- -
- 100%
- +
– Добрые пажити! И сена вдосталь наготовить хватит, – молвил Добрыня. – Вон и бережок.
Ивняк оборвался, взорам предстало русло. Владимир круто повернул к реке. Густая, сочная трава доходила коню до брюха. Князь спешился, притопнул ногой. Почва была сухой, твёрдой. Берег нависал над рекой обрывчиком аршина полтора высотой. Шедший сзади Добрыня нашёл спуск, протоптанный степными обитателями, спустился к воде, сняв шапку, умылся.
– Эх, хороша водичка! – охладив лицо, шею, испив из пригоршней, повернул к князю улыбающееся лицо. Отжав бороду, взобрался на бережок, встал рядом.
Стугна плавно несла тёмно-зелёные воды Днепру-батюшке. Мелкие дремотные волны россыпью множества зеркалец возвращали солнечный свет в пространство. Противоположный берег, отстоявший в саженях ста, зарос широколистым рогозом, ольшаником. Справа бурные вешние воды образовали полукруглую заводь, покрытую у берега мелкой ряской. У торчащей из воды коряги мелководье поросло осокой. Вода у коряги забурлила, из волн выскочили и, пролетев по одному-два вершка в воздухе, упали назад несколько серебристых рыбёшек. Добрыня гикнул, потёр ладони.
– Окунь мальков гоняет. Сейчас занаряжу гридней, ушицу изладим, – обернувшись назад, крикнул: – Эй, уноты, у кого поплескаться охота есть?
Через несколько минут десяток гридней, раздевшись до исподних портов и оттого потерявших воинственность и превратившихся в обыкновенных парней, лезли с бродцами в воду. Парни сталкивали друг друга в глубину, брызгались, весело гоготали. Сотник с тронутой сединой бородой покрикивал:
– Эй, лоботрясы! Вам только квакуш ловить! Кого орёте! Всю рыбу распугаете. Куда всем гамузом прётесь? По двое на сторону становитесь.
Владимиру захотелось забыть о своём высоком чине, с такими же бессвязными кликами кинуться в воду, вдосталь накупаться, махнуть на тот берег. Но князь сдержал отроческий порыв – забава успеется. Давеча уй мимоходом, не задумываясь, про травы сказал. Обычная заметка кольнула князя. Сам ни про какие пажити, сена и не подумал. В памяти держалась давнишняя беседа. Расхаживал уй по горнице, глаголил назидательно, как бестолковому отроку:
– Ты теперь великий князь, Землёй владеешь. Помни же, Землёй владеть – значит не только подати собирать. Подати собрать – варяга пошли, тот всё выколотит. Землёй владеть – жизнь на ней устраивать. На Земле не только бояре да дружина живёт. Про всех должен помнить: и про смердов, и про гостей, и про мастеров, что кожи мнут, горшки лепят, кузнь куют. От них прибыток. Будешь о них помнить – и они тебя возлюбят, и Земля крепка будет.
Теперь уй уже не говорил с ним так, но подсказывал. И подсказки те не всегда Владимиру по нраву были.
Добрыня уже тянул за рукав.
* * *Воевода с князем отошли вглубь берега саженей триста. Далеко впереди маячили дозоры, в реке гомонили свободные от службы гридни. Воевода остановился первым, прищурившись, огляделся, притопнул правой ногой.
– Тут и поставим детинец. Большой не надо, саженей по сто на сторону. Посады тоже городницами и вежами огородим, места-то неспокойные. А знаешь, – упёр руки в боки, смотрел с хитринкой, – назначь-ка воеводой не боярина родовитого, а поставь-ка Огнеяра. Мужик толковый, скотницы свои набивать не станет, тебе будет служить, смолоду так приучен. В ратном деле всё превзошёл: и всякий бой, и как города берут, и как боронят, всё ведает. И места ему знакомые. Дружину держать будет крепко. Положиться на него можно, я к нему добре пригляделся.
