Штурм Грозного. Анатомия истории терцев

Глава VI

Недовольство казаков

На склоне холма, у протекающей рядом речки, раскинулось небольшое рязанское селение Гребни. Трудно сказать, почему оно получило такое название. То ли от хребта, который тянулся волнообразно по холму, то ли из-за речки, которая при сильном ветре каждый раз покрывалась рябью. Селение это входило во владения княгини Анны Васильевны, пожалованные еще «великим государем» ее сыну Иоанну. Селение, как селение: потемневшие курные[10] избенки, покрытые побуревшей соломой, растасканные плетни вокруг скудных огородов. Оконца задвинуты доской или затянуты брюшиной. Далее за огородами виднелись одонья [11] ржаных снопов с острой обвершкой. Но жители называли его станицей. Огорожена она была высоким частоколом. Сквозь открытые ворота особо выделялся теремок, покрытый дранью. В нем жил староста, которого жители уважительно называли атаманом.

В том месте, где река делала поворот, на берегу располагалось несколько черных бань, хлебные овины, водяная мельница, а за ними роща переходила в бор с вековыми соснами и елями, в котором были разбросаны сторожевые засеки, на которых несли службу казаки.

Ранним солнечным утром из теремка вышел озабоченный староста – старый казак Щедра и, постукивая палочкой, побрел, поблескивая недовольными глазами, по улице станицы. Он шел мелкой походкой, шаркая широкими сапогами. Около первого дома остановился, постучал палкой в маленькую оконницу.

– Степка, выглянь-ка сюда.

Ставня отодвинулась, из черного квадрата вырвался клуб кислого пара и показалось лицо казака.

– Чего еще надо, Андрей Исаевич?

– Пройди к правлению. Там узнаешь кой-чего. Отписку я получил из Рязани.

Староста пошел дальше по станице. У некоторых изб он останавливался, стучал палкой, приглашая казаков к себе во двор.

Казаки выскакивали на улицу и, накинув кафтан, шли гурьбой к дому атамана.

Собравшись у крыльца его дома, они глухо переговаривались.

– От этой отписки добра не жди, – говорили в толпе. – Или опять жалованье задержат, или еще какую службу навяжут, а то, может, надумали и чего похуже.

В стороне сгрудились несколько баб в цветных сарафанах и красных полинялых платках. С тревогой они ожидали, что грозило их мужьям.

Атаман вышел на крыльцо и окинул цыганскими с желтизной глазами собравшуюся толпу. Рядом с ним стоял рыжеволосый, рябой, в кафтане посадского покроя человек. Он держал бумажный свиток.

– Детушки! – выкрикнул он высоким сильным голосом. – Господин наш, Великий государь Василий Иоаннович, за здоровье коего мы, его людишки и сиротинушки, усердно молим Бога, прислал вот эту бумагу. Для защиты ее верных наших земель вам предлагается переселиться в Суздальскую землю.

– А чего это ради? – послышалось из толпы.

– Надо злодеев, что зарятся на наши земли, отвадить, – важно отвечал посланник.

– Да что, у Великого государя войска мало, что ли?

– Войска достаточно, но и вы будете подмогой весомой, – уже тверже отвечал посланник. – А потому в этой отписке князь наш повелел отобрать из вас для царского воинского долга сотню здоровых казаков и послать их уже сейчас к названному месту.

Рязанский посланник откашлялся и сунул свиток в руки батюшке, который протиснулся к ним на крыльцо.

– Ну-тко, святой отец, прочти, про кого там помечено по имени и прозвищу, – сказал он, передавая бумагу батюшке.

Священник стал нараспев читать свиток, останавливаясь после каждой фамилии. Вызванные отходили в сторону. Затихшие, было, казаки начали тихо перешептываться.

Атаман объяснял своему рыжему соседу:

– Видишь, Никита Демьянович, какие все добротные казаки, молодец молодца краше. Могутные, спористые, отменные воины.

– Вижу, брат, вижу!

– Вон, смотри, Егор Бардош – свой в Диком поле, бывал на Волго-Донской переволоке и на «Муравском шляхе», татарских «языков» не раз добывал, он в качестве стражника сопровождал хлебный запас до самой Астрахани.

