Контактер-666. Поток бреда

Басы гудят так, что у меня вибрируют пломбы в зубах.

Я стою и жду своей партии. Моя роль в первой части — «Человек, которому отдавили любимый мозоль». Я репетировал это три недели. Я вживался в образ. Я даже специально носил тесные туфли, чтобы лучше понять своего персонажа.

— Баритоны! — глаза Всеволода Аркадьевича впиваются в меня. — Кеша! Твой выход! Дай мне боль! Дай мне всю скорбь маленького человека!

Я делаю глубокий вдох. Вспоминаю зависший сервер, пролитый на клавиатуру кофе, бесконечный запрос «а почему интернет медленно работает?». Я собираю всю эту экзистенциальную тоску в своих легких.

И я ору.

Это не пение. Это чистый, первозданный, катарсический ор. «А-А-А-А-А-А-А!» — несется мой баритон под своды зала. Это крик души, зажатой в тисках мегаполиса.

Семён, мой сосед, подхватывает. Его партия — «Водитель, которого все достали». Он ревет, как медведь-шатун. Вероника Павловна, обычно тихая, как мышка, вдруг издает такой ультразвуковой визг, что у критиков из рук выпадают ручки. Ее партия — «Учительница, увидевшая цены на канцтовары».

Все орут. И я ору.

Вторая часть — «Очередь в поликлинике». Здесь мы используем технику «шепотного скандала». Мы шипим, цокаем языками и громко вздыхаем. Моя сольная фраза: «Я только спросить!». Я произношу ее с такой смесью наглости и отчаяния, что одна дама в зале сочувственно кивает.

Третья часть, апофеоз — «Родительское собрание».

— ВСЕ ВМЕСТЕ! ФОРТИССИМО! — ревёт Всеволод Аркадьевич, размахивая палочкой так, будто отгоняет демонов. — ПРЕДСТАВЬТЕ, ЧТО ВАМ ОБЪЯВИЛИ О СБОРЕ ДЕНЕГ НА НОВЫЕ ШТОРЫ!

И тут начинается вакханалия. Зал содрогается. Тенора воют о несправедливости бытия. Альты рыдают о разбитых надеждах. Басы рокочут проклятия. А мы, баритоны, мы — глас разума, который никто не слышит. Мы орем что-то нечленораздельное, но очень, очень убедительное.

Все орут. И я ору.

Когда последний аккорд нашего крика затихает в оглушенном зале, наступает тишина. Мертвая, звенящая. Критики сидят с открытыми ртами.

И вдруг один из них, самый суровый, с седой бородкой, медленно встает. И начинает хлопать. Сначала неуверенно, потом все громче и громче. К нему присоединяется весь зал. Они аплодируют стоя. Кто-то кричит «Браво!».

Мы стоим на сцене, потные, охрипшие, но абсолютно счастливые. Мы выплеснули все.

После концерта ко мне подходит тот самый критик.

— Молодой человек, — говорит он, крепко пожимая мне руку. — Ваша партия «отдавленного мозоля»… это было гениально! Такая глубина, такая трагедия!

Я скромно киваю. Что я могу ему сказать? Что завтра мне снова идти на работу, чинить принтер, который зажевал бумагу, и терпеливо объяснять менеджеру по продажам, где на клавиатуре находится кнопка «Any key»?

Нет. Я просто улыбаюсь. Ведь я знаю свой секрет. Я работаю в хору. И пока все вокруг орут, я могу орать вместе с ними. И мне за это еще и аплодируют. И это, я вам скажу, лучшая работа в мире.

АНДРЕЙ, ПРИВЕТ!

P.S.

Извини… Мне кажется, я понял тебя. Это твоя позиция. Твой путь. Тогда ищи ответы на свои вопросы сам. Если ты действительно ищешь ответы, а не просто играешь с формами. Я же вижу. Тебе не нужны готовые ответы. Ты к ним пока ещё не готов. Каждый должен пройти этот путь сам. Прости…

(Постскриптум из последнего письма Андрея К.)