Владимир безразлично пожал плечами, привыкнув доверяться ую.
– Я не против. Огнеяр так Огнеяр.
Добрыня, сложив ладони раструбом, кликнул кмета.
Сообщение о неожиданном возвышении никак не отразилось на задубелом лице старого вояки.
– Вернёмся в Киев – дам тебе дружину в тысячу кметов, весь полон, что ныне пригнали. Обоз собирай и выезжай тотчас же. Зимовать тут будешь, времени не теряй, – подытожил князь.
– Как городок-то назовёшь? – спросил уй, сам же и подсказал: – Назови-ка Владимиром.
Князь подумал, качнул головой.
– Нет. Дойдёт очередь и до Владимира. Пока пускай так останется.
– Как же без названия? – развёл руками Добрыня. – Тогда прозовём Огнеяров городок. После по-настоящему назовёшь.
* * *Киев встретил князя ухмылками: «Радимичи от волчьего хвоста бегают!» Поджидали радимичи княжьего воеводу на реке Пищане. Готовились, готовились, а узрели дружину – и бранный пыл их угас. Дружина только к сече изготовилась, а радимичи уж спины показали, разбежались кто куда. Воевода в Киев не вернулся: остался княжью волю исполнять, ловил по лесам бунтовщиков.
Глава 7
1
Заревские дни короче, ночи темнее. Сидел Добрыня за дубовым столом в особой горнице, что приспособил для ночных бдений в белгородском тереме.
Любил Добрыня детище своё – Белгород. Поставил город на берегу Ирпеня. И хоть всё здесь говорило о Древлянской земле, стоял Белгород не на западном, а на восточном, Полянском берегу. В Киеве жили и варяги, противные Добрыне, и тайные сторонники ушедшего в Навь Ярополка. В Белгороде не было ни одного варяга, а дружину Добрыня набрал из любых сердцу новгородцев и родных древлян. И знак в Белгороде был Дажьбогов, древлянский – красно солнышко на синем небе. В Белгороде же Добрыня поселил любимую жену свою – Любомилу Микуличну. В Киеве жила дочь свейского конунга Эрика Сегерсела, женитьба на которой была вынужденной, ради закрепления мира со свеями, когда пришлось оставить Новгород и искать пристанища за пределами Руськой земли. В Новгороде жила третья, из боярышень, – Ростислава. Приезжая в Белгород, днём Добрыня наблюдал, проверял строительство укреплений, валов, коих не было даже в Киеве, а вечером удалялся в светёлку.
На столе – свитки из пергамента, берёсты, писала, изогнутые, прямые, с волчьими головами, ящерами, вощёные дощечки, исписанные и чистые, поставец с тремя свечами.
Таким Добрыню никто не знал. Знали отчаянного рубаку, выпивоху, в которого меды льются, как в дырявую бочку. Ведом был разухабистый гусельник и песенник, певавший старины о молодом князе Годиновиче и его невесте, об удалом гусельнике Садко, а то заводившем срамные песни, от коих сообедники с хохоту покатывались. Добрыня же, старательно выводивший греческие письмена на вощёной дощечке, заучивавший на память слова чужого языка, никому ведом не был. Греческому языку воеводу учил уже зрелый годами, но ещё не старый волхв Ставк. Ходил Ставк с гостями в Царьград, в Корсунь, на Дунай, в Болгарию. Привёз домой книги с тяжёлыми пергаментными листами в деревянных досках. В Царьграде любознательный волхв стал обладателем еллинской премудрости, приобрёл размышления христианского любомудра Кирилла о правой греческой вере. Да вот беда, вся та премудрость писана на греческом языке.
– На что тебе всё? – допытывался воевода. – Твоё дело требы творить, возле костра плясать, – хохотнул: – По воронам о будущем гадать.
Ставк тоже усмехнулся.
