. Но никто не повышал голос, даже сейчас, когда Матушки Ночи не было в Гостиной. Никто не притрагивается к еде – как можно без Хозяйки? Так уж здесь было заведено. Во главе стола возвышалось деревянное кресло с резной спинкой, точь-в-точь пустой трон в ожидании королевы. И все жильцы и гости тоже ждали. Ожидание растекалось по Гостиной вместе со струйками ароматного пара, из-под крышки фарфоровой супницы, вместе с запахами жареной рыбы и свежей выпечки. Ночной мотылек, одуревший от всех этих ароматов, бился о стеклянный колпак керосинки, подвешенной под потолком. Лампа качалась, и на стенах дома Матушки Ночи танцевали длинные тени.

Доброзлая Повариха шла вдоль стола, раскладывая перед жильцами приборы и поправляя тарелки, чтобы все выглядело чинно и аккуратно. В ответ жильцы благодарили ее, рассыпались в комплиментах. Кто – громко, а кто – едва слышным шепотом. Доброзлая Повариха любила и похвалу, и грубую лесть. Сейчас лицо ее ласковое, толстые губы застыли в улыбке, но нельзя предугадать, когда и почему она можетперемениться. Если это случится, всем здесь не поздоровится, так зачем же будить лихо?

Доброзлая Повариха идет, как плывет. Огромная и толстая, словно ее накачали воздухом. Ее телеса колышутся при каждом шаге. Груботканое платье того и гляди расползется по швам. На поясе висят ножи – дюжина широких мясницких тесаков. С некоторых она так и не отмыла пятна крови, и жильцы гадали, нет ли тут какого намека. Ножи звенели, ударяясь друг о друга.

Матушка Ночи задерживалась, и это беспокоило Повариху. Она нутром чуяла – все это неспроста. Что-то вот-вот случится… Но она не понимала, хорошее или плохое. Толстые пальцы дрожали от нетерпения. Ее настроение передалось и прочим жильцам. То один, то другой оборачивался и смотрел на входную дверь. Разговоры за столом зазвучали тише, и в какой-то момент вдруг смолкли. Будто у жильцов одновременно закончились все темы для бесед или их сразила внезапная немота. Повисла неловкая пауза – никто не хотел начинать говорить первым.

– Может, я почитаю газету? – предложил профессор Сикорский, лысый старик, с морщинистой цыплячьей шеей и бледно-желтой кожей. Он с надеждой оглядел жильцов, щурясь из-под седых бровей.

– Просим, просим… – зашептали тени с дальнего конца стола.

Профессор Сикорский раскланялся, прижимая руку к груди, но не вставая с кресла-каталки. Трясущимися пальцами он развернул газету на нужной странице и принялся читать:

– Сего дня известный энтомолог, член-корреспондент Академии наук, профессор Оскар Сикорский официально признан погибшим. Тело ученого так и не было обнаружено, но…

Газета была датирована февралем тысяча девятьсот второго года. Шуршащая бумага, казалось, того и гляди рассыплется в прах. Как и сам Сикорский.

– Ты читал это уже тысячу раз, дорогой, – перебила его Доброзлая Повариха. Ее голос тягучий и сладкий, как сливочная тянучка. Но будь она сейчас в другом обличье, профессору пришлось бы несладко.

– Читать свой некролог так же забавно, как побывать на собственных похоронах, – обиженно сказал Сикорский.

Он снова поднял газету – самовлюбленный ворчливый старикашка, но не успел он и рта раскрыть, как из-за двери донеслось оглушительное воронье карканье. Лампа закачалась, будто по ней сильно ударили; крышка с грохотом упала с супницы; тени на стенах закружились. Все жильцы повыскакивали из-за стола, опрокидывая стулья и роняя тарелки, и гурьбой бросились к выходу. И только Сикорский остался сидеть, размахивая газетой:

– Меня! Вы забыли меня!

Над его головой трепетал крылышками пепельный мотылек. Профессор Сикорский знал, что это за бабочка и как она называется. Но кому это сейчас интересно?

Слово Короля Воронов