– А вон те, те, – показывал он рукой на выходивших казаков.

– Казаки всегда исправно несли свою службу. За службу нам платили «кормовое жалованье», давали оружие и лошадей, наделили землей, и вот надо же?

Рязанский посланник откашлялся, повертел головой и сказал:

– Знаю, Андрей Исаевич, я вас, казаков, знаю. Вашу службу высоко ценил и князь. Но это указ государя!

В это время казаки уже не стояли на месте. Усиливалось волнение.

– Никуда мы не поедем с отчины, – неслось из толпы.

– Мы к сторожевой службе приучены. Мы – хлебопашцы, привыкли около своей землицы ходить.

– Да, своими мозолями распахивали эту пашенку, – говорил старый казак Дзюба, размахивая костылем. – Я с детства помню, как по этим лесам, где исстари соха, коса и топор ходят, все отцы и деды наши расчищали буреломы, секли деревья. А их кто будет защищать?

Тут появился паренек в просторной рубахе. С перевальцем отделился он от амбара, где стоял в сторонке и вышел на середину.

– Казаки! – обратился он к толпе, – я из соседней станицы, Червленной, нас тоже высылают. Стародубовскую тоже.

– Что же это такое, братцы, – раздалось в толпе. – Не иначе, измена.

– А вот бунтовать не следует, – предупредил рязанский посланник. – Государь этого не простит. – И уже обращаясь к атаману, произнес:

– Принесла меня нелегкая в вашу станицу. Но вы решайте. Иначе мне надобно будет сообщить рязанскому воеводе, а он непременно пришлет сюда ратных людей.

– Разве можно это стерпеть, где же правда? – неслось из толпы.

– Бояре правду в болото закопали, – слышалось в ответ.

– Не посмеют нас с земли сводить! – неслось уже грозно. – Не покоримся!

Кто-то предложил послать к царю челобитчиков.

– А толку от этого много ли? – возразили ему. – Челобитчиков схватят и на дыбу.

– Блажен муж, иже не иде на совет нечестивых, – проговорил со вздохом батюшка.

Посланец тоже, видимо, понимающий кое-что в церковном деле, ответил:

– А не сказано ли в книге: «Всякая душа властям придержащим да повинуется»? Отче!

Несколько дней станичники собирались на сход, чтобы решить, как быть дальше, если царская воля решила большую часть станицы заслать на север.

Станичный есаул с растяжкой говорил, что не след противиться княжескому указу.

– За непослушание и огурство[12] по шерсти не погладят, – предупреждал он.

– Вчера был я на ярмарке и слышал, что в других деревнях такое же было и ничего упорством не добились, а только еще невинные пострадали.

Первыми дали ему отпор бабы. Перебивая друг дружку, они кричали:

– Ужо закатил глаза, запел свою песню. Тебе-то что? Тебя не высылают, тебе и не беспокойно.

– Нам есаула слушать не след, – поддержали баб несколько служилых. – Послушаем, что скажут те, кого вписали в список.

Казаки хмурились, их одолевали раздумья: что будет? Никто не хотел отрываться с родных мест. Споры и крики прекратились тогда, когда прибежал Степан Гладков.

– Тише, казаки! Слушайте, что я проведал.

– Эй, бабы, уймите ребят!

Степан оглянулся, точно боялся, что кто-нибудь подслушает.

– Теперь все земли, что Иоанн когда-то передал нашей княгинюшке и ее детям по велению Великого государя, передаются московским боярам. Они раздадут их в собственность служилым людям – дворянам. А нас велено свести в другие земли.

Степан отер красное лицо рукавом и продолжил:

– Найдется ли нам там место неизвестно, а кто здесь останется, пойдет в холопы боярские.

Несколько мгновений тянулось молчание. Затем раздался одновременный выкрик:

– Не бывать этому!

Толпа опять загудела. Но вот слово взял атаман.

– Послушайте меня, ребятушки. Явно, что указ оторвать нас от отчины – нам не по душе. И осталось вроде нам одно – взяться за топоры?