– То пустое. Что ж мы, нешто медведи, из своей едомы и носа не высунем? Человек про всё ведать должен, и про чужую веру тоже. Как иные народы поймёшь, не ведая их обычаев?
– Так спроси попов. Вона их сколько в Киеве развелось.
– Я как проведаю, правду станут попы глаголить или лжу? Попы разные, те с Корсуня, те с Царьграда, те с Дуная, все по-разному про свою веру толкуют. Самому всё проведать надобно.
– Так научи и меня. Я тоже хочу всё знать.
– А сдюжишь ли, воевода? Не везде сила нужна, где уменье, а где терпенье надобны.
– Ништо. Я не только меды умею пить.
Взялся Ставк учить воеводу книжной учёности. Да ведь, как бы ни учил, учёность из своей головы не перельёт. Без трудов, бдений ночных премудрость не осилишь. Потому сидел Добрыня при свечах за полночь, ибо хотел понять государственную науку сам, а не с чужих слов. Понять самому и князя и научить. Времени постигать еллинскую премудрость князь никак не сыщет, ускакал ныне в Предславино.
2
Тяжело даётся грамота зрелому мужу. Голова наполнилась туманом, окуталась мороком. Добрыня встал, открыл косящатое окно, вдохнул прохладный воздух. Небо вызвездило. Словно в громадной, необъятной корчинице посыпались искры от раскалённого добела железа, взметнулись кверху, да так и застыли в неподвижности. От сквозняка пламя свечей заколебалось, но воевода оставил окно открытым. Голова устала, переключилась на иные думы, привычные.
* * *Тринадцать лет минуло, как дал воевода князю Святославу роту, беречь и растить чадо его, быть ему мудрым советчиком и верным защитником. То же и сестре своей, Мале, обещал.
А за одиннадцать лет перед тем, дал слово отцу своему, Малу, бывшему князю древлянскому, в недавнем прошлом любечскому узнику Малку, ежели родится у Малы сын, взрастить из него князя-пастуха, а не князя-волка. Мудр был Мал, знал наперёд: не придётся воинственному Святославу учить сыновей уму-разуму, кому и поручить заботы о чаде своём, как не родичу, жениному брату. Тогда, перед свадьбой Малы и Святослава, спросил Добрыня у отца, знал ли тот, что так будет. Бывший древлянский князь, а ныне киевский боярин, ответил:
– Ведал. О том с княгиней Ольгой сговорено было. Княгиня слово держит.
Вскоре после свадьбы дочери с великим киевским князем уехал старый боярин Мал в село Добрыничи, там и кончил свой век. Лишним он был в Киеве. Его-то и из Любечского узилища призвали в Киев, ибо не с руки было великому князю жениться на безродной. Но перед отъездом вёл долгие беседы с сыном. Поведал о своих любечских размышлениях. Думы те были о Руськой земле, как сделать её неприступной для врагов, доброй матерью для своих обитателей. Не волками, рыщущими по Земле в поисках добычи, должны быть князья, но добрыми пастухами. Варяги хороши для брани, но не для государственных дел. Ибо варягу всё едино, что русич, что печенег, что ромей. Варяга собственная выгода заботит, а не устройство Земли. Благоденствие же Земле даёт не добыча с походов, зависит оно от смердов, ремесленников, гостей. Потому нельзя брать с них лишнее, а лишь то, что потребно для устройства Земли. Древлянская земля восстала против князя Игоря, ибо был тот князем-волком и преступил законы. То хорошо поняла мудрая Ольга. И о том говорил бывший древлянский князь, живший в глубине Земли, не защищена Русь от печенежских набегов, и надобно ставить заслоны на пути хищников. Потому жить владетели Земли должны в непрестанных трудах и заботах. Ибо владеть Землёй – значит устраивать её. Ещё отец учил: стал владетелем Руськой земли – забудь, чья кровь течёт в твоих жилах – варяжская, печенежская, ромейская, чешская, ибо с этой поры ты – русич. Коли русич, славь руських богов, более всех Дажьбога. Говорил то отец не по-пустому. Мать Добрыни перед тем как стать древлянской княгиней, была чешской княжной. Перуна отец называл варяжским богом, который благоволит к тем, кто живёт бранью. Прав отец оказался. Не помог Перун Святославу, а помог Свенельду. Святослав был русичем, Свенельд же – варягом. Мысль эта крепко засела в Добрыниной голове.