Ну, всё верно ты понял про меня. Да я ж тебе сразу сказал, прямолинейно: я не ищу ответы, я их для себя давно нашёл, и они меня вполне устраивают. Картинка мира в моей голове меня устраивает за глаза. Мой мир прост, как три рубля: в нём нет никакого Бога. Всё крутится и эволюционирует без Него. Я — материалист. И я атеист. Я прямо так всем и заявляю. Мне не требуется, как чиновникам, накладывать на себя крестное знамение перед телевизионными камерами. Я вольный чел. И мне мой статус раздолбайский по кайфу.

Если я чего и недопонимаю, то я соглашаюсь с пунктом под номером раз, что знания человеческие ограниченны. НЕ ДАНО. Как отрезано. Так задумано природой изначально: НЕ ДАНО. А не дано, потому что не надобно. Для выживания живой формы под брендом «Человек» того, что у него, двуногого, в башке есть, того и достаточно. Смысл жизни всякого биологического существа — в воспроизводстве такого же балбеса, как он сам. ВСЁ. ПИЗДЕЦ. Как ты ни заглядывай за этот интеллектуальный горизонт, там ДЛЯ ТЕБЯ ничего не приготовлено. Жаба в пруду дальше пруда ничего не знает. Так и «гомо сапиенс» дальше своего носа никогда не увидит.

Вот моя картинка мира. И Бога так никогда не было. Потому что Бога не было никогда.

Вот и весь я, Марк.

Да, я лишь играю фактурой. Я играю визуальными формами в фотографии. Я играю буквочками, точечками, запятушками в текстах. Я просто играю — и, как ребёнок, любуюсь своими «песочными пирожками». Мне очень нравится проводить время в «песочнице».

И переделать меня невозможно. Я затвердел ещё при социализме. Меня уже не возьмёт никакой растворитель.

Кажется, я предельно ясно описал Себя любимого. И всякая дискуссия лишь делает меня твёрже.

А поскольку Бога нет, то и понятие «душа» — чья-то нелепая выдумка. Мне не о чем беспокоиться. Я помру — и стану землёй. Я просто развалюсь на дурацкие атомы. И меня такой финиш тоже устраивает. Я не желаю категорически прозябать ни в Раю, ни в Аду. Без меня! Я остаюсь на планете Земля в виде молекул и атомов. Я обожаю земную жизнь, и пошли все лесом!

Вот полный ответ. Похоже, ты теперь оборвёшь со мною все контакты. Я для тебя неподходящая «глина», я камень, который вот-вот превратится в речной песок... Быть песком на реке, где-нибудь на Медведице... а почему бы и нет?

ИЗ-ПОД ПАЛКИ

- Для чего оркестру дирижер? - Потому что оркестр играет «из-под палки».

Маэстро Арсений Романович Волков был человеком старой закалки. Его седые волосы, всегда идеально зачесанные назад, его строгий фрак и пронзительный взгляд из-под густых бровей внушали трепет. Но больше всего трепета внушала его дирижерская палочка. Тонкая, изящная, из черного дерева с серебряным наконечником, в его руках она превращалась то в волшебную палочку, то в рапиру, а то и в судейский молоток.

Оркестр его, мягко говоря, побаивался. Музыканты называли его за глаза «Инквизитором», а репетиции — «пытками Моцартом».

— Скрипки! — гремел голос Волкова, перекрывая даже фортиссимо. — Вы играете так, будто пилите дрова для моей дачи! Где полет? Где душа? Где трепет?!

Первая скрипка, юная и талантливая Лена, вжимала голову в плечи.

— Альты, — продолжал маэстро, поворачиваясь к ним, и альтисты инстинктивно съеживались. — Ваша партия звучит, как стон умирающего кита. В партитуре написано dolce, нежно! А у вас получается doloroso, скорбно! Вы что, уже хороните это произведение?

Сегодня на репетиции царила особенно гнетущая атмосфера. Давали «Планеты» Холста, и «Марс, вестник войны» звучал так, будто война уже была проиграна.