– И возьмемся, – раздалось из толпы.

– Не дело это, братцы! Мы же люди служилые и не к лицу нам бунт. Тем более сила на стороне Великого князя.

– Что же нам делать, атаман?

– Бежать отсюда.

– А куда?

– Сперва уйдем подальше в лес, а в случае, если нас и дальше будут теснить, двинемся на вольные земли.

– А где они?

– Рассказывают люди добрые, что есть на далеком Кавказе река Терек, что течет из Ясских гор в море Каспийское. А на этой земле есть не то город, не то область, не то место по названию Тюмен. Живет там всякий вольный люд, живет и знать себе ничего не хочет. У моря Каспийского хозяина нет, всякий гуляет по нему и делает, что хочет. Если кто смел да силен, тому в тех местах не жизнь, а рай. Совсем не то, что под Москвою быть.

– Любо! – раздалось всеобщее одобрение казаков. – Любо!

И посыпались на атамана вновь вопросы.

– А как добираться на этот Кавказ?

– По Волге, – отвечал он.

– Там же стоянка татарская – Астрахань.

Атаман повернул голову в сторону Егора Бардоша и приглушенным голосом сказал:

– Егор. Ты много раз рассказывал, как в поле полевал, как с крымчанами бился, ты и по Волге и Каспию плавал.

– Было, все было, о Господи! – вдыхал и кивал Егор. – В мои молодые годы мне несколько раз доводилось бывать в низовьях Волги.

– Ты, видно, ушкуйничал? Персидские берега шаркал? – спросили его.

– Вроде того, – нехотя протянул старый казак. – Да что вспоминать! Волгу я хорошо знаю. Плоты и струги прогнать сумею.

– Вот и ладненько, – сказал атаман. – Если плоты умел гонять, то и нас спустишь в низовье Волги.

– Но там же татары? – опять тревожно спросил кто-то.

– Есть там у меня знакомые люди, да и проток там у Волги десятки, смекни, только надо выбрать верную – и татар объедешь, – просто ответил Егор.

– Уж я постараюсь, услужу тебе, атаман, – в сердцах продолжил он.

– Не мне, казаче, а людям. Тем, кто жаждет свободы. А тебе от них будет слава, – с подъемом ответил ему атаман.

Бардош помолчал и вдруг спросил, впиваясь в задумчивое лицо атамана:

– Скажи мне, Исаевич, что такое слава?

Атаман немного помолчал, а потом тихо, но уверенно сказал:

– Слава – это любовь народная, это гордость людская, что есть у нас богатыри, что смело стоят за свою свободу и готовы за нее на все.

– Спасибо, атаман, – ответил Егор. – Расстроил ты мою память, расстроил. Но туги[13] меня одолевают!

– Перестань, казак! Разве твоя голова уже на плечах плохо держится? Ветром что ли качает? О какой туте говоришь?

– Очнись, Андрей Исаевич! Сердце-то у тебя разве не русское или забыл, из какого корня вырос, из какого колодца воду пил? Не из рязанского ли?

– А, вон ты о чем? Понятно, дорогой, понятно. И у меня сердце не на месте. Хорошо, посмотрим, как повернется дело.

Глава VII

Упустишь огонь – не потушишь

Рязанский наместник, недавно назначенный Московским государем, получив донесение о казачьем непослушании, был вне себя.

– Ага, бунтовать вздумала вольница.

– Да нет, – отвечал посланник, – бунтовать они не хотят. Просят оставить их у своей землицы и на прежней службе.

– Ты тоже, смекаю, гнешь сторону воров и татей и их улещиваешь жить на старый свой корень, – заметил наместник посланнику.

– Нет, нет. Просто жаль казаков. А они нам ой как еще понадобятся!

Но наместник, желая показать себя умелым усмирителем, тотчас послал в Гребни конный отряд под командованием сотника Григория Волнина.

– Бунт срочно надо подавить, – напутствовал он его. – Упустишь огонь – не потушишь.

Отряд, бодро выехавший из города, вскоре поубавил пыл и с трудом плелся по глинистой вязкой почве. Всадники растянулись гуськом. В сумерках они въехали в рощу. Между деревьями мелькнуло несколько человеческих теней.