Сам Добрыня занимал в то время положение в Киеве выше отцовского. Отец уходил в тень, сын возвышался.
Сев на коня, Добрыня через год ходил в старших Святославовых дружинниках, а вскоре стал боярином. Не всем нравилось скорое возвышение княжьего милостника. Свенельдовы приспешники втайне злобствовали, но поделать ничего не могли. Добрыня пришёлся по сердцу великому князю. Своё место Добрыня занимал не по родовитости, а благодаря уму, прозорливости, сноровке к ратному делу. Уверен был Добрыня, не отправь его Святослав в Новгород, а оставь при себе, был бы жив по сей день. Ибо не верил Добрыня Свенельду, разгадал бы его ковы. Как он мог верить человеку, требовавшему смерти ему, десятилетнему княжичу.
Давно нет на белом свете ни Святослава, ни Малы. Святослава сгубили печенеги, последняя жена его не на много лет пережила супруга. После вокняжения Ярополка, во всём потакавшего варягам, что явилось причиной нелюбви к нему киян, уехала Мала в дарованное ей сельцо. В первую же зиму простыла и сгорела в седмицу. Не дождалась сестра сына, не видела, как дитя её займёт киевский столец и возвысится над всеми русичами.
Преданность уя державному племяннику на многом была замешана. Не только кровные узы, верность данной когда-то роте, память о преждевременно ушедшей сестре слагали привязанность. Широк Добрыня был не только в веселии. Боярин-вотчинник, коий лишь о своей скотнице да корысти помышляет, из Добрыни не получился бы. Да и не желал Добрыня вотчин. Жизнь скопидома была противна Святославову дружиннику, иное лежало у него на душе. Сел Владимир на киевский столец, и вся Русь, от Ладоги до Олешья, от Буга до неведомого Симова предела, сошлась для Добрыни на нём. Помнил Добрыня мечту Святослава сделать Русь не только соперницей, но и превзойти самою Империю. Что добре великому киевскому князю, то добре и всей Земле, так мыслил воевода. Но и иное ведал. Князь крепок Землёй, народом, что на Земле живёт. Захиреет Земля – не помогут князю ни дружина, ни меч. Ни у кого в почёте не будет, ни перед кем не устоит. Но и людиям надобен мудрый князь, не бражник, не пустоголовый кочеток-забияка, чтоб Землёй владел, а не только дани собирал. Не раз вспоминал Добрыня княгиню Ольгу. В самом начале своего киевского житья, когда выгребал конский навоз из конюшен, в лютый мороз, выжимавший у отрока слёзы из глаз, отворял-затворял ворота, крепко ненавидел княгиню. Потом, став дружинником, боярином, после бесед с отцом, подивился мудрости псковской княжны, волею судеб ставшей великой княгиней, правительницей Руськой земли.
Когда пал Искоростень, дружина Игорева, а паче всех Свенельд с варягами требовали смерти и князя Мала, и семейства его, и бояр, и мужей, и дружины. Но княгиня поступила по-своему, смерти предала лишь исполнителей казни своего престарелого супруга, более не пролила ни капли крови. Убедил великую княгиню древлянский князь – Игорь преступил законы Руськой земли и был неправ, прольёт княгиня из мести кровь – навеки древляне станут врагами Киеву. Разве такое надобно Руси?