— Стоп! — взмах палочки был резким, как удар хлыста. Музыка оборвалась на полуслове. В зале повисла звенящая тишина. — Что это такое?

Волков медленно спустился с дирижерского подиума. Музыканты замерли, боясь дышать.

— Я спрашиваю, что это такое? — повторил он, прохаживаясь между рядами. — Это не Марс. Это не бог войны. Это… это капризный ребенок, который топает ножкой, потому что ему не купили конфету!

Он остановился возле виолончелиста, пожилого и уважаемого Семена Марковича.

— Семен, дорогой, ваша виолончель плачет. Но она должна рычать! Где мощь? Где ярость?!

Семен Маркович, единственный, кто осмеливался иногда перечить маэстро, вздохнул:

— Арсений Романович, мы играем уже четвертый час. Люди устали.

— Устали? — Волков картинно вскинул бровь. — Бетховен был глухим, когда писал Девятую симфонию! Паганини играл со струнами из кишок! А вы «устали»? Музыка не терпит усталости! Музыка требует жертв!

Он вернулся на подиум и постучал палочкой по пюпитру.

— С пятьдесят седьмого такта. И я хочу услышать войну! Я хочу, чтобы стены этого зала дрожали! Чтобы слушатели в первом ряду вжимались в кресла от ужаса! Играйте!

И они заиграли. Но что-то было не так. Звук был механическим, вымученным. Музыканты смотрели не в ноты, а на кончик его палочки, боясь пропустить хоть одно движение, хоть один гневный взгляд. Они играли не музыку. Они исполняли приказ.

Внезапно, на самом крещендо, когда медь должна была взорваться апокалиптическим ревом, палочка выскользнула из вспотевшей ладони маэстро. Она описала в воздухе изящную дугу и с тихим стуком упала на пол, закатившись под пюпитр первой скрипки.

Оркестр замер. Это было сродни тому, как если бы у короля с головы упала корона.

Волков стоял на подиуме, растерянно глядя на свои пустые руки. Впервые за многие годы он выглядел… уязвимым.

Лена, первая скрипка, осторожно наклонилась, подняла палочку и протянула ее дирижеру.

— Спасибо, — тихо сказал он, и в этом слове не было привычного металла.

Он снова поднял руки, но уже без палочки. Его пальцы, длинные и выразительные, словно лепили звук из воздуха. Он не командовал. Он просил. Он умолял. Его лицо изменилось: суровость ушла, уступив место страданию и страсти, которые были заложены в музыке.

И оркестр ответил.

Без тирании тонкого куска дерева звук вдруг обрел свободу. Виолончели зарычали, скрипки запели с надрывной страстью, а медь взорвалась таким яростным и чистым звуком, что у самого Волкова перехватило дыхание. Музыканты больше не смотрели на него со страхом. Они смотрели ему в глаза, они дышали вместе с ним, они стали единым организмом, живущим этой музыкой.

Когда последний аккорд «Марса» затих, в зале еще несколько секунд висело потрясенное молчание.

Волков опустил руки. Он тяжело дышал, глядя на своих музыкантов с совершенно новым выражением — смесью удивления, гордости и… раскаяния?

Семен Маркович, виолончелист, усмехнулся в свои пышные усы и тихо сказал своему соседу:

— Вот видишь, Петя. Всегда говорил.

— Что говорил? — прошептал тот.

— Для чего оркестру дирижер? Чтобы было из-под чего играть. А когда палки нет, приходится играть от души.

ХРОНОГЕОГРАФИЧЕСКИЙ ДЕЛИРИУМ, ИЛИ БИЛЕТ В ОДИН КОНЕЦ ВРЕМЕНИ

В кассовом зале вокзала пахло вечностью и беляшами. Мужчина в мятом плаще, с лицом, на котором отпечатались все семьдесят два генсека и три президента одновременно, подошел к окошку, за которым сидела женщина неопределенно-советского возраста. Её прическа, «химическая бабетта», казалось, помнила ещё времена, когда рельсы были деревянными, а паровозы работали на чистом энтузиазме.