– Кто там бродит? Стой! – крикнул Волнин.

Одна тень отделилась и приблизилась к дороге.

– Кто такие, говори? – спросил сотник.

– Стародубовские мы, – ответил ему человек в кожухе и с рогатиной в руке.

– А это что за люди, – показал Волнин плеткой в другую сторону.

– Червленцы, – ответил спокойно мужик, – тоже не хотят съезжать с землицы.

– Зови их сюда и айда в деревни.

– Это не можно. Нам велено здесь стеречь дорогу.

– Кем велено?

– Да мирским сходом.

– Сходом? Так вот вы кого слушаете. Я вам покажу, как бунтовать. – И сотник полоснул мужика плетью по голове. Тот отскочил.

– Ребята, бьют! – крикнул он, отбегая в сторону, и все тени людей рассыпались и исчезли за деревьями.

Несколько всадников бросились за ними, но лошади вязли в мшистой почве, и они с трудом выбрались обратно на дорогу. Сотник Волнин выстрелил в сторону убегающих. Желтый свет блеснул в темноте, и выстрел гулко прозвучал в тихом лесу.

Отряд продолжил движение. Приехав в Гребни, они остановились перед закрытыми воротами.

– Кто такие? – спросили их через щель караульщики.

– Отряд рязанского наместника, – сообщил Волнин, и ворота раскрылись.

Проехав по станице, сотник убедился, что во дворах людей почти нет.

– Трубите в трубу, – отдал он приказание. – Собрать всех жителей у правления.

Но жителей оказалось очень мало, в основном старые люди и несколько женщин с детьми.

– Где остальные? – спросил Волнин у собравшихся.

– Ушли в леса, а куда, нам неизвестно.

– А где староста?

– Ушел вместе со всеми.

Собрав сведения, что делается в окрестных деревнях и убедившись, что с полусотней кавалеристов ему дерзновенных казаков не сломить, он послал наместнику записку.

– Прошу прислать воинскую силу побольше. Ослушники укрылись в лесных «острожках», чтобы их разыскать, окружить и захватить, необходимы дополнительные силы. И далее:

– Уже и в Червленной и Стародубовской и других деревнях ходят шайки скопом и заговором, с дрекольем и палашами, у церкви бьют в набат и собирают мирские повальные сходы.

Наместник понимал, что медлить нельзя, надо посылать на усмирение казаков не менее трех сотен всадников с пушками. Но на дворе была непролазная осень, а впереди зима.

Решено было отложить это до весны.

А казаки в это время собирались в путь. Ближе к весне, когда сильнее начало пригревать солнце, когда днем уже сбегали ручьи, а ночью еще приморозивало, собрались на сход.

– Казаки, стар я стал, трудно уже атаманить, – обратился к казакам Щедра. – В дальний путь собираемся, и атаман нужен помоложе, – он посмотрел на своего сына Степана.

– Решайте, дело серьезное.

– А что решать? Степана изберем, казак отменный, службу познал сполна, – предложил кто-то.

– Щедрина в атаманы. Степана, – понеслось из уст собравшихся.

Степан вышел в центр. Снял шапку, перекрестился и поклонился на три стороны.

– Кто за? – спросил Щедра.

Громкое «любо» с поднятыми в руках шапками прокатилось по округе.

Здесь же назначили день отправления.

В назначенное время стали прибывать телеги. Их сгрудилось больше сотни. Собрались родичи уезжающих. Плач их, казалось, доходил до самого неба. На телеги грузились мешки с домашним скарбом, садились бабы с детьми. Полсотня казаков, холостяков, рысила неподалеку, на маленьких лохматых конях, в готовности сопровождать станичников.

Степан Щедрин, избранный совсем недавно атаманом, четко отдавал команды. Чем спокойнее и медленнее он говорил, тем торопливее бегали и суетились отъезжающие. Путь предстоял длинный, все нужно было захватить, ничего не забыть.