Приведя древлян к повиновению, княгиня свершила то, что добивался поверженный противник её, что сама уразумела. Объехала Землю, назначила не обидную виру, велела поставить погосты, где собирать ту виру. Более не посылала на полюдье алчных варягов, противных всякому русичу. Но всё порушил по наущению Свенельда внук её, Ярополк. Снова, словно в завоёванной стране, бесчинствовали на Руськой земле варяги. Теперь руками Владимира Добрыня восстанавливал правду.
Без знания, как Землю устраивать, много схочется, да мало сможется. Читал Добрыня сказы о княгине Ольге, перечитывал писанные мудрой княгиней «Наставления о володении Землёй», желалось и еллинскую мудрость одолеть. Читая сказы о наказании древлян, хмыкал, то для назидания писано. А уж как княгиня воробьями да голубями Искоростень сожгла, вовсе смеялся. Кто ж такому поверит, разве дитя малое. Ну-ка, привяжи человеку на спину пук соломы да подожги, нешто домой прятаться побежит? От боли с ума сойдёт, вопить да по земле кататься примется. Хотелось Добрыне через Владимира Русь укрепить, а через Русь – князя. Для того постоянно при князе надобно пребывать, чтоб шагу без советчика князь-повеса не мог ступить.
3
В кого пошёл Владимир? Иной раз, глядя в глаза сыновца, что синевой соперничали с кресеньским небом, виделась воеводе сестра. Те же сочные губы, румяные щёки. Но Мала была тиха, ласкова, жалостлива. Владимир же скорей коня пожалеет, чем человека. Поит-кормит убогих, блудниц своих щедро одаривает, а всякую обиду помнит, слово кто поперёк скажет, враз вспыхивает. За поносные слова глупой княжны извёл всю семью полоцких князей. Про сказанные в горячке слова пять лет помнил, месть вынашивал. Ведь не все жёны и девы по своей воле с князем в блуд вступают. Да князь на то внимание не обращает, похоть свою выше чужих судеб ставит. Про мать свою никогда и не вспомнит, где могила её, знать не знает, ведать не ведает. Видно, стыдится матери своей. Обличьем же в отца пошёл. И лоб такой же широкий, и подбородок твёрдый. Хоть и бороду носит, да уй с малолетства помнит. Упрям, как отец и бабка. Но отец был прямой, ков не чинил, в теремах не засиживался, седмицами не пировал. Княгиня Ольга Землёй владела, как мудрой княгине подобает, а внука на то подталкивать надобно. Хотеть – многое хочет, да веселия да блуд не дают исполнять задуманное. Неужто в другого деда, князя Игоря, пошёл? Но князя Игоря Добрыня не знал.
* * *Князь Святослав желал из всех славянских земель, племён построить единую державу, возвысившуюся над Империей. Не удалось то князю, и голову сложил, и дела его прахом пошли. Хазар разгромил, так теперь печенеги Руськую землю зорят. Степь, что раскинулась за Доном, за Волгой, словно кощьное царство, вновь и вновь рождает злые, пекельные силы, питающиеся плотью и кровью Руськой земли. Князь Святослав желал сотворить необъятную державу, воевода Добрыня хочет сбить Руськую землю в единое великое княжество, чтобы все русичи видели в киевском князе своего великого князя. Нужна новая единая Правда, уставы нужны княжеские, чтобы людие по княжеской правде жили, за каждую провинность наказание знали. Нынешняя Руськая Правда пришла из досюльщины. Неведомо когда и кем писана, при вещем Ольге, или ещё ранее, при Кие или Словене. В Киеве так толкуют, в Новгороде – по-своему. Уставы нужны, чтоб бояр попридержать. Всяк вотчинник норовит вольных смердов не только в закупов, сирот, а в обелей обратить. Смерд прост, боярских ков не ведает, оглянуться не успеет – из закупов в обеля обратился. Какая выгода Земле, князю от боярского обеля? В княжьих уставах надобно так правду изложить, чтобы боярин со смердом ряд без обмана ставил. И уставы нужны, и единый бог для всей Руси нужен. Все русичи должны того же бога чтить, что и князь. Бог должен людинов наставлять князю повиноваться. Бог на небе, великий князь на земле. Не выходит того с Перуном. Князь, дружина превыше всех богов Перуна чтят, людины себя Дажьбоговыми внуками рекут. Упрямые новгородцы Рода забыть не могут. Главное же, не учит Перун покорности князю. Волхвы не князю помощники, смутьянам потатчики, чуть что, грозят князю вече кликнуть. Советчики князю – старшая дружина, то его опора. Дружина за князя стоит, а не корысть свою ищет. Христианский бог учит людий князьям, басилевсам во всём повиноваться, за грехи сам с них спросит. Не тёмных, корыстных людишек дело грехи княжьи разбирать.
В глубине души, вовне того не показывал, Добрыня сам не к Перуну, а к Дажьбогу был расположен, в малолетстве так приучили. Может, ещё и поэтому не ладилось с Перуном, как было задумано.
* * *«После Софии, есть такая церква в Царьграде, срам смотреть на наши святилища, капи, топором рубленные, дымом закопчённые, дубы с кабаньими мордами. Хоть и тяжко говорить такое, да так оно есть», – так рек волхв Ставк. Может, и правда то, да князь Святослав верно поступил, что мать не послушал. Пустил бы ромейских попов на Руськую землю, и не Киев, а Константинополь Русью владел. По ромейским законам Русь бы зажила. Не понятна христианская вера, Бог один, а славят его всяк по-своему, да режут друг дружку за веру почём зря. У русичей так не принято, из-за богов друг дружку резать, предавать мучительству.
– В Византии, – рассказывал волхв, – попы правят службу по-гречески. В Чехии, и в Болгарии – по-славянски, латиняне – по-латыньски. Греческий и латыньский языки русичам непонятны, им своя вера нужна.
Много историй ведал непоседливый, объятый любостранствием волхв. Сказывал про древний еллинский город Афины. Управляло теми Афинами вече. Афинские людины выбирали посадников, воевод, тысяцких сроком на год. Жили хорошо, в достатке, враги их боялись и уважали. Афинские бояре о корысти своей пеклись, стали ковы чинить, людинов за злато подкупали, чтобы те на вече кричали, что боярину надобно. Перессорились меж собой афинские жители, пошли у них свары да раздоры. Пришли враги и побили их, дань наложили, даже городницы велели срыть. У врагов другой закон был, не вече, а цари у них управляли.
– Вот и я о том толкую, – обрадовался Добрыня нечаянной поддержке своим мыслям. – Не вече, но князь должен Землёй править.
Ставк горько усмехнулся.
– В Византии басилевс – автократор, что есть самодержец. Бог – пантократор, что есть вседержитель. Да разве ж ромейские земли устроены? С половины мира золото, добро всякое в Византию течёт. Видел бы ты, чем питают себя ромейские простецы. На Руси такое только шелудивые, бездомные псы станут есть. Слыхивал, как да о чём на купищах, на вече людины толкуют?
Добрыня хмыкнул.
– Да уж.
– А в Царьграде за такие речи с живых людей кожу сдирают, тело крючьями рвут, в медном быке живьём жарят. По всей ромейской земле стон от непомерных податей стоит. Везде послухи, среди простецов – послухи, и среди бояр, и среди гостей. Только нанятой дружиной да страхом перед мучительством басилевс держится. Чуток ослабнет, тотчас сбрасывают, а на его место другой садится. Обещает много, да делает всё то же. Нешто хочешь такой закон на Руси установить?
– Нет, Руси того не надобно. На одном страхе Землю не устроить, – помял пятернёй лоб, спросил: – Ты столь земель прошёл, свитков, грамот прочёл. Так скажи – кто править на Руси должен, вече или князь, как Землю устроить?
Ставк усмехнулся ещё горше.
– Не знаю.
4
Воевода кликнул челядина, велел принести кислого грушевого кваса с ледника. Босой лохматый парень с опухшим со сна лицом долго таращил глаза на Добрыню, не понимая, что от него требует неугомонный воевода. Добрыня вразумил затрещиной, отрок тотчас в ум вошёл, кинулся бегом исполнять приказанное.
Испил воевода холодного кваса, пошептал слова чужие. Опять отвлёкся.
Верно присоветовал князю воеводой в новом городке Огнеяра поставить. Не ошибся в кмете, и то радовало. Иной раз век знаешь человека, верный до могилы, не продаст, не предаст. А почует тот верный человек выгоду, славу – и совсем в ином обличье предстаёт. Советовал Огнеяра поставить главным на строительстве городка, а втайне всё же опасался. Из простых кметов да в воеводы, возгордится человек… Но нет, Святославов рубака остался верен себе.
Ушли обозы на Стугну. Новоиспечённый воевода не стал бражничать да пировать по случаю своего возвышения. Стало быть, видел в том не корысть для себя, а большую заботу. На следующий же день по возвращении в Киев взялся за дела. Сам людей проверял. Всяких ремёсел люди на строительстве потребны – дровосеки и землекопы, плотники и печники, кормильцы и ковачи. С первым обозом сам поехал выбрать место для землянок под временное жильё, указать, где дроводель устроить. Вернулся в Киев, опять трудами занялся. Всё проверял: и коней, и лопаты, и тупицы, и топоры, и конскую упряжь, всё, что на строительстве потребно. Княжьи дворские, ключники поначалу не шибко признавали нового воеводу, подчинялись нехотя. Огнеяру недосуг было ждать, пока те почешутся. Пожалился князю – волю его не сможет из-за лежебок исполнить. Позвал князь вечером старшую дружину на пир, при всех повесил Огнеяру на шею золотую гривну. Пошевеливаться дворские стали, новый воевода, что не по нём, и затрещиной мог взбодрить, а рука, привыкшая к рубке, тяжелёхонькой бывала. Только отправив последний обоз с припасами: мукой, солодом, крупами, всяким овощем и скотиной для прокорма, выставил Огнеяр старым дружкам меды да пиво. Похмелялись без него.
Внешне Огнеяр не изменился. Лишь синий коц с большой медной запоной на плече появился на бывшем кмете. Да пользуясь случаем, выбрал в княжьей оружейнице новую бронь и меч. Меч взял не тяжёлый, крыжатый, а однолезвийный, с закруглённым навершием и подогнутыми усами перекрестия, работы новгородского мастера.
Умел Добрыня людей подбирать. Грамоту бы теперь греческую осилить да государственную премудрость превзойти.
И опять мысли к богам возвращались. Как без крепкого бога печенегов бить? От князя Святослава Перун отвернулся и помог печенегам. Печенеги хитры, всякое лето ждёшь их набега. Как же с ними бороться, если на главного бога нет надежды? Не Макошь же на помощь призывать! Дажьбог – покровитель древлян, и поляне зовут себя дажьбоговыми внуками. Новгородцы покровителем считают Хорса, Рода славят, хотя и Перуна и Дажьбога признают. Покровительница смолян – Макошь. Сделать покровителем всей Руськой земли Дажьбога – надобно будет переносить столец великого князя в Овруч, признать покровителем Рода ли, Хорса – ехать великому князю в Новгород. Ибо жить великий князь должен там, где вотчина небесного покровителя. Но согласятся ли на то дреговичи, поляне, радимичи, сиверцы? Киев-то все признают, не начнётся ли распря? Не окрестить ли русичей, не призвать ли на Русь Христа? Христос для всех племён одинаков. Но не лежала Добрынина душа к богу, из-за которого люди льют кровь, предают друг друга жестокому мучительству. Но и без единого бога, которого бы почитали все русичи, не устроить Русь. Как на брань, на врагов идти без надёжного покровителя?