Большинство уезжающих вздыхали, что им не придется больше вернуться обратно. И только друзья Степана – Гладков, Курдюков – восторженно подбадривали земляков:

– Пусть теперь ловят нас, пусть догоняют. Не бывать на нас боярского хомута!

Ранним утром, когда солнце бросило первые розовые лучи, обоз тронулся. Длинный поезд растянулся по нераскатанной дороге. Родичи шли рядом с телегами, причитали, плакали, прощались, некоторые падали, потом отставали. Лошади, на которых ехала семья Степана Щедрина, тащили возок по размытой, исковерканной дороге через, казалось бы, непроходимую засеку, но проводники чутко находили тропу, обходы и пролазы.

Через несколько дней пути сумрачная чаща кончилась, и показалась прогалина. Потянулись кое-где засыпанные еще снегом равнины, деревни. Деревянные колеса телег раскатывались на поворотах. Лошади то шли шагом, то рысью догоняли передних. Возчики покрикивали на лошадей.

Степан ехал в середине обоза в крытом возке, обшитом рогожками, запряженном двумя конями. По бокам рысили по два караульщика с пищалями за плечами и с бердышами на поясе. За телегой шла его оседланная лошадь. Степан изредка отдавал распоряжения, и тогда конный стражник мчался либо в голову, либо в хвост обоза. В возке сидела его жена Настя в шабуре, туго подпоясанном красным кушаком. Голова ее была закутана так, что виднелись только черные глаза. На облучке сидел их пятнадцатилетний сын Федор.

– Но-но, – покрикивал он на лошадей, размахивая хворостиной.

Лошади потряхивали головами, но продолжали идти обычным шагом.

Иногда Настя начинала причитать:

– Потащил ты нас, Степан Андреевич, невесть куда. А по степи поедем, как бы татарва в полон не взяла.

– Нашего ерша еще не поймали, – шутил Степан.

– А ежеле поймают?

– Пусть сперва попотеют. Татары будут рыскать, когда трава подымется.

Обоз шел не останавливаясь.

– Потом отдохнем, – говорил Степан, – Подальше отойти надо.

Когда по пути встречались деревни, обоз огибал их лесными дорогами, чтобы никто не встретился.

– А то разблагостят, – говорил Степан.

В сторону от тропинок внутри леса нельзя было сделать и несколько шагов. Валежник, упавшие стволы деревьев лежали грудами, гнили. Новые поросли пышно выбивались между трухлявыми стволами и стояли непроходимой стеной.

Иногда леса кончались. В оврагах кое-где еще держался снег, а по равнине уже желтела прошлогодняя трава.

Дон, по-над которым они двигались к «переволоке»[14], набухал. Подтаявший лед темнел полыньями. Кое-где на берегу обнажились желтые песчаные прогалины.

Когда они добрались до Волги, десять стругов стояли рядом по берегу, на деревянных катках, и плотники во главе с Егором Бардошем, доканчивали работу, законопачивая пазы и заливая их смоляным варом.

Ждать пришлось недолго. Как только большой лес прошел, струги были спущены на воду, и рязанцы стали грузиться.

На первых стругах погрузились семейные казаки с бабами и детьми. На передней части они разослали сенники, мешки, тулупы, поставили свои сундуки. На других стругах погрузились остальные казаки. Скарба у них было немного. Выставили охрану и тронулись в путь.

Степан, не любивший оставаться без дела, присоединился к двум рулевым, которые под руководством Егора Бардоша управляли громадным веслом-потесью, сделанным из целой столетней сосны. Это весло служило рулем.

Волга в этот год, как никогда, сильно разлилась. Перед Астраханью она представляла из себя огромное озеро, среди которого островками едва угадывались крыши домов и верхушки деревьев.

Но струги шли вперед без весел, одним сплавом. Вверх тоже редкие суда проходили на веслах или под парусами.

В шестом часу поднялась буря, и струги поставили на якорь. К вечеру непогода усилилась. Волга бушевала, волны яростно бились о берега. Потоки дождя обрушились на струги. Казаки, проклиная татарский город, встретивший их дождем и бурей, дрогли, прикрываясь кто чем мог. Ходить было невозможно. Ветер сбивал с